Загрузка...



  • ЖИЗНЬ СОБАЧЬЯ
  • ХОЗЯИН УШЕЛ НА ВОЙНУ
  • 1. РАССТАВАНИЕ
  • 2. ОХОТА ПО ЧЕРНОТРОПУ
  • 3. ДЕД ЕГОР
  • 4. ПАДЕНИЕ
  • 5. РАЗНЫЕ ЛЮДИ — РАЗНЫЕ ЗНАКОМСТВА
  • 6. ДВА ПРЕСТУПЛЕНИЯ
  • 7. СЧАСТЬЕ
  • НА УТИНОМ ПЕРЕЛЕТЕ
  • МЕЧТА ДЕТСТВА
  • ЗВЕНО ЦЕПИ
  • ПРИВЕТ ИЗ РОДНЫХ МЕСТ
  • ИСПЫТАНИЕ НА ЗЛОБНОСТЬ
  • ОДИН ДЕНЬ ИЗ ЖИЗНИ СОБАКИ
  • ДИАНА-ОХОТНИЦА
  • ЭРМУТСКИЙ ТРЕУГОЛЬНИК
  • ИВАН ИВАНОВИЧ БЫЛ ОДИНОК И СЧАСТЛИВ.
  • НИНА ВАСИЛЬЕВНА БЫЛА НЕОДИНОКА И СЧАСТЛИВА.
  • ТЕТЯ ДАША БЫЛА ОДИНОКА И НЕСЧАСТЛИВА.
  • ТАЙНА, О КОТОРОЙ ЗНАЕМ ТОЛЬКО МЫ С ВАМИ.
  • ДЖОН ЭРХАРД КОПАНИ (Собачья жизнь в годы перестройки)
  • НЕУЛЫБЧИВАЯ МАРИЯ ВАСИЛЬЕВНА
  • МУДРОЕ РЕШЕНИЕ
  • ВЕРНОЕ СЕРДЦЕ ТОММИ
  • БАБА МАНЯ И ШАРИК
  • ТИГРА ПОЛОСАТАЯ
  • КАК ВОСПИТАТЬ ХОЗЯЙКУ (Практическое руководство для молодой собаки)
  • ЖИЗНЬ КОШАЧЬЯ
  • БАРОН
  • НАША МУРКА
  • БЕССТРАШНЫЙ МУРЗИК
  • КОТ БАСЬКА
  • МАМА ВАСЯ
  • Рассказы

    ЖИЗНЬ СОБАЧЬЯ

    Елене — жене моей, горячо любимой, посвящаю…



    ХОЗЯИН УШЕЛ НА ВОЙНУ

    1. РАССТАВАНИЕ

    Солнце было в зените и жгло нещадно. Деревья стояли, уныло опустив листья, и не давали тени. В дальнем углу двора от кучи навоза маревом поднимались испарения. Куры, словно дохлые, лежали в пыли на боку, воробьи сидели на заборе поблизости от старого тазика, из которого, не торопясь, став на его край лапами, лакала белая с желтыми пятнами кошка.

    Воробьи шумно осуждали ее неторопливость, но слететь с забора боялись. Кошка несколько раз отрывалась от воды, нервно подергивала шкурой на спине, изгибала хвост, аккуратно облизывалась и принималась лакать снова. Воробьи, конечно же, ее интересовали, хотя она старалась не подавать вида. Но то ли ей сегодня лень было гоняться за ними, то ли она понимала, что в такую жару точного прыжка не получится, поэтому отошла от тазика, остановилась, отряхнула лапы, скосила глаза на забор и не спеша направилась к открытой двери сарая.

    Воробьи тут же овладели тазиком и подняли такой галдеж, что разбудили еще одного обитателя двора — собаку, которая подняла из вырытой у конуры ямы крупную голову с висячими ушами, внимательно осмотрела весь двор, зевнула, обнажая желтые клыки, пошевелилась, устраиваясь поудобнее, и было снова прикрыла глаза, как вдруг вскочила. Теперь ее было видно всю — темную, почти черную спину и рыжие подпалины на брюхе и лапах. Собака застучала хвостом по стене конуры, запрыгнула на крыльцо и всем телом потянулась к двери. Дверь открылась, и на крыльце появился хозяин. Но собака не бросилась к нему, не стала ластиться. Наоборот, она отступила в сторону и встревоженными глазами проводила его с крыльца.

    Хозяин повел себя странно: обошел двор, поднял вилы, воткнул их в кучу навоза, отошел, потом вернулся, тщательно очистил вилы щепкой и отнес к сараю. Прошел вдоль забора, остановился у ворот, вернулся опять к сараю.

    Необъяснимая тревога толкнула собаку к хозяину. Она подбежала, ткнулась носом в его безвольно опущенную руку, потерлась боком о ногу. И он присел на корточки, обнял ее за шею, прислонился щекой к морде. Потом что-то пробормотал извиняющимся тоном, потрепал по загривку, снова наклонился, притянул к себе, поцеловал в морду и ушел в дом.

    Собака поднялась на крыльцо, обнюхала следы хозяина и улеглась тут же, далеко высунув от жары язык. Ей бы лучше лежать сейчас в прохладной яме у конуры, но беспокойство уже не отпускало, и она сторожила хозяина у двери.

    Через некоторое время на крыльцо вышла хозяйка с миской, из которой пахло мясным супом. Хозяйка подошла к конуре и уже оттуда позвала каким-то сдавленным голосом:

    — Найда, ко мне! Ко мне!

    Собака, услыхав свое имя, начала спускаться с крыльца, но тут же вернулась и, уткнув нос в створ двери, сильно втянула в себя воздух — хозяин был здесь.

    — Ко мне, Найда! Ко мне! — строже приказала хозяйка, и Найда неохотно подчинилась.

    Она подошла к миске, обнюхала ее и стала лакать, то и дело оглядываясь на дверь. Почувствовав на шее ошейник, собака перестала лакать и рванулась, но хозяйка уже достала ржавую цепь, щелкнул карабин…

    Тонко и жалобно заскулила Найда. Заметалась, громыхнула цепью, сильно ее натягивая. Вскоре на крыльцо вышли все — хозяин, хозяйка и старая бабка — мать хозяйки. Выглядели они странно сегодня. Хозяйка и бабка плакали. Хозяин с заплечным мешком был тоже печален. Они пошли к воротам. Чтобы обратить на себя внимание, собака гавкнула негромко. Хозяин вернулся, погладил ее, и она притихла от этой ласки.

    С улицы донеслись возбужденные голоса, заиграла гармошка, заскрипели колеса подвод, и хозяин заспешил, больше ни разу не оглянувшись. Собака завизжала отчаянно, потом громко, требовательно залаяла. Но никто не прикрикнул на нее, не подошел, не успокоил. Найда хватала ржавую цепь зубами, грызла ее исступленно, роняя на землю кровавую пену, но цепь держала крепко. Странное поведение хозяина объясняется какой-то бедой, так понимала Найда. Она хотела мчаться к нему на помощь. И изнывала в борьбе с неумолимой цепью. Стараясь сбросить ошейник, она стала пятиться назад. Боль резанула уши. Найда опрокинулась на спину, но тут же вскочила, обнюхала ступени крыльца и, взяв след хозяина, бросилась на улицу.

    Навстречу ей шли люди, среди которых были и хозяйка и бабка. Но хозяина не было, и собака побежала дальше, не обращая внимания на крики хозяйки.

    Она прибежала на станцию, и тут, на перроне, след хозяина пропал. Найда вернулась немного назад, вновь нашла запах хозяина и вновь, дойдя до металлических рельсов, потеряла. Она делала и делала круги, то расширяя их, то сужая, не замечая пинков прохожих, даже не огрызаясь. Да, след хозяина пропал. Это было так страшно, что собака села прямо посредине заплеванного перрона и завыла.

    На нее кричали, в нее бросали камнями. И лишь один старик подошел, погладил, сказал печально:

    — Ничего не поделаешь, псина, — война!

    От этой ласки, от слов, которые она не поняла, но которые были произнесены с искренней жалостью, у собаки проснулась надежда — вдруг хозяин дома. И она помчалась изо всех сил домой, распугивая блаженствовавших в дорожной пыли кур.

    Но и дома хозяина не оказалось. И Найда бросилась искать его по деревне.

    Ночью, усталая и растерянная, она жутко выла, и ей вторили все деревенские псы.

    2. ОХОТА ПО ЧЕРНОТРОПУ

    После того, как пропал хозяин, Найда долго не находила себе места. Ничего не ела. По ночам выла. Бока ее ввалились. Шерсть, еще не полностью вылинявшая, свалялась и торчала клочьями. Собака искала хозяина. Она искала его во всех тех местах, где они когда-то вместе бывали. Каждый раз она начинала с крыльца. Крыльцо еще хранило слабый запах. Этот запах снова и снова толкал Найду на поиски. Ведь хозяин был с ней всегда. Каждый день, каждый час он был где-то рядом и вдруг исчез.

    С каждым днем запах становился слабее. Однажды утром прошел теплый короткий дождь и окончательно смыл все следы и запахи. Только из сеней еще немного пахло хозяином. Ночью, когда особенно ярко сияла луна, собакой овладевала непонятная хандра. Она садилась посреди двора, задирала морду кверху. Выла долго, пока не прогоняли.

    Приближалась зима. Уже мочили иссохшую землю осенние нудные дожди. Уже день стал заметно короче, ночи холоднее. Найда покрылась густой шерстью с подшерстком. Она тоже готовилась к зиме. Потому что скоро, вот-вот, как каждый год, наступит время охоты по чернотропу.

    И время это пришло. Весь день было пасмурно, сыро, а к вечеру внезапно похолодало, небо вызвездилось, и ударил легкий морозец. Он тонкой корочкой покрыл лужи, подсушил тропки, посеребрил инеем сухую траву и оставшийся на деревьях редкий лист, обострил запахи. Беспокойство овладело Найдой. Что-то должно произойти сегодня, как происходило каждый год в это время. Собака была полна сил, и силы копились именно к этому дню…

    Перед рассветом Найда вылезла из конуры, прошлась по двору, разминая мышцы, и уселась на верхней ступеньке крыльца, нетерпеливо поглядывая на дверь. Но никто не выходил из дома. Тогда Найда подняла морду к ярко блестевшим звездам и неистово залаяла.

    — Чтоб ты подохла, окаянная! — дверь открылась, бабка ударила собаку ухватом, сталкивая ее с крыльца.

    Собака, прихрамывая, отбежала в сторону и присела. Из дверей вылетел ухват, гулко ударился о мерзлую землю, и собака медленно пошла со двора. Вышла на пустынную улицу, перешла на другую сторону, к забору. Долго ковырялась в кустах, принюхиваясь и морщась от свежего запаха землеройки. Потом выбежала за околицу и села прямо на дороге, вглядываясь вперед.

    Звезды гасли, недалекий лес из черного стал серым, белыми пятнами проглядывал иней… Вот оно, самое время!

    Найда уже сделала несколько шагов в сторону леса, но вдруг повернулась и потрусила назад — к дому. Потом помчалась изо всех сил. С ходу перемахнула через ограду и заскочила на крыльцо — нет никого! Нет хозяина! И тогда она решилась. Снова прыжок через забор и галопом через поле. Не успела она добежать до первых кустов, как в нос шибануло лисьим запахом — сильным, нестерпимым. И Найда, вытянувшись в струнку, пошла сбочь следа, пофыркивая, чтобы прочистить ноздри и проверить надежность запаха. Все было как всегда, как раньше — с хозяином, и она, разгоря-ченная, страстно заголосила на все поле, на весь лес, извещая о начале охоты, о начале зимы. Она лаяла, задыхаясь от азарта, и мчалась изо всех сил, набирая скорость, верхним чутьем угадывая направление следа.

    Огненно-рыжая лиса, почуяв погоню, пошла кругами, делая неожиданные прыжки и повороты.

    Собака шла уже третьим кругом, когда впереди гулко ударил выстрел, и она, перемахнув кусты, увидела человека с ружьем, а рядом с ним бьющийся рыжий пушистый ком. Это был не хозяин, но из ружья этого человека так сладко тянуло порохом, что Найда подбежала без опаски и завиляла хвостом, заласкалась. Происходящее сейчас было для нее самым важным, самым главным — тем, для чего она была создана…

    3. ДЕД ЕГОР

    Человек с ружьем оказался дедом Егором. Найда и раньше изредка его встречала. Он жил километра за три от деревни, на пасеке. Пасека была большая, и следили за ней три человека — дед Егор и два помощника. Но как только подготовка пасеки к зиме заканчивалась, помощники направлялись на другие работы, и лишь дед Егор по старости — нынче летом ему исполнилось восемьдесят лет — оставался, отдыхал и сторожил омшаник. Жил он в небольшой деревянной избушке, жил бобылем — жена померла лет двадцать назад.

    Дед Егор любил побаловаться ружьишком, хорошо знал хозяина собаки, слышал и о ней самой. Когда Найда так неожиданно выгнала на него лису и осталась с ним, обрадовался. На следующий день он наведался в деревню, договорился с хозяйкой, что собака до весны побудет у него. Правда, на пасеке жили еще две собаки — Шарик и Букет, но эти незаменимые для сторожевого дела дворняги не годились для охоты. И Шарик и Букет отнеслись к новенькой очень хорошо и подружились сразу. Найда не рычала на них, не кусала, наоборот, они нравились ей, особенно Букет, пятнистый черно-белый кобель с лихо закрученным хвостом и мощной грудью.

    Ночью пошел снег. Ветра не было, и снег падал отвесно и густо. За полночь он перестал, засверкали звезды, круглая яркая луна удивленно оглядывала белую землю.

    Найда, спавшая на полу у топчана, услышала, как дед Егор закашлял, закряхтел, поворачиваясь с боку на бок. Она подняла голову и насторожилась.

    Дед Егор сел на топчане, спустил ноги на пол. Зевнул, помассировал колени, поясницу и встал. Подошел к окну, подышал на него, протер стекло. Собака внимательно наблюдала, постукивая об пол хвостом. Дед обернулся от окна и веселым голосом сказал:

    — Ишь разлеглась. Собирайся, давай. На охоту. На охоту!

    Собака взвизгнула, кинулась к деду Егору, прыгнула ему на грудь, стараясь достать языком лицо. Дед, не ожидавший такого бурного проявления чувств, пошатнулся и упал на топчан.

    — От язви тебя, — заругался он, поднимаясь. — Ну и лошадь! Сила в тебе немереная. Надо же… С ног сшибла, окаянная! Ну, ничего, сейчас набегаешься, к вечеру еле лапы таскать будешь. Да ляжь ты! — прикрикнул он строго, чтобы предупредить еще один прыжок.

    Стоя у двери, собака смотрела, как дед Егор медленно оделся, взял ружье и, наконец, откинул крючок. Собака толкнула дверь и выскочила на крыльцо. Под лапами весело скрипел снег.

    Шарик и Букет вывалились откуда-то из-за сарая и, стараясь показать свое усердие, дружно залаяли в сторону леса.

    Луна уже зашла, но было так светло, так чисто, что отчетливо виден каждый кустик, каждая былинка.

    Найда бежала легко и бесшумно. Дед Егор не мог идти быстро, потому нет-нет да покрикивал:

    — Рядом! Рядом! — и собака поневоле замедляла бег.

    Они не прошли и половины пути до леса, как Найда взяла след. След свежий, лиса вот-вот, совсем недавно шла по тонюсенькой мышиной тропке. Вот она сделала бросок в сторону, разгребла кучу соломы и спокойно пошла дальше, не подозревая, что скоро помчится, спасая свою жизнь.

    — А-ах! А-ах! А-ах! — взревела собака.

    Лиса вильнула к оврагу, скатилась вниз по склону и сразу же — наверх, перескочила через замерзший ручей, продралась сквозь густые и колючие кусты, оставляя на них клочья рыжей шерсти, и стала забирать вправо. Молодая лиса, неопытная, такая скоро пойдет под выстрел.

    И точно, громыхнуло неподалеку. Найда, еще не остывшая от погони и запаленная, обнюхала лису, с силой втягивая в себя запах крови и пороха.

    — Хорошо! Хорошо! Молодец! — похвалил дед Егор, укладывая добычу в заплечный мешок. — Может, еще пофартит, а? Вперед! Ищи!

    Всю зиму собака проохотилась с дедом Егором. Много они добыли лис и зайцев. Все шкурки дед Егор сдавал в фонд обороны бесплатно, а заячьим мясом питался сам и помогал хозяйке собаки.

    Но к весне дед Егор заболел и слег. Собака скучала у порога избушки, рычала на Шарика, пристававшего к ней с нежностями, а Букета больно укусила. Она была очень раздражительной, она готовилась стать матерью. Поэтому вскоре покинула пасеку и прибежала в деревню, на знакомую улицу, в родной двор. Обошла все потайные углы, обнюхала все подозрительные места, сверилась со знакомыми запахами — запахами хозяйки и бабки. Взошла на крыльцо и призывно залаяла…

    Дверь открылась сразу же, ее впустили в комнату, и бабка стала гладить, приговаривая:

    — Кормилица ты наша, кормилица!

    Хозяйка оделась, вышла во двор, выгребла из конуры снег, и набила ее свежим сеном.

    Собака, потоптавшись, улеглась, устало прикрыв глаза. Она была дома…

    4. ПАДЕНИЕ

    Весна выдалась ранняя и на редкость скорая. Снег сошел быстро, и, подгоняя его, вдруг в середине апреля ливанул совсем по-летнему теплый дождь с громом и молнией.

    Бабка испуганно крестилась, шептала молитвы и говорила, что это не к добру. Да добра и так не было — откуда ему взяться? Старая картошка кончилась, до новой далеко, мука на исходе. Если зимой семья перебивалась зайчатиной, которую чуть не каждый день приносил дед Егор, то теперь в доме было голодно. Ко всему еще Найда ощенилась. По одинаковой черно-белой масти щенков сразу можно было определить отца — Букета деда Егора. Четверо щенков вскоре куда-то исчезли. Но и двоих оставшихся прокормить было трудно. Найда всю ночь носилась по деревне в надежде найти что-нибудь съедобное. Но таких, как она, голодных собак и кошек было много. Если и удавалось найти что-то изредка, так это картофельные очистки. Голод поджимал брюхо, и собака пошла к деду Егору.

    Дед принял ее ласково, накормил чем мог и хотел ее задержать, но собака заторопилась домой. Щенки, тоненько повизгивая, ползали у крыльца в поисках пищи. Завидя мать, они бросились к ней, и Найда легла тут же, блаженно прикрыв глаза.

    На следующий день она снова побежала к деду Егору. Но он пожурил ее и дал всего-навсего корочку хлеба. Он тоже жил впроголодь.

    Собака опять обежала все улицы, все дворы, в которые можно было пролезть, но нигде ничего не нашла. Дома щенки полезли к ней, цепляясь за пустые соски. Собака поднялась на крыльцо, подошла к двери. Сунув нос в щель, вдохнула в себя запахи и ударила лапой. Никто не вышел. Гавкнула негромко — никто не ответил. А щенки тянулись к ее соскам и, не получая молока, кусались. Громко и зло залаяла собака. Дверь открылась. Выглянула бабка: молча протянула кусок драника, который собака проглотила не жуя, не чувствуя запаха отрубей и картофельной шелухи.

    — Все, милая, все. — И дверь захлопнулась.

    Собака попробовала лаять еще, но дверь больше не открывалась, а щенки толкались и визжали. Тогда Найда, опрокинув щенков, бросилась вон со двора.

    До темноты кружила она по деревне, забежала даже в свинарник, где на нее яростно замахнулась вилами женщина.

    Голодная собака медленно трусила по соседскому огороду, как вдруг уловила странный запах. Это не был запах зайца, но чем-то всетаки напоминал его. Найда тщательно принюхалась и двинулась по следу. В темноте ярко белело какое-то движущееся пятно. На охоте и хозяин, и дед Егор отрезали у убитого зайца лапы, уши и отдавали собаке. Запах белого прыгающего существа напомнил собаке об этом, вызвав обильную слюну. В два прыжка Найда достала кролика, сбежавшего из клетки соседа, и задавила, свежая кровь брызнула в глотку и изголодавшаяся собака стала рвать добычу, глотая куски мяса прямо со шкурой. Потом, подлизав все пятна крови, подобрав даже самые маленькие кусочки, осоловев и качаясь от сытости, Найда направилась к дому.

    Щенки встретили ее радостным визгом и тут же замолчали, припав к соскам.

    На следующий день, к вечеру, собака сразу направилась к соседу в огород. Нашла место вчерашнего пиршества, запах кролика уже перебивался запахом кошек. Собака прокралась ближе к дому соседа и, учуяв вчерашний запах, легла. Что-то подсказывало ей, что она делает запретное, поэтому и осторожничала. Но голодные щенки, да и пустое брюхо, заставляли внимательно смотреть в сгущающиеся сумерки, туда, где темнели длинные ряды клеток — от них густо и вкусно пахло. Ничто не предвещало беды, и собака подползла к клеткам вплотную. Еда была совсем рядом — в клетках, но как ее достать?

    Всю ночь собака грызла толстые угловые брусья клеток. Она искровенила десны, губы, но достать кролика так и не смогла. С рассветом пришла домой, забилась в конуру и целый день пролежала там, копя силы, рыча на щенков.

    Когда стемнело, Найда снова была у клеток. Наученная опытом, она не стала грызть толстые брусья, а попробовала снизу приподнять пол клетки. И в одном месте ей это удалось. Доски с шумом упали, в дыру спрыгнуло несколько молодых кроликов. Найда схватила одного и вдруг услышала шаги. Подошел сосед, что-то бормоча под нос. Найда замерла. В темноте белели ее оскаленные клыки. Пищу, добытую с таким трудом, она не собиралась уступать даже человеку.

    Сосед, потоптавшись около клеток и, не заметив проломленного пола, ушел. Проводив его взглядом, Найда помчалась домой. И когда она пробегала мимо последней клетки, что-то, щелкнув, схватило ее за лапу. Боль была такая сильная, что не будь у собаки в пасти кролика, она бы закричала. Но даже эта боль не заставила ее бросить добычу. Собака рванулась что было силы и, таща на лапе защелкнутый капкан с обрывком веревки, захромала к дому.

    Она зашла во двор, положила задушенного кролика и тихонько взвизгнула, подзывая щенков. Но никто не ответил. И тогда, заподозрив неладное, не обращая внимания на боль, она бросилась на поиски. Обшарила весь двор — щенков не было. Найде очень мешал капкан, она вцепилась в него зубами, стараясь сорвать, но зубы только скользили по железу. Хромая, она обошла улицу, вернулась во двор, села посредине его и завыла.

    Выла она до тех пор, пока не вышла из дома бабка, не сняла с ее лапы капкан и не подобрала кролика, которого потом сварила для себя и хозяйки.

    5. РАЗНЫЕ ЛЮДИ — РАЗНЫЕ ЗНАКОМСТВА

    Второй год грохотала война. Напуганные прошлогодней голодной зимовкой, люди запасали картофель, овощи… Старались заложить в погреба, засолить как можно больше, чтобы хватило до нового урожая. Людям было не до собак.

    Конечно, и собаки замечали резкие изменения, происходившие на их глазах: еды стало меньше, мужчин в деревне совсем не увидишь, женщины легко раздражались. Собак никто не привязывал, они были предоставлены самим себе и шлялись по деревне, пугая прохожих. Правда, ночью они забирались в свои родные дворы и кое-как несли караульную службу.

    Чем ближе к охотничьему сезону, тем чаще к хозяйке стали приходить разные люди, зачастую из отдаленных деревень. Обычно они приходили во двор к полудню, долго рассматривали собаку, даже щупали ее, заглядывали в пасть. Это были в основном старики с жесткими негнущимися ладонями, но запахи исходили от них волнующие. Осмотрев собаку, они заходили в дом, о чем-то спрашивали бабку, которая вдруг становилась сердитой и ворчливой, потом садились на крыльцо или на лавочку у ворот и ждали хозяйку. Собака располагалась неподалеку, потому что знала — ее обязательно будут кормить. Люди подзывали ее, гладили, доставали из-за пазухи узелочки и бросали на землю хлеб, а иногда и куски вареного мяса. Некоторые пытались надеть при этом ошейник, некоторые старались выманить за деревню, но на таких людей собака не стеснялась иной раз и оскалить зубы.

    Поздно вечером приходила усталая хозяйка, и эти люди упрашивали ее, что-то обещали, доставали деньги, но она была неумолима, начинала сердиться, кричать и гнала собаку в дом.

    Найда была очень осторожна и все-таки однажды сплоховала. Она даже не помнила, приходил этот человек к хозяйке или нет. Ночью, когда калитка и ворота запирались на засов, собака выходила на улицу через дыру в заборе. Так и в этот раз, как только стемнело, она прошлась по двору, проверила, нет ли подозрительных запахов, поднялась на крыльцо, обнюхала дверь — хозяйка с бабкой были дома. Легкой трусцой Найда побежала к своей лазейке. Запах чужого человека она учуяла давно, но он шел с улицы, а мало ли кто по улице ходит? Она безбоязненно просунула голову в дыру в заборе, выбросила передние лапы и тут что-то сдавило ей шею. Собака ничего не видела, дыхание перехватило, и она тяжело упала в дорожную пыль. Человек схватил ее за задние лапы и потащил волоком. Он бросил собаку в телегу, наскоро закрутил лапы веревкой и погнал лошадь за деревню.

    Найду мотало, било о жесткие доски, и постепенно петля, стягивающая горло, ослабла. Она рванулась, пытаясь выскочить, но связанные лапы не подчинились, прыжка не получилось, она только с трудом перевалилась через край телеги.

    До рассвета Найда пролежала в придорожной канаве, стараясь разгрызть веревки. Наконец ей удалось освободить задние лапы, и она со связанными передними припрыгала домой.

    Бабка заохала, развязала и накормила собаку, при этом долго когото ругала, разглядывая веревки, и даже грозила кулаком.

    Несколько дней Найда отлеживалась и не выходила на улицу. Но голод вскоре заставил. Она направилась было к своей лазейке, издали обнюхала ее и хотя ничего подозрительного не обнаружила, оскалила на всякий случай зубы, но, постояв немного, повернула к сараю и через огород, кружным путем, вышла на улицу.

    Все было по-прежнему: и осенняя слякоть, и тощие собаки и кошки, шныряющие в поисках объедков. Но теперь Найда перестала доверять даже тем дворам, куда раньше забегала без опаски.

    Вечером в их доме появился еще один человек. Он резко отличался от всех, кого собака видела раньше. Это был молодой, но уже сердитый мужчина, сытый, чистый, уверенный в себе. И приехал он не на заморенной коняге, а на округлом нервном коньке, который привязанный к забору нетерпеливо перебирал копытами и грыз удила.

    Найда, отвыкшая от таких лошадей, подошла поближе, удивленно гавкнула коньку в морду. Обычно лошади, истомленные работой, только мотнут головой и все. Этот же встал на дыбы, рванулся что есть силы, оборвал повод и пошел по улице немного боком, кося бешеным глазом на собаку. И она, вдруг забыв про пустой желудок, бросилась за ним с веселым лаем, дурачась, как давно уже не дурачилась. Она оставила конька далеко за пасекой деда Егора, когда он покрылся белой пеной, и направилась было домой, но омшаник, ровные ряды ульев заставили ее завернуть. Шарик и Букет выскочили навстречу с лаем, но, узнав, завиляли хвостами и стали обнюхивать. Были они изрядно похудевшие, бока ввалились, шерсть клочьями висела на ляжках. Найда вбежала во двор и увидела деда Егора, который с хриплым хеканьем колол дрова. Она подходила даже к нему с недоверием, издали принюхиваясь, но доброжелательно помахивая хвостом.

    Дед Егор воткнул топор в бревешко, с трудом разогнулся, держась за поясницу и зашкандылял в старых валенках с обрезанными голенищами к крыльцу. Медленно, осторожно сел на ступеньку. Вздохнул и заговорил усталым, тихим голосом, почесывая собаку за ушами:

    — В гости пришла? А может, уже на охоту собралась?

    При слове «охота» собака взвизгнула, стараясь лизнуть деда Егора в лицо.

    — Но-но! — отшатнулся тот. — Ишь ты, не забываешь?! А я, грешным делом, думал, продали тебя. Ведь сам директор мельницы приезжал за тобой, а? Охотничек, язви его, — дед Егор презрительно сплюнул. — Два мешка муки сеянки предлагал. Да-да. У меня, брат, теперь помощники бабы, так что мне допрежь председателя сельсовета все известно. Кричал директор мельницы, что, мол, все равно ты его будешь. Значит, не уговорил он твою хозяйку. Ну и дай-то Бог. Ведь не нужна ты ему, какой из него охотник… Тьфу! — дед Егор опять сплюнул. — Форс держит, подлец, все лучшее скупает. Намедни ружье бельгийское трехствольное у Хомутовых за мешок муки взял. Теперь тебя сватает. Эхе-хе! Времена… — дед Егор тяжело вздохнул, поднялся с трудом и зашаркал обрезками валенок назад к дровам.

    6. ДВА ПРЕСТУПЛЕНИЯ

    Сегодня собаку заманили куском мяса во двор к директору мельницы. Собака понимала, что нельзя входить во двор, но мясо так соблазнительно пахло, а она была так голодна… Когда Найда проскользнула в калитку, калитка тотчас захлопнулась. Собака рванулась назад — нет хода. Она бросилась по двору в поисках хоть какой-то лазейки и увидела — на крыльце стоит человек и протягивает ей кусок мяса.

    — На, Найда! Возьми!

    Но страх уже охватил собаку. Она боялась чужого двора, чужого человека, боялась мяса. Забор был слишком высок, у калитки стоял человек, и только дверь сарая была открыта. Обезумев, Найда вбежала туда, но и там не было выхода на улицу, хуже того, сза-ди захлопнулась дверь, и два человека с веревками в руках стали подступать к ней. Собака забилась в угол и оскалила зубы, предупреждая, что она боится, что может броситься даже на человека.

    — Найда! Найда! — звали ее шепотом люди, но голоса их не успокаивали собаку, наоборот, вызывали у нее ужас.

    Испокон века сам человек, выводя гончую породу охотничьих собак, своим отбором, тренировками старался сделать ее незлобивой, ласковой, направляя всю злость ее, всю ярость на погоню за зверем. И это ему удалось. Но слишком многое свалилось в последнее время на Найду. Страх мучил ее нестерпимо, и она, зарычав, бросилась на того, кто был ближе к ней, — на директора мельницы. Рванула клыками человеческое тело, почувствовала в пасти кровь и с визгом выскочила во двор. Перескочить калитку сразу она не смогла, повиснув на передних лапах, слыша крики преследователей, бешено заскребла задними по доскам и тяжело вывалилась на улицу. Вслед неслись проклятья; оглянувшись, она увидела директора мельницы с ружьем и инстинктивно прыгнула в сторону. Рядом по пыли пробарабанила крупная дробь. Потом хлестнул выстрел еще, и собака, завизжав, свернула в переулок, пролезла в дыру в чей-то огород и по полегшей картофельной ботве рванула к лесу. Она бежала изо всех сил и остановилась только в глубоком овраге, в густых зарослях черемухи. Здесь она стала зализывать раны и выдирать крупную дробь из спины и бока.

    Понимала ли Найда, что совершила преступление, бросившись на человека? Наверное, понимала, иначе почему она целых три дня даже близко не подходила к деревне? Лишь на четвертый изголодавшаяся, хромая, с еще незажившими ранами пришла, и то не домой, а к деду Егору.

    Ночевала собака на пасеке. А наутро пришли помощницы и принесли весть, от которой посветлело дедово лицо. Почесывая за ушами собаку, он бормотал ласково:

    — Хорошая ты, хорошая. Теперь тебе бояться нечего. Кончился твой директор. Арестовали его. Ладно все получилось. Вызвал он милицию, чтобы наказать твою хозяйку да тебя пристрелить как бешеную. Милиция приехала и его же самого под белы рученьки — ну-ка ответ держи — куда государственную муку девал. Так и прибрали подлеца. Поделом ему. Есть еще справедливость на белом свете. Есть!

    Так и не пошла больше Найда домой. Дело шло к зиме. Дед Егор стал готовиться к охоте. Припасов не хватало. Дробь он сам делал — рубил старые ржавые гвозди. С порохом было труднее. Тот порох, что шел на войну, не годился для охотничьих ружей. Он разрывал стволы, калечил охотников. Поэтому каждую крупинку довоенного дымного пороха дед Егор берег. Из-за этого и случилось несчастье.

    Уже по снегу подняла собака у скотомогильника здоровенную лису. Выгнала на деда Егора. Тот выстрелил почти в упор. Но то ли дрогнула старческая рука, то ли самодельная дробь не достала до сердца, только ушла лиса, сильно кровеня белый снег. Собака догнала ее далеко от деревни, у Черной пади. Остановила. Лиса легла, жадно хватая снег. Найда громко лаяла, подзывая деда Егора. Тот подошел не скоро. Лиса успела отдохнуть, восстановила силы. Запыхавшийся дед Егор было поднял ружье, но передумал и стал науськивать собаку:

    — Взять ее! Взять! Взять!

    Собака кружила вокруг лисы в растерянности. Гончие не должны давить подранков, поэтому она не умела этого делать и не понимала, чего от нее требуют. Но, жалея заряд, дед Егор все-таки вынудил ее броситься на лису. Найда прыгнула неуклюже — лиса, изловчившись, ухватила зубами за переднюю лапу собаки. Найда завизжала, вырвала лапу у лисы из пасти, закружилась на одном месте от боли, лиса же воспользовавшись замешательством охотника, бросилась наутек и скрылась в кустах.

    Дед Егор, страшно ругая себя, осмотрел рану. Как смог, перевязал ее. И, взвалив на плечи, хотел нести Найду домой, но сил не хватило. Собака сама кое-как доплелась до пасеки. К утру лапа распухла. Теперь дед не пожалел пороха, растер его в ступке, добавил барсучьего сала, состряпал мазь. Но Найда срывала повязки и все лизала и лизала лапу. Конечно, ни о какой охоте речи быть не могло.

    Только к весне лапа у Найды зажила, но она стала бояться лис. Если раньше она пропускала заячьи следы, стараясь найти лисий, то теперь наоборот. Когда ей попадался лисий след, она поджимала хвост и поворачивала назад. Охотиться с ней стало невозможно. Очевидно, как гончая она навсегда была потеряна.

    7. СЧАСТЬЕ

    Человек шел с войны. Темной осенней ночью шел от железнодорожной станции, куда его привез санитарный поезд. Три года он не был дома. Три года видел семью, деревню только во сне. Пропавший без вести, контуженный, искалеченный торопился теперь домой. По родной улице он уже почти бежал, когда вдруг кто-то сильный, лохматый, кинулся на него в темноте, сбив с ног. «Волк!» — ужаснулся он, инстинктивно закрывая рукой горло. Но «волк» радостно визжал и лизал шершавым языком его лицо и руку. И человек сел прямо на дорогу, схватил лохматую морду, прижал ее к себе и зашептал:

    — Найда! Собачка моя родная. Узнала меня? Узнала!

    Найда перебегала улицу, когда в нос ей ударил запах, от которого она остановилась. Запах особый, ни на какой другой не похожий — запах ее хозяина. Никогда в жизни она не бегала так быстро. Она боялась, что след пропадет как тогда, три года назад. Она ничего не видела перед собой, кроме хромающей впереди фигуры в шинели с вещмешком за плечами. Вот он — хозяин!

    На крыльцо она взбежала с таким радостным лаем, что в соседних домах зажглись огни, да и в доме послышался встревоженный голос хозяйки:

    — Найда, что такое? Что случилось?

    Долго длилось наспех собранное застолье. Найда ни на миг не покидала своего хозяина. Под столом она лежала у его ног, не спуская с них глаз, боясь, что они исчезнут. А когда, наконец, гости разошлись, и бабка хотела ее выгнать, Найда так посмотрела на нее, что бабка смутилась.

    — Ладно, оставайся уж… Праздник у нас сегодня! Праздник! Утром повалили гости близкие и далекие. Пришел, задыхаясь, с пасеки дед Егор. Он вытер рукой губы, троекратно поцеловался с хозяином и отвернулся, невнятно пробормотав:

    — Ветер на улице, аж слезу вышибает. По всему видать — снег ночью выпадет, — и, увидав у ног хозяина Найду, позвал: — Ко мне! Ко мне, Найда! — но та только чуть шевельнула хвостом и осталась лежать.

    — Ишь, ты! — удивился дед Егор. — Теперь меня можно и не признавать? Теперь можно меня и побоку? А с кем ты охотилась, когда хозяина не было, кто тебя кормил, поил? — Собака стукнула несколько раз хвостом об пол, но не поднялась.

    — Во, видал! — весело продолжил дед Егор. — Что значит хозяин дома! Дождалась светлого дня. — И, обращаясь к хозяину, сказал вдруг потухшим голосом: — Прости, если сможешь. Испортил я тебе собаку. Не идет она теперь по красному зверю. Отохотился ты на лис, — и рассказал дед Егор, как пожалел заряд. — Хоть стреляй меня теперь заместо лисы, жаль, шкура не сгодится.

    Хозяин молчал, ласково перебирая шерсть на шее собаки, и та блаженно щурила глаза.

    А вечером повалил снег. Он шел крупными хлопьями, покрывая землю пушистым белым ковром.

    Хозяйка подошла к хозяину и спросила ласково:

    — На охоту пойдешь?

    — С чем? Ружье где взять?

    Хозяйка молча полезла в сундук, из-под тряпья вытащила ружье:

    — Все, что могла на еду сменяла, а ружье, припасы да вот Найду сохранила…

    Утром вышли за деревню, к оврагу.

    — Вперед, ищи! — прошептал хозяин.

    Собака сразу же пошла челноком и вскоре скрылась в овраге. Светало. Хозяин, не снимая с плеча ружья, замер, глядя на искрящийся розовым снег, вслушиваясь в утреннюю тишину. На миг ему почудилось, что вот сейчас сомнут эту тишину разрывы снарядов и взметнется снег черными фонтанами изорванной земли.

    — Га-х! — раскатилось над полем, над оврагом.

    Хозяин снял ружье, стал за куст, взвел курок. Лай то приближался, то удалялся.

    «Так она же лису гонит!» — ахнул хозяин.

    И точно! Лиса выскочила из оврага — огненная в лучах восходящего солнца. Она шла прямо на человека, еще не чувствуя опасности. Шла не спеша, грациозно изогнув хвост, даже не оглядываясь на лай.

    Хозяин положил палец на спусковой крючок. И вдруг опустил ружье, а потом и сам опустился прямо в снег. Лиса прошла метрах в двадцати, но хозяин ее не видел, он сидел, обхватив голову руками, и по щеке его катилась слеза. Он вытер ее ладонью и почувствовал, что рука его пахнет не порохом — снегом. Простым снегом. Мирным снегом…

    А собака шла уже по зрячему зверю и гнала лису с такой страстью, что даже самая хитрая из самых хитрых лис не ушла бы от нее. Потому что не было собаки счастливей на свете. Не было!

    НА УТИНОМ ПЕРЕЛЕТЕ

    Мы стояли на перешейке между озерами Шипуновским и Шуракшей на утином перелете. Вечер был теплый, и утка не летала. Вторая половина октября, а ни снега, ни холодов не ожидалось. И утка отдыхала перед дальним перелетом, пользуясь погожими солнечными днями. А мы жаждали непогоды — пусть дождь, пусть снег, пусть сильный ветер… Только тогда бесчисленные стаи северной утки тронутся дальше и зададут работу нашим ружьям.

    Стемнело. Сегодня ждать больше нечего. Мы разрядили ружья и пошли к палатке. Говорить не хотелось. Неудача никогда не располагает к разговору. Мой друг и постоянный спутник по охоте и рыбалке Василий Тихонович Тучков, или просто Тихоныч, принялся разводить костер. Огонь бойко охватил заранее припасенные сухие ветки, заплясал под котелком с водой, вылизывая его черные от сажи бока и бросая красноватые блики на морщинистое лицо нашего третьего компаньона — егеря Бабаева.

    У моих ног примостился молодой курцхаар Топ. Набегавшись за день, он быстро задремал, изредка взвизгивая во сне. Наверно, ему снились выстрелы, утки… Я нечаянно дотронулся до него рукой, он сразу же проснулся, завилял своим куцым хвостом, посмотрел на меня блестящими глазами. Но вдруг весь напрягся, полуобернувшись в сторону озера.

    — Вперед! — приказал я, и Топ рванулся в темноту.

    — Колонка учуял, наверное, — спокойно сказал егерь. — Много их здесь…

    Топ скоро вернулся к костру, со смущенным вздохом снова улегся у моих ног.

    — Что? — усмехнулся я. — Не догнал?

    — Еще бы, топает, как слон, все в округе разбегается, — любовно поглядывая на нашего незаменимого помощника, сказал Тихоныч.

    — Хорошая собака, — похвалил и егерь. — Крупная, мощная, через любой камыш спокойно идет… — и, помолчав, вдруг добавил: — Только кончают они всегда плохо.

    — Кто? — не понял я.

    — Хорошие собаки. Не умирают они своей смертью.

    — Брось ты, Михаил Григорьевич, — запротестовал Тихоныч, насмешливо улыбаясь. — К чему на ночь глядя да такие страсти…

    А меня заинтересовало категорическое заявление егеря. И я, чтобы подтолкнуть его на рассказ, нарочито зевая, произнес:

    — Эхе-хе! Не пугай нас, дорогой Михаил Григорьевич. Все эти бабушкины сказки нам давно известны.

    — Что? Бабушкины сказки?! — загорячился егерь, мелко подергивая головой. Когда он нервничал, фронтовая контузия напоминала о себе. — Вот я вам сейчас расскажу про один случай… Вот, говорят, из-за знаменитых алмазов убийства да войны бывают. Не только из-за них. Из-за хороших собак тоже. Сколько несчастий и переживаний…

    — Ты не философствуй, — сказал строго Тихоныч, засыпая заварку в котелок. — Начал, так рассказывай про свой случай.

    — Ладно, слушайте, а то ишь… — егерь хотел по привычке поспорить с Тихонычем, но, заметив мой укоризненный взгляд, перешел к рассказу:

    — Когда с фронта я вернулся, пришлось поработать лесным объездчиком — врачи советовали. И приехал к нам в село новый учитель, тоже фронтовик. Небольшого росточка, худосочный, в чем только душа держится, да еще и в очках. Одним словом — интеллигент. Прибыл прямиком из Германии. Из действующих частей. Тоже искалеченный, но радостный, возбужденный. Да все мы такими были. Все, кто с войны живым вырвался. — Егерь взял кружку из рук Тихоныча, подул в нее и, не отпив ни глотка, продолжил: — И привез он из Германии не перины и ковры, не зеркала и пианино, что частенько бывало, нечего греха таить… А привез он собаку, вот на вашу мастью смахивает сильно. Не помню, уж какая-такая легавая, но то, что из Германии, это точно.

    Поначалу его у нас на смех подняли. Ведь в Сибири сроду охоту на всяких там бекасов, да и на уток баловством считали. — Егерь держал кружку обеими руками, словно грея ладони, и я, полагая, что он озяб, предложил выпить водки, но он лишь досадливо мотнул головой.

    — А если для баловства еще и собаку везти за тысячи километров, тогда кто ты? Сумасшедший. Ну, может, не совсем, но чокнутый — точно. Хоть по всему видать, неплохой он человек был, но думали о нем примерно так. Правда, после первого же года мнение изменилось. Собака-то оказалась универсальной. Что там по утке, по косачу, по глухарю шла… Лося мертво держала. Одна! Ло-ося-я!

    За войну собаки хорошие повывелись. Помешались с дворнягами так, что не поймешь, каких кровей.

    Вот охотники и потянулись к учителю. Некоторые, понятно, заводили разговор о продаже собаки. Да зря! Не было той цены, за которую мог ее продать хозяин. Не было. И быть не могло, потому как собака для настоящего охотника — это что жена… Недаром им имена человеческие дают… Да охотник, ежели он…

    — Вот привычка дурная… — возмущенно всплеснул руками Тихоныч. — Ты про что начал рассказывать?

    — А я про что?! — вскинулся егерь и замолчал, обиженно поджав губы.

    Я сердито глянул на Тихоныча и предложил егерю чай погорячее.

    — Нет, спасибо, — сказал тот и не преминул пожаловаться. — Чего он? Я же от всей души…

    — Не обращай внимания, — попытался успокоить его я. — Чего ты от него хочешь? Главный инженер. Технарь по образованию. И душа у него уже железная. И чувства человеческие он только по чертежам разбирает.

    Тихоныч не понял шутки и засопел. А егерь, удовлетворенный моим заступничеством, продолжил:

    — Это сейчас у каждого машина… А тогда на все село, на весь колхоз одна была — «студебеккер». Шофер — мужик рослый, как говорят, косая сажень в плечах… Вечно под хмельком, балованный всеми… А как же — незаменимый человек в селе… Он тоже приставал, к учителю насчет собаки, чтобы купить… Да бесполезно все…

    И вот раз поехали мы с учителем на этом «студебеккере» в лес выбирать делянку для рубки дров. Заготовляли сами. Делянки громадные… На выбор рубили, не все подряд, как нынче…

    — Ты опять про дрова… — не выдержал снова Тихо-ныч.

    — Про собаку я, — спохватился егерь. — Взяли мы ее с собой. А день жаркий… Набегалась она, пока мы осматривали да обмеряли делянку, и легла под машину. А задний борт открыт был. Сухостой мы хотели грузить. Вдруг шофер от нас боком-боком и бегом к машине. Мы стоим, не поймем, в чем дело. А он, подлец, машину завел да каак дернет! Борт задний от рывка поднялся. Собака вскочила. А он и опустился ей прямо на голову. Даже завизжать не смогла, бедняжка. Упала, вскочила и ходу.

    Учитель побелел весь, подскочил к шоферу, кулачки сжал и шепотом спрашивает:

    — Ты что наделал? А тот:

    — Не хотел продать, так теперь не мне, но и не тебе. — И грудь выпятил, она как раз на уровне плеч учителя пришлась.

    И учитель не ударил. Не смог он. Воспитание не позволило. Ударил я. Головой в живот ударил. Как, бывало, на фронте, в разведке…

    Этот гад согнулся, задыхается, а я его же мордой да об свое колено… На, сволочь! На! Шофер вырвался от меня да в бега. Нервный я тогда был, после контузии еще не отошел, — добавил егерь оправдываясь.

    Я удивленно посмотрел на него, на его устало опущенные плечи и спросил:

    — А если бы не после контузии, то не ударил бы?… Егерь вскинул голову и улыбнулся открыто:

    — Ударил бы! Да я бы за это и сейчас… — И, словно устыдившись своего порыва, продолжил: — Завели мы машину и домой. Приезжаем, точно, собака уже здесь. Язык как высунула еще до удара, так он и висит, из морды кости торчат во все стороны. Ни есть, ни пить… Позвали ветеринара, тот только руками развел…

    Пока надежда была, учитель бегал, суетился. А тут сел на крыльцо, руками лицо зажал и говорит невнятно так, тихо:

    — Миша, не надо, чтобы она мучилась. Не надо…

    — Тогда я помоложе был, сердцем покрепче. Взял собаку на поводок. За ружьем зашел и повел к оврагу. Верите, все она понимала. Абсолютно все! Взгляд ее до сих пор помню. Не убегала, не рвалась. Просто стояла и смотрела… — Егерь вздохнул глубоко, дернул головой и добавил: — Вот такой, понимаешь, случай.

    Тихоныч молча потянулся к фляжке. Топ сучил лапами во сне и тоненько взвизгивал. Из-за горизонта поднималась полная луна, предвещая и назавтра опять хорошую погоду…

    МЕЧТА ДЕТСТВА

    1

    С детства я мечтал иметь настоящую охотничью собаку. Обязательно породистую и обязательно с родословной. Чтобы ходить с ней на охоту, на выставки, чтобы она получала медали, дипломы, чтобы я гордился ею, и чтобы все завидовали мне.

    Мечта была настойчивой, упорной. Но… сначала не разрешала мама, позднее не было времени — служба в армии, учеба в институте… Но вот, наконец, все житейские препятствия позади, и для осуществления моей заветной мечты осталось одно: найти то, что так долго волновало и даже снилось ночами — настоящую охотничью собаку. И тут я неожиданно столкнулся с большими трудностями, потому что в наше время чистопородная охотничья собака, к сожалению, редкость. За щенками от таких собак очереди невероятные — на три-четыре года вперед, да и то по знакомству. А я не мог ждать так долго, мне нужна была собака сейчас, немедленно.

    Помог случай. Как-то вечером позвонил приятель:

    — Слушай, есть спаниель чистокровный. Сосед по гаражу, врач, уезжает за границу работать. Продает собаку…

    Я засыпал приятеля вопросами, но он сам толком ничего не знал, лишь согласился утром сопровождать меня.

    Ночь я не спал. Ворочался с боку на бок. Вставал. Курил. Листал охотничью литературу и мечтал. Я видел этого спаниеля ясно. Видел как наяву. Видел его поиск — нервный, горячий… Его неповторимую стойку на дичь. Видел, как, громко хлопая крыльями, взлетает тетерев-косач. Как он скрывается за деревьями…

    А спаниель?

    А спаниель снует челноком в высокой траве, и только по шевелящимся верхушкам я угадываю, куда он движется.

    И еще… Утиная охота. Весеннее солнце играет на вешней воде. Плавает, прихорашиваясь, моя подсадная утка… Спаниель лежит в скрадке рядом со мной, я чувствую тепло его тела. Вдруг он напрягается, над нами свистнули крылья селезня, а подсадная, очнувшись, закричала громко, страстно: «Кря-кря-кря-кря! Крякря-кря!»

    Селезень садится, разбрызгивая сияющие капли, он весь переливается в лучах солнца…

    Ружье вскинуто к плечу… Спаниель вытягивается в струнку…

    В эту ночь мне так и не удалось заснуть.


    2

    На пятый этаж к квартире номер двадцать девять я поднялся мигом. Волнуясь, нажал кнопку звонка. За дверью послышался бархатистый собачий бас. Незлобивое, но полное достоинства: «Грр-рав!»

    Да, спаниель был чистокровным. Весь его вид подтверждал это. Черный, с волнистой шерстью и длинными, чуть не до пола ушами, с крепкой грудью и широкой спиной. Ему недавно исполнилось три года, он был в расцвете сил.

    Для охотничьей собаки три года — самый прекрасный возраст. Обычно к этому времени она уже познает все тайны своего ремесла. Характер становится спокойным, уравновешенным. Она не бросится за порхающей бабочкой, не сделает стойку на лягушку, хорошо слушается команды…

    Спаниель мне очень понравился. К тому же его звали Бим, и он лег у моих ног, хотя мы с приятелем сидели рядом. Все складывалось так удачно, да и радость так переполняла меня, что подробностей переговоров о продаже я не запомнил. Но прощанье хозяев с собакой было трогательное. Как я понял, детей у них не было, и они очень привязались к Биму. На глазах хозяйки, да и хозяина, блестели слезы.

    Мы спустились с пятого этажа. Вышли во двор. Я вел на поводке Бима. Приятель, хозяин и хозяйка тащили следом собачий скарб, который оказался весьма громоздким — намордник, праздничный ошейник, декоративный поводок, коврик-подстилка, расческа, щетка, два махровых полотенца, две миски, родословная, паспорт, свидетельства и награды за экстерьер, пузырьки с лекарствами… И, наконец, объемистый сверток с куриными потрохами, ножка-ми, головками, который хозяйка дала на первый случай, предупредив, что мое драгоценное приобретение ничего больше не кушает. Она так и сказала:

    — Вы уж, пожалуйста, следите за его рационом. Он ничего, кроме куриного бульона да потрохов, не кушает. На прогулку выводите ежедневно, желательно, чтобы среди зелени. Он любит общаться с природой. Почаще вывозите его за город…

    — Я живу в пригороде, у речки, — несмело заикнулся я, но хозяйка пропустила это замечание мимо ушей.

    — Не застудите его. Он быстро остывает. И после каждой прогулки мойте ему лапы в ванной теплой водой. Он, правда, этого не любит, но в порядке профилактики заболеваний… Да, от насморка ему лекарство отдельно, в целлофановом мешочке. Пилюльки горькие, так вы их в шоколадную конфетку, вовнутрь… И не кричите на Бимчика, а то он очень обидчивый.

    Она говорила и говорила, но мы уже погрузили все вещи в машину и стали прощаться. Хозяйка целовала Бима и давала последние указания:

    — Бимчик любит, чтобы ему чесали за ушами, тогда он быстрее засыпает…

    Я, наверное, вытаращил глаза от удивления, потому как она вдруг спросила, понизив голос до шепота и подозрительно в меня вглядываясь:

    — У вас была когда-нибудь настоящая собака?

    — Нет, — признался я по-честному, чувствуя себя под ее взглядом чуть ли не преступником.

    — Как?! — вскричала хозяйка и тигрицей бросилась к мужу. — Ты говорил, что он порядочный человек?! А что получается? Он погубит Бимчика!

    Я не очень вежливо схватил Бимчика за шиворот, втолкнул в машину и рванул с места.

    Первый день прошел в радостных хлопотах. На дворе весна — май месяц, теплынь… И я, следуя книжным наставлениям специалистовохотников, стал сооружать Биму вольер. И пока вкапывал столбики, обтягивал их металлической сеткой, Бим сидел на привязи неподалеку и жалобно скулил. Я уводил его в дом, он рвался во двор, царапал дверь, визжал. Я цеплял к ошейнику поводок, он радостно прыгал мне на грудь, вилял своим куцым хвостом, смотрел благодарными глазами и просился гулять. Но я боялся отпускать его, боялся, что он убежит к старому хозяину.

    Наконец вольер готов. Я завел в него Бима. Он обошел вокруг, все обнюхал и, кажется, остался доволен. Потом мы поехали за город, чтобы привезти соломы для собачьей будки. В машине Бим чувствовал себя превосходно. Он сидел на переднем сиденье и внимательно смотрел на дорогу. Его большая голова с длинными ушами выглядела эффектно, и прохожие обращали на нас внимание. Я ликовал…

    Дороги были уже сухие, поэтому мы подъехали к копне прошлогодней соломы вплотную. Я вышел из машины, позвал Бима. Он спрыгнул с сиденья, степенно обошел вокруг машины, деловито обнюхал заднее колесо, поднял лапу и поставил свою метку. Стыдно признаться, но я ходил следом и любовался своим новым другом.

    От копны пахло солнцем и пылью. Я лег рядом с Бимом на солому. Он положил свою морду мне на грудь и закрыл глаза. Я был счастлив. Мечта моего детства сбылась.


    3

    Вечером позвонил старый хозяин Бима и долго извинялся за беспокойство, прежде чем спросить о самочувствии собаки, о том, как она поужинала на новом месте, помыл ли я ей лапы после прогулки. Я начал раздражаться и довольно резко ответил, что живу в частном доме, где нет ванной, а ехать куда-то, чтобы почистить собаке зубы и помыть лапы, у меня просто нет времени. Бывший хозяин обиженно умолк, и я уже хотел положить трубку, как услыхал голос хозяйки:

    — Я совсем забыла вам сказать, что перед сном нужно Бимчика расчесывать. Обязательно. Иначе шерсть у него за ночь сваляется… И потом, массажируйте ему животик, так легче оправиться…

    Этого еще не хватало! Я весь кипел, но в то же время понимал, что с такой женщиной шутить опасно, поэтому стал поспешно поддакивать, мучительно соображая, как избавиться в дальнейшем от таких поучений. Наконец меня осенило:

    — Я завтра уезжаю в командировку, в деревню, на две недели… Бывшая хозяйка тут же с радостью предложила:

    — Привезите Бимчика к нам. Пусть он это время побудет дома…

    — Нет-нет! — выворачивался я. — Я беру его с собой. Сейчас тепло. Спать он будет, конечно, в комнате. Кур в деревне много… Лекарства на всякий случай я захвачу. Так что не беспокойтесь. — Кое-как уговорил.

    На дворе стемнело, и я вышел взглянуть, что делает Бим. Он лежал в своей будке на соломе и спал. Спал так крепко, что даже не услыхал, как я подошел.

    Перед утром меня разбудил собачий вой. Я выбежал на крыльцо. Бим сидел в вольере и жалобно выл, задрав морду к небу. Он кинулся ко мне, завизжал, прижался к ногам. И я почувствовал, как он сильно дрожит. Ночь была не холодная, но дрожь сотрясала все тело собаки. Я взял Бима на руки и отнес в дом. Он улегся в моей постели, пригрелся и затих. А я уже не смог заснуть. Я по-нимал, что Биму, изнеженному прежней жизнью, очень тяжело придется на охоте. Сами посудите, как он полезет в осеннюю холодную воду? А если и полезет, что с ним потом будет?

    И я мысленно составил план тренировки и закалки Бима.

    Не откладывая задуманное, утром я взял его на поводок и отправился к реке. От воды тянуло сыростью. В такой ранний час здесь были только рыболовы. Я подобрал на дороге палку, натер ее прихваченной из дома куриной головой и дал понюхать Биму. Он тщательно исследовал ее и даже лизнул. Я отстегнул поводок, бросил палку неподалеку и скомандовал:

    — Бим, искать. Вперед!

    Бим тяжелой трусцой подбежал к палке, обнюхал ее, взял в зубы и двинулся дальше.

    — Бим, неси мне. Подай! Бим, ко мне! — кричал я, но напрасно. Пес выбрал место под кустом, улегся и принялся усердно грызть палку. Я направился к нему, призывно насвистывая. Но Бим не подпустил меня близко. Он встал и, недовольно ворча, побежал вдоль берега.

    — Бим! Бимчик, ко мне! Ко мне, мой хороший… — подлизывался я. — На! На головку куриную. На! — безрезультатно.

    Зубы у Бима оказались крепкими. В этом я убедился, когда подобрал измочаленную палку.

    «Ладно. Эти команды Бим не знает. Не обучен. Но дело поправимое, — успокаивал я себя, подбирая вторую палку. — Теперь посмотрим, как ты пойдешь в воду?» — И бросил палку в речку.

    — Вперед, Бим! Искать!

    Бим резво рванулся вперед. Но у воды остановился, посмотрел на меня, как мне показалось, с насмешкой — сам, мол, лезь, если тебе нужно, и пошел по берегу прочь.

    Я догнал его, прицепил поводок и повел домой.

    Да, теперь у меня появилась забота. Каждую свободную минуту, забросив другие дела, я натаскивал Бима. И через месяц он уже довольно охотно отыскивал и подавал поноску (кусок кожи или палку), но только не из воды. Воду он презирал. Хуже того, он ее боялся.

    Кроме этого, Бим был страшно недисциплинирован.

    В комнате он мог бесцеремонно запрыгнуть на кровать и преспокойно улечься на светлом покрывале. На рыбалке — пройтись по расстеленной вместо стола палатке, опрокидывая тарелки, наступая на продукты… Однажды мы собрались пообедать и только выложили на палатку всю свою снедь, как из кустов появился Бим, весь перемазанный вонючей тиной, и преспокойно направился к нам. Мы, зная его привычки, срочно стали сворачивать палатку, кричать, но он твердо выдерживал направление и был уже близок. И тогда кто-то из нас подсказал выход:

    — Надо Бима искупать.

    Реакция пса была мгновенной. Он сгорбился, поджал хвост и помчался от нас прочь. Мы не поверили в это открытие — вдруг случайность. Увы, все оказалось печальной правдой. Услыхав свое имя и слово «купать», Бим бросал даже еду и улепетывал во все лопатки. И я вспомнил прежнюю хозяйку Бима, ее наставления: «После каждой прогулки мойте ему лапы в ванной… Он хотя этого и не любит, но в порядке профилактики заболеваний». Вот к чему привели насильственные водные процедуры в течение трех лет.

    А в остальном? В остальном Бим оставался красивой собакой, ласковой, незлобивой…


    4

    Приближалось открытие осеннего охотничьего сезона. Приходилось торопиться с обучением Бима, но оно подвигалось туго. Тогда я обратился за советами к кинологам*, к опытным охотникам, и неожиданно для меня они вдруг в один голос заявили, что собака, прожив три года без натаски и ни разу не побывав под ружьем, для охоты не годится. Я не мог поверить в это. Я считал, что врожденные инстинкты, тем более такие сильные, как у чистопородных собак, в конце концов проснутся, и Бим должен пойти по дичи. Просто обязан!

    В августе я повел Бима на выставку охотничьих собак. Не знаю, как он, а я волновался здорово. И волновался напрасно. Маститые эксперты внимательно осмотрели Бима и вынесли единодушную оценку — «отлично». Весь его экстерьер — длина ушей, прикус зубов, рост… — соответствовали стандарту. Да, Бим был красив! К тому же наши постоянные тренировки закалили его. Он стал жилистым, сильным, без излишнего жира, даже его медлительность исчезла.

    Бим очень привязался ко мне. Узнавал издали, а когда я уезжал в командировку, сильно скучал.

    Первая суббота сентября — праздник для охотников: открытие охоты на водоплавающую дичь. Мы с Бимом приехали на угодья в пятницу. День был отменный. Пригревало солнце, и не верилось, что наступила осень, что скоро зажелтеет камыш, северный ветер принесет холод и снег.

    * Кинолог — специалист по собакам.

    Утром мы поднялись рано. Было еще темно, но звезды на востоке потускнели. Волнение торопило меня. Бим бежал впереди и постоянно оглядывался. Я знал, что в воду он не полезет, поэтому стал на берегу между двух кустов черемухи, рассчитывая, что утки, возвращаясь с полей после кормежки, обязательно налетят на меня.

    Начало светать. Низко со свистом проносились утки, но видно их было еще плохо, поэтому я не стрелял. Бим сидел около меня и мелкомелко дрожал, наверное, от волнения. Я гладил его, успокаивал, стараясь успокоиться и сам.

    Наконец деревья и камыш на берегу озера стали видны. Пора! Я зарядил ружье и замер. Как ни ждал я этого момента, но первую стаю уток прозевал. Они зашли неожиданно со стороны леса, стремительно снизились над камышом, сделали круг.

    Я еле удержался от выстрела, боясь, что убитая утка упадет в воду. А мне нужно было проверить Бима на сухом. Постепенно приучить его. Я надеялся, что выстрелы, запах пороха разгорячат собаку, и она забудет свой страх перед водой.

    Загремели выстрелы на озере. Утки закричали, закружились над водой. Вот пара кряковых взвилась над камышом и потянула в сторону леса. Я выстрелил и… промазал. Из ствола пахнуло сладковатым запахом бездымного пороха, и Бим заскулил, заперебирал лапами. Я перезарядил ружье.

    Выстрелы гремели повсюду, а надо мной, как назло, ни одной утки. Наконец одинокий селезень вынырнул из-за леса и пошел на меня в лоб. Я выстрелил навскид, и он комом упал в траву неподалеку.

    — Вперед! Искать! — охрипшим голосом приказал я.

    Бим видел, куда упал селезень, поэтому быстро нашел его. Обнюхал и побежал дальше.

    — Назад! Ко мне!

    Бим неохотно подчинился. Я поднял селезня, дал ему понюхать и отбросил в сторону.

    — Принеси! Подай!

    Бим посмотрел на меня своими блестящими глазами, но с места не тронулся. Селезень его явно не интересовал. «Может, ему нужен подранок? Чтобы он почувствовал сопротивление птицы?» — подумал я и ударил по стае черняти, проходившей стороной. Одна утка закувыркалась в воздухе, упала и заковыляла к камышам, волоча подбитое крыло.

    — Вперед! Искать!

    Бим догнал утку, перепрыгнул через нее, но сразу же вернулся к ней. Утка притаилась между кочек. Бим вытянул морду, обнюхал ее и вдруг взвизгнул, поджал хвост и бросился наутек, жалобно скуля. Очевидно, утка клюнула его в самое чувствительное место — в нос.

    Все! После этого случая Бим стал бояться всех птиц на свете.

    Так бесславно закончилась охотничья биография чистопородного спаниеля Бима. Его вины здесь нет. И он остался у меня, но простой дворовой собакой. Да и сторож из него… Так себе, одно название…

    На выставки охотничьих собак я его не вожу. Зачем обманывать и себя и других.

    ЗВЕНО ЦЕПИ

    «Охотничья собака незлобива по отношению к человеку и никогда первая не нападает на него…

    (Из «Пособия по охотничьему собаководству»)


    1

    Я был в гостях у своего знакомого и уже собирался уезжать, когда по улице на большой скорости промчалась милицейская автомашина с включенной синей мигалкой, а за ней, спустя короткое время, — «скорая помощь», истошно завывая сиреной.

    Пробегавший мимо калитки мальчишка просветил нас с затаенным торжеством:

    — Дядьку Остапа собака загрызла, чуть не на смертяку… — и исчез в сторону ушедших автомашин.

    — Пойдемте посмотрим, — предложил мой знакомый.

    Я не любитель подобных зрелищ, но сегодня что-то потянуло меня в конец тихой окраинной улицы.

    Мы подошли к забору из плотно пригнанных досок, за которыми виднелся приземистый шлаколитой дом. И сам внушительный по размерам дом, и рубленые надворные постройки — все было основательно, добротно. Во дворе, на асфальтированной дорожке, лежала красивая собака кофейно-мраморного окраса. Из-под головы ее на обрывок цепи натекала лужица крови.

    Молодой милиционер, довольный метким выстрелом, горделиво поглядывал на собравшуюся толпу сквозь открытые тяжелые ворота.

    И окрасом, и купированным по всем правилам хвостом, и шерстью жесткой, редкой собака была очень похожа на дратхаара, немецкую жесткошерстную легавую. Правда, сразу в глаза бросались безобразно торчащие обрезки ушей…

    Я подошел ближе.

    — Взбесилась, понятно, — сказал, ни к кому не обращаясь, пожилой мужчина в рабочей спецовке с лопатой в руках.

    — В писании святом сказано, что и тварь всякая против вас повернет… Бога забыли, вот он и наказывает… — прошамкала сухонькая старушонка в темной одежде.

    — Заболела, наверное… — жалостливо проговорила молодая симпатичная женщина.

    — Сколько лет собака живет здесь? — спросил я у своего знакомого.

    Тот, немного подумав, ответил:

    — Года три…

    — Точно, три года, — подтвердила и молодая женщина. — Три года как мы на эту улицу переехали. Она тогда маленькой, щеночком была… Все визжала, все плакала…

    — А откуда она у него?

    На этот вопрос никто из присутствующих ответить не мог — принес хозяин щенка, а откуда?!

    «Неужели Радка?» — подумал я, отозвал знакомого в сторону и попросил, как только вернется хозяин, выяснить — откуда у него эта собака.

    — Не скоро он вернется, — предупредил знакомый. — Увезли его в тяжелом состоянии — рана на горле. Если бы соседи не подоспели, вообще конец бы ему был…

    — Зря подоспели, — вдруг зло сказал мужчина, поднял лопату на плечо и зашагал по улице прочь.

    Я тоже распрощался и заторопился домой. Во мне крепла уверенность, что убитая собака — именно та, моя, пропавшая три года назад — Радка, Радость.

    Дома, в своих бумагах, я разыскал документ — ее родословную.


    2

    «Союз обществ охотников и рыболовов РСФСР

    СПРАВКА

    о происхождении щенка № 483/12

    порода — дратхаар пол — сука кличка — Радость окрас — кофейно-мраморный клейма на ушах — левом нет, правом — нет рождена 13 апреля 1988 года Вязка зарегистрирована в книге вязок за № 223/5

    Настоящая справка подлежит обмену на «Свидетельство на охотничью собаку» по достижении щенком десяти месяцев, после получения оценки на выставке или выводке».


    Это был щенок от знаменитого дратхаара Верной — чемпиона Сибири и Дальнего Востока. Сколько стоило мне трудов, чтобы заполучить его, описывать долго. И вот, наконец, все позади. Щенок — мой!

    Я нес это сокровище домой с таким ликованием в душе, что даже не замечал знакомых. Но как только выпустил щенка в комнате, мать с тяжелым вздохом сказала:

    — Ну, вот и еще радость в доме.

    И я, чтобы как-то задобрить ее, так и назвал щенка — Радость, сокращенно — Рада, Радка.

    Радка оказалась на редкость подвижным щенком. Целый день она что-то выискивала в доме, попискивала себе под нос, гоняясь за кошкой, увлекшись погоней, однажды свалилась с крыльца… Поплакала и попробовала сама взобраться по ступенькам — не тут-то было. Тогда она подняла такой крик, что хочешь — не хочешь, а пришлось поспешить на помощь.

    Ела Радка все подряд — и хлеб, и мясо, и молоко, и рыбу, и овощи, и фрукты… Аппетит у нее был отменный. Поэтому нашу кошку пришлось кормить во дворе за сараем, да еще тайком. Иначе бы она просто сдохла с голоду. Ведь стоило только взять ее плошку, сразу же около оказывалась Радка. Причем обмануть ее было трудно, потому как заподозрив что-то, она начинала следить не за нами, а за кошкой. И бедная кошка не успевала проглотить кусочек, как подкатывался коричнево-серый шар и тараном отбрасывал ее в сторону.

    Непонятно, почему старая, испытанная в драках даже со взрослыми собаками кошка не могла противостоять этому щенку? Может, она жалела малыша или сбивали с толку необычные манеры нападающего? Радка шла напропалую, не боясь острых когтей, и кошка вынуждена была отступать.

    Откровенно, так многое в доме пришлось менять с появлением щенка. Ровно в шесть часов утра, словно по звонку будильника, раздается смачный зевок, и Радка, поскуливая, делает круг по комнате, обязательно на что-то натыкаясь. Катится к входной двери и начинает пробовать ее крепость своими когтями.

    Приходится вставать. Услышав шаги, Радка на мгновение замирает и бросается навстречу. Она так пылко изливает свои чувства, что зачастую и открывать дверь уже не нужно — на полу блестит лужа.

    — Как тебе не стыдно?! — возмущаюсь я. — Уж вон какая большая, больше кошки…

    Радка смотрит сначала на меня, потом на свое отражение в луже и, горделиво помахивая куцым хвостом, очень довольная, идет досыпать, предоставляя хозяину ликвидировать последствия.

    Все вещи, лежащие в пределах досягаемости лап и зубов Радки, были сброшены на пол и тщательно опробованы, что не всегда для них кончалось благополучно. Поэтому мой отпуск был избавлением для матери, для дома, для кошки от этого неугомонного щенка. Хоть на некоторое время, хоть на чуть-чуть. Потому что, уезжая с друзьями рыбачить на Чумыш на целых две недели, я, конечно же, Радку взял с собой. Куда я теперь без нее, без Радости?!


    3

    Дорогу Радка перенесла хорошо. Она выбрала местечко на заднем сиденье и преспокойно проспала до самого Чумыша. У паромной переправы мы решили перекусить. Радка, предчувствуя важность момента, выбралась из машины и принялась знакомиться с участниками поездки. А знакомиться было с кем — и людей много, и две собаки.

    Одну — рыжего дворнягу Сеньку — она знала, живет в одном дворе. А вот вторую — спаниеля Чару — видела впервые. Она радостно сунулась к ней, но наткнулась на оскаленные зубы: «Не лезь!»

    Этого Сенька стерпеть не мог. «Как так?! Рычать на бедную крошку?!» Он решительно встал на защиту Радки и попал в страшно неудобное положение. Когда он, злобно прижав уши, приблизился к Чаре, оказалось, что она особа женского пола! Ах-ах! Какой конфуз!

    Сенька виновато нагнул голову к земле и униженно завилял хвостом, прося прощения. Ведь ни один уважающий себя пес не посмеет обидеть даму. Таков незыблемый собачий этикет. И надо же так опрофаниться?!

    А дама? А дама за это может делать с ним все, что ей заблагорассудится. И дама, конечно же, не упустила такого случая. Она крепкими зубами выразила на Сенькиной шкуре свое неудовольствие.

    Сенька некоторое время крепился, подставляя то плечо, то пушистый хвост, но не выдержал, рванул наутек.

    Чара не стала его преследовать, очевидно, посчитала ниже своего достоинства. И обратила внимание на испуганно прижавшегося к земле щенка. Она подошла и стала тщательно обнюхивать его, искоса бросая взгляды на Сеньку, который волновался в отдалении. Радка то ли от избытка чувств, то ли от страха перевернулась на спину и лизнула Чару в морду. Это решило исход дела. У Чары, не имеющей уже пять лет щенков, вдруг проснулся материнский инстинкт. Она очень обеспокоено потыкалась носом в голый щенячий живот и стала вылизывать его с таким усердием, что бедный щенок мотался из стороны в сторону.

    Но материнского азарта у Чары хватило ненадолго. Как только все уселись у импровизированного стола, она тут же забыла о приемной дочери. Да и дочь не из лучших по поведению. Вон свалилась с крутого откоса в речку. И плывет-то к противоположному берегу. Нет, не родное дитя, так не родное… Пусть хозяин сам о ней и беспокоится.

    И все-таки Чара не охладела к щенку совсем. Если вдруг раздавался его визг, она первой мчалась на помощь. И надо отдать ей должное, именно она научила Радку рыть норы в крутом чумышском берегу и прятаться в них от жары. Она же показала, как сбивать Сеньку внезапным толчком в плечо…

    Для бедного Сеньки наш отдых на берегу Чумыша превратился в ад кромешный. Куда бы он ни прятался, Чара и Радка — скучающие фурии — находили его. Рычанием своим заставляли подняться, и как только он вставал на все четыре лапы, Радка била грудью в его плечо, и несчастный пес, глухо рявкнув от неожиданности и от стыда, наверное, кубарем катился по траве.

    Когда Сенька, потеряв терпение, начинал морщить нос и обнажать клыки, Чара становилась между ним и Радкой. Против Чары Сенька был бессилен. Он поджимал хвост и убегал прочь. Но от разыгравшихся подруг было не так-то легко отделаться… Приходилось вмешиваться.

    Чара на зов шла неохотно, недовольная тем, что ее отвлекают от интересного занятия. Радка бежала с удовольствием. Она уже понимала, что у людей для нее всегда припасено лакомство. Мы знали, что баловать щенка не нужно, но позволяли себе эту слабость, потому что не только для меня, для всех нас она была Радостью…

    Однажды вечером к нашему бивуаку подошел лось. Был он большой, словно копна сена, две широченные лопаты рогов венчали его голову. Он долго смотрел с опушки леса в сторону наших палаток, потом подошел ближе. Ветра не было, собаки учуяли его поздно. Но вот Чара взвизгнула и зашлась истерическим лаем. Ее поддержал Сенька, прижимаясь боком к моим ногам. И только Радка — глупый щенок — без единого звука двинулась вперед, ловя в воздухе запахи зверя.

    Лось, может быть, стоял бы еще, но на собачий лай высыпало все население нашего лагеря, и он, недовольно фыркнув, двинулся прочь. Радка подбежала к месту, где он только что стоял, и заелозила носом по траве.

    — Что бы ты понимала, крошка?! — я хотел взять ее на руки, но она недовольно зарычала.

    Нет, несомненно, это был выдающийся щенок. И я, переполненный радостных надежд, представил, как мы будем вместе охотиться.

    Ночью меня разбудил дождь. Он тихо шуршал по палатке. Я вылез наружу, подобрал вещи, которые могли намокнуть. Радка путалась под ногами, хватала за кеды, приглашая играть. Я снова залез в палатку, лег, и она, прижавшись к моему боку, скоро заснула. А я не мог заснуть. Монотонный шорох дождя, собака рядом… Мне казалось, что я не изнеженный городской жизнью интеллигент, а могучий древний человек, вместе со своим четвероногим другом — звенья одной цепи, называемой Природой…

    Кто мог знать, что через несколько дней, вернувшись домой, я увлекусь ремонтом своей машины, выпущу Радку из виду всего на каких-то десять-пятнадцать минут и потеряю ее навсегда.


    4

    Дядька Остап подобрал Радку совершенно случайно, мимоходом. Он приезжал на нашу улицу, чтобы договориться о покупке поросят. Но поросята оказались проданными накануне, и дядька Остап, расстроенный несостоявшейся сделкой, подходил уже к автобусной остановке, когда увидел нескладного, мосластого щенка с коричневыми пятнами по светло-серому фону.

    Потом, много позднее, выйдя из больницы, дядька Остап объяснил мне, что уж больно приглянулись ему толстые лапы и телосложение щенка. Даже на неопытный взгляд ясно просматривалась будущая мощная стать. Не раздумывая о собачьей породе, о чистоте крови, да и о переживаниях хозяина, он сунул щенка в мешок, предназначенный для поросят, и вскочил в автобус.

    Жил дядька Остап один. Жена умерла три года назад. Детей не было. Пенсия позволяла отдыхать, но, как это нередко случается, в нем проснулась жажда деятельности, сдерживаемая до сих пор рабочими часами на производстве. Причем деятельности не общественной, как у многих, а сугубо индивидуальной.

    На удивление всем соседям дядька Остап купил корову, завел поросят. И именно поэтому ему позарез стала необходима злая собака. Такая, чтобы быть спокойным за свое имущество. Эта роль и отводилась Радке.

    Ее выпустили из мешка в незнакомом дворе. И пока она, встряхиваясь и чихая, освобождалась от пыли, перед ней опять предстал человек, что привез ее сюда. В руках он держал топор. Откуда было знать щенку, что топор может причинить такую боль?!

    Дядька Остап схватил Радку за шиворот, подтащил к деревянной колоде — взмах, удар, отчаянный визг… Еще взмах, еще удар… И на колоде остались Радкины уши — длинные, мягкие, которыми так восхищались ребятишки. Но ребятишек у дядьки Остапа не было, зато он помнил с детства, что самая злая собака та, у которой отрублены уши и хвост.

    Философия его была прочна и предельно проста: для чего существует дом? Для тепла и удобства. Значит, дом должен быть вместительным и теплым.

    Для чего разводят свиней? Для мяса. Значит, они должны быть большими и жирными.

    Для чего держат собаку? Для охраны. Значит, собака должна быть злой и сильной. Все очень просто и никаких сантиментов.

    Через несколько дней, когда раны подсохнут, новый хозяин посадит Радку на тяжелую, массивную цепь…

    Смена обстановки Радку перепугала. Она жалась к конуре, вздрагивая от малейшего шума. Но даже с отрубленными ушами оставалась незлобивым щенком. Завидя своего нового хозяина, она униженно виляла куцым хвостом, тянулась к нему, но тут же получала удар. От второго удара Радка пряталась в конуру, тогда дядька Остап изо всей силы бил палкой по железной крыше конуры, да так, что бедный щенок вылетал оттуда пулей. Этот грохот приучил Радку пользоваться конурой только во время дождя или снега.

    Теперь боль постоянно сопутствовала Радке. Спрятаться от нее не было никакой возможности. Нога в поношенном кирзовом сапоге находила щенка везде, а тяжелая цепь не давала убежать. И Радка возненавидела и эту ногу, и этот сапог. Пока они сливались в одно целое с хозяином, и их нельзя было трогать. Но постепенно Радка стала разделять их, потому что помнила руки человеческие, руки, которые ласкали и баловали ее. И как только разделение стало для нее явным, она не преминула вцепиться в ненавистный ей сапог, объявляя ему смертельную войну.

    Первый шаг, самый трудный, был сделан. В Радке просыпался зверь, который дремал глубоко-глубоко под спудом. Этот процесс мог быть еще обратимым, когда б она попала снова в обстановку ласки и любви. Но дядьке Остапу требовалось как раз другое. И Радка, однажды оскалив зубы на хозяина, уже не могла не рычать на других людей — на прохожих, громко разговаривающих за забором, на мальчишек, заглядывающих в щели…


    5

    С собакой дядька Остап занимался много и основательно. Кормил только раз в сутки, утром. И не потому что жалко еду, нет. У него была своя метода, очень важная для дрессировки.

    К старой кастрюле была привязана длинная палка. Этой палкой кастрюля пододвигалась к собаке. Но как только та, изголодавшаяся за сутки, бросалась на еду, кастрюлю отодвигали. Собака рвалась, задыхалась от давящего горло ошейника, исходила слюной и лаем. В эти минуты она готова была броситься и на хозяина. А хозяин, пододвинув кастрюлю, позволял собаке схватить один кусок и отодвигал еду снова…

    Кроме того, дядька Остап не пропускал удобного случая, чтобы не пнуть собаку. А когда ему приходилось уходить из дому, он, прежде чем направиться к автобусной остановке, стучал палкой по воротам, бросал через забор камни…

    Он добился того, чего желал. Когда собака выросла и заматерела, мимо нее нельзя было проходить без палки даже самому хозяину.

    Собака, не знающая человеческой ласки, стала зверем. Охотничьи инстинкты, что приберегла для нее природа, были потушены болью и злобой. Все люди для нее стали врагами. А хозяин врагом номер один — самым жестоким, самым ненавистным. Постоянная связь между собакой и человеком, взлелеянная тысячелетиями, была разорвана.

    Как только хозяин появлялся в дверях, собака бросалась навстречу, но не для того, чтобы выказать свою преданность и любовь — с глухим рычанием становилась она на дыбы, натягивала цепь, задыхалась от ярости. Желтая пена клочьями слетала с крупных клыков…

    Хозяин был доволен. Никто не рискнул бы теперь войти во двор. Иногда с радостной жутью он представлял себе вора, забравшегося к поросятам. Представлял он его всегда уже изорванного собакой. И втайне желал увидеть это наяву.

    В тот памятный день дядька Остап привел к себе во двор двух соседей, чтобы помогли ему заколоть здоровенного борова. Соседи остановились у калитки, а хозяин с палкой в руках двинулся к дому, чтобы подтянуть цепь покороче, чтобы можно было пройти к сараю. Собака рвалась к нему. Она не лаяла, лишь хрипела, да глаза ее налились кровью, горели ненавистью. Массивная цепь звенела, как натянутая струна. Дядька Остап уже прошел мимо, когда цепь с негромким треском лопнула. Лопнуло одно звено. Всего одно звено!

    ПРИВЕТ ИЗ РОДНЫХ МЕСТ

    1

    Дед Григорий умирал на первый день Троицы. Принесенные им накануне ветки и травы вяли, наполняя комнату запахами леса, поля, речной поймы… И, может быть, поэтому не хватало дыхания, сохло во рту. У деда ничего не болело. Да он и не помнил, когда болел. Все свои восемьдесят два года протолкался на ногах, до сегодняшнего дня не знавших усталости.

    Он лежал на старинной деревянной кровати, уставив выцветшие глаза в потолок, темнея на подушке сразу похудевшим лицом. Над кроватью на рисованном коврике с целующимися лебедями висели ружье и патронташ. На стенах фотографии в рамках: сам дед с покойной женой, умершей двадцать лет назад; все шесть братьев, не вернувшихся с войны, и сын Иван. Совсем маленький. Побольше. В военной форме… Потом с женой, детьми… Ивановых фотографий больше всего. Оно и понятно — единственный сын.

    — Ваньке телеграмму в Москву отбейте, — медленно, отрешенно, будто уже из потустороннего мира, ронял дед Григорий.

    — Да што ты, батюшка, вштанешь ишшо, — шамкала беззубым ртом пришедшая проведать соседская бабка Василиса.

    — Не перечь, а слушай. Сказал не встану, знаю, чай…

    — Ну и не ершись. Без тебя, поди, понимаем. Не ты первый…

    — Кобеля Лешке Мужикову отписываю, — с трудом, собирая мысли для последнего наказа, тянул дед Григорий.

    — И-и-и! У Лешки две шобаки, куды ему ишшо, — буднично возразила бабка Василиса.

    — Такой нету. Такая на весь свет одна.

    Дед дернулся телом то ли в судороге, то ли пытаясь встать и решить судьбу любимой собаки. Заметив это, бабка Василиса поспешно согласилась:

    — Знамо нету. Никто и не спорит. Лежи, милый, лежи давай…

    — Все, что в доме, сыну моему Ваньке завещаю. И деньги все, что на книжке, и ружье свое… — уже спокойней продолжил дед Григорий.

    — Знамо ему, кому же еще… Один он у тебя… — поддакнула бабка Василиса.

    — А дом родительский пущщай на месте стоит…

    Ушедшая было в свои мысли, бабка Василиса согласно кивнула головой и уже начала привычно:

    — Знамо… — как вдруг замолчала, удивляясь необычному наказу. Наконец сообразив, что к чему, всплеснула руками: — Ить чего удумал, супостат, прости меня, Гошподи. Деревню всю, как есть, подчистую шносят, на главную усадьбу всех гонют, а он… Кто тебе тут дом шторожить будет? Ить надо же… Из ума выжил. Все сыну — Ваньке… Ивану Григорьевичу. Он приедет и решит…

    — Нет, — медленно, но твердо произнес дед Григорий и снова шевельнулся. — Дом останется тут. Потому как и дед мой тут лежит, и отец, и мы все отсюда на войну уходили — Иван, Петро, Яша… Нет, Степан, потом Яша… Вихтор, Бориска… Я раньше их. Я сразу за Яшей. Все мы здеся росли. Я вон там спал мальчонкой…

    Он хотел повернуться, показать место, но только шевельнул рукой да закрыл глаза. Помолчал и потом снова заговорил уже глуше:

    — Наш это дом, вместе с нами пусть и стоит… Потому как и меня тут положат…

    — Знамо положат, так не оштавят, — зачастила бабка Василиса. — К шамому времечку приспел. А то бы на главной усадьбе хоронили… Вон уже последние срубы разбирают. Ой-ей-ей-ее! Гошподи, за что наказываешь. Покидаем родные места-местечки-и-и. Ой-ей-ей-ей! — Она внезапно оборвала свои причитания, провела ладонью по лицу и добавила: — А дом все ж таки перевозить надо. Может, Ивану Григорьевичу, а может, кому ишшо послужит…

    — Нет, пущщай тут стоит. — Лицо деда Григория стало подергиваться. Ему трудно было говорить… — Зови пред… председателя. Волю свою… сам ему… — И видя угасающим взором, как бабка Василиса мышкой скользнула к двери, добавил: — Мясо кобелю… там… мне без надобности…

    Бабка Василиса завернула на кухню к холодильнику. С трудом отодрала кусок мяса из морозилки и вышла на крыльцо.

    Здоровенный черный кобель по кличке Черт с белой грудью и белым кончиком лихо закрученного хвоста вскочил со ступеньки и, пригнув голову, строго посмотрел на бабку. Та отбросила в сторону мясо:

    — На, жри… Этот, как тебя… Прошти ты меня, Гошподи… Назвали ж… — и пошла со двора.

    Черт не бросился за мясом, а, проводив старуху взглядом, повернулся к двери. Лапой скребанул по ней, сунул морду в образовавшуюся щель, потом протиснулся сам. Раньше никогда он себе этого не позволял, но сейчас его тревожило долгое отсутствие хозяина. Поэтому, неслышно ступая, Черт прошел сенцы, таким же манером открыл дверь на кухню. Не услыхав строгого окрика, заглянул в комнату. Хозяин лежал на кровати с закрытыми глазами. Но Черт знал, что и с закрытыми глазами хозяин видит все, и наказание может последовать незамедлительно, потому и прижал уши.

    Шло время, хозяин не шевелился. Черт двинулся к кровати и вновь остановился. Тихонько заскулил, чтобы обратить на себя внимание, но лицо хозяина было бледным и ничего не выражало. Тогда Черт ткнулся ему в руку носом и, чего никогда не было, лизнул ее.

    Хозяин очень медленно приоткрыл глаза, шепнул:

    — Черт… — и вздрогнул всем телом.

    Пес рывком поднял передние лапы на кровать и стал торопливо лизать хозяину лицо, шею… Потом взвыл и бросился вон из комнаты.


    2

    Похоронная процессия растянулась от дома покойного до самого кладбища. Слез было много, и слезы искренние. Особо старались старухи, потому как понимали, что с центральной усадьбы за двенадцать километров пешком не находишься. Когда еще выдастся случай побывать на этом кладбище, проведать родные могилки.

    А сбоку процессии, не обгоняя ее и не отставая, то рысцой, то шагом, двигался крупный кобель, черный, словно в траурном одеянии, с белым галстуком на груди и белым кончиком низко опущенного хвоста. Кобель дошел только до кладбищенской ограды, сел у ворот. Сидел долго, смирно, точно выполнял команду. А когда последние старухи вышли за ворота, побежал к свеженасыпанному холмику и лег около.

    Обед на поминках был обильный. Колхоз не поскупился. И только мужики вылезли из-за столов, а старухи, крестясь и шевеля губами, стали усаживаться, приехал сын деда Григория — Иван. Еле добрался на перекладных. Его отвели на кладбище. Потом со вздохами и всхлипываниями проводили к дому, по дороге рассказав о последних днях жизни отца и о его странной предсмертной просьбе.

    Иван Григорьевич, сам уже дед, грузно шагая по непривычно пустынной улице с кучами мусора вместо домов, сказал негромко:

    — Воля отца для меня закон. Пусть стоит дом, как стоял.

    И все. Немногословен был наследник деда Григория, да и было в кого. Во дворе толпились мужики, дымя куревом. И Иван Григорьевич, обходя каждого и здороваясь за руку, и узнавал, и не узнавал друзей детства и юности. Подходя к крыльцу, заметил метнувшуюся за угол собаку.

    — Неужто Черт? — спросил.

    — Ага. Ваш кобель, — загомонили мужики. — Знатный зверовик. Медведя один держит. Лося чуть не во двор загоняет. Лешке Мужикову отец его отписал. Вот ему…

    — Премного благодарен деду Григорию я, — выступил вперед Алексей Мужиков, сухощавый высокий мужчина. — Только куда мне? У самого две собаки. Одна совсем молодая, второй сезон. Из новосибирского питомника. И старая. Десять лет ей. А так, что… Я бы не прочь, спасибо. Только Черту уже седьмой год, привыкать к новому хозяину трудно будет. Да и держать трех собак накладно.

    — Значит, не берешь? — обрадовался Иван Григорьевич.

    — Раз отписал дед Григорий, как не взять, — зачесал затылок Алексей. — Ослушаться не могу. Он меня охотничать учил, заместо отца родного…

    — Не бери, — перебил его Иван Григорьевич. — Освобождаю я тебя от отцовского наказа, потому как хочу забрать Черта с собой.

    — Собаку с собой? Черта в Москву?! — удивились мужики. А Алексей сказал решительно:

    — Не поедет он. А ежели силой — сдохнет от тоски по родным местам. Пусть лучше я старую отдам. Просили у меня…

    Ивану Григорьевичу в его словах послышался упрек.

    — Собака сдохнет? От тоски по родным местам? — удивился он и пошутил мрачно: — Я же живой, и она… привыкнет.

    Закрутившись с малыми и большими делами по оформлению документов, Иван Григорьевич забыл о своем намерении. Не до этого было. Вспомнил только в последний день перед отъездом. С трудом нашел у местных охотников ошейник, поводок и позвал Черта. Но, видно, недаром дали собаке такую кличку. Не доходя нескольких шагов, Черт наклонил голову набок и остановился.

    Иван Григорьевич звал его и ласково и строго — безрезультатно. Черт не двигался. А когда Иван Григорьевич попытался подойти к нему сам — отскочил в сторону. Это было похоже на игру в догонялки. Собака каждый раз ловко увертывалась от рук человека, но далеко не уходила.

    Бегавшие здесь же мальчишки бросились помогать. И странное дело, Черт, только что позволявший этим мальчишкам садиться на него верхом, не дался им. А когда они стали окружать его, в безмолвном рычании оскалил крупные желтоватые клыки.

    Время торопило. Отчаявшись, Иван Григорьевич последний раз окинул взглядом неузнаваемо изменившуюся деревню. Почти все дома были уже перевезены на центральную усадьбу. Около оставшихся суетились люди. Эти дома тоже доживали последние часы. И только дом, в котором Иван Григорьевич родился, вырос, откуда уходил служить в армию, его родной дом, в котором некому больше жить, стоял, темнея забитыми ставнями, сиротливо и одиноко.

    Чувствуя, что не сможет сдержать слезы, Иван Григорьевич махнул рукой и сел в автобус. Шофер дал газ, и вдоль дороги, за кюветом, сначала рысью, а когда автобус прибавил скорости, то вскачь помчался Черт.

    Выехали за поскотину, поднялись на бугор. Черт не побежал дальше, остановился на вершине холма. И пока другой холм не закрыл его, Иван Григорьевич видел четкую фигуру собаки на фоне вечернего неба. «На следующий год, — мысленно поклялся Иван Григорьевич, — как только выйду на пенсию, вернусь в родные места обязательно. Навсегда!»


    3

    О собаке вспомнили лишь тогда, когда разобрали по бревнышкам и погрузили на тракторные тележки последний дом. Да и вспомнили случайно. Кому-то из рабочих что-то понадобилось в одиноко стоящем дворе, и он сунулся в калитку. Калитка оказалась накрепко закрученной толстой проволокой. Тогда он взялся за доски забора, намереваясь перелезть, но тут из-под крыльца метнулась черная молния. Яростно рыча, Черт бросился к непрошено-му гостю, весь ощетинившийся и с оскаленной пастью.

    Удивились мужики, покурили, посудачили, ничего не придумали и по исконной русской привычке решили — авось как-нибудь уладится дело. Проголодается кобель и дастся в руки Лешке Мужикову или прибьется к кому-нибудь. Поплевали мужики на окурки, покрутили головами, оглядывая все, что осталось от деревни. Повздыхали, почесали затылки и тронулись на новое место жительства.

    Когда последний трактор с тележкой, окутанной пылью, скрылся из вида, Черт вылез через дыру в заборе. Деловитой трусцой побежал он по бывшей деревенской улице. Забегал в каждый двор и ставил свою метку. В нос ему лез запах растревоженной гнили, покинутого человеческого жилья. Тихо, ни единой живой души. Он бросился напрямик, перескакивая через кое-где оставшиеся заборы, ломая зеленую картофельную ботву, ожидая человеческо-го окрика, ругани… Галопом пронесся между кладбищенских оградок, подбежал к еще свежему холмику земли…

    Вой облетел мертвую деревню и, не встречая других звуков, поплыл над полем, по-над речкой — заунывный, тягучий плач, плач одиночества, плач отчаяния.


    4

    Волчата завозились в норе, запищали. Волк прислушался: никаких подозрительных звуков. Солнце село. Но на охоту идти еще рано. Волчата опять запищали. Волк встал, подошел к норе, принюхался. Волчица была там. Волк успокоился, отошел. Выбрал местечко на пригорке, потоптался, собираясь прилечь, как вдруг необычный звук коснулся его слуха. Звук шел со стороны деревни. Был он тягучим, похожим на волчий вой. Но волк точно знал, что в той стороне, да и во всей округе нет больше волков, потому и подобрался весь.

    Из норы вылезла волчица, стала рядом, тоже прислушиваясь. Может, догадался волк о собачьем одиночестве, может, сам вой встревожил его, только он тронулся с места и пошел, разминаясь, легкой рысцой в сторону деревни. Волчица осталась у норы.

    Не добежав до деревни, волк повернул в сторону, чтобы выйти против ветра. По пути ему попадались коровьи лепешки и овечьи шарики, но старые, сухие. Выйдя на опушку леса, он остановился пораженный. Деревни не было. Вой шел оттуда, где сиротливо темнел одинокий дом. Волк пошел вперед без опаски прямо по дороге, но перед самой деревней все же сбавил ход, беспокойно зыркая по сторонам, иногда останавливаясь.

    Вой оборвался внезапно, не на самой высокой ноте, а где-то посредине. Очевидно, собака тоже почуяла врага и спряталась в укромное место. Волк продолжил свое движение и вдруг кто-то сильный, молча, бросился на него сбоку, ударил грудью в плечо, полоснул клыками по шее. Волк еле устоял, присел и теперь, весь напружинившись, разглядывал своего противника.

    Это был черный рослый кобель с мощной грудью и сильными лапами. Обычно собаки соблюдают определенный ритуал — рычат, гребут землю, только потом кидаются в драку. Этот был не таков. Вот он отпрыгнул в сторону, стараясь зайти сбоку. Но волк тут же повернулся грудью. Толстая шкура и густая шерсть на шее спасли его от смерти, но рана была серьезной. К тому же биться приходилось на ровном твердом месте далековато от леса. Ни дерева, ни кустика. Непривычно. И все же волк бросился вперед, целясь под собачью морду, но клыки его лязгнули, схватив пустое место. А кобель уже распорол ему под левой лопаткой. Он был очень опасен. Хотя пониже ростом, но верткий, смелый.

    Волк решил отступить в лес, где можно закружить врага между деревьями, внезапно напасть из-за куста. Но кобель занял позицию между ним и лесом. Ничего не оставалось волку, как броситься вперед. Он успел разодрать кобелю бок, но тот уже сдавил ему горло. Волк хрипел, теряя силы. Лапы его подгибались. Была бы рядом волчица…

    Волчица пришла среди ночи. Словно тень, она скользнула по дороге. Обнюхала уже холодное тело волка и так же неслышно растворилась в темноте. В логове ее ждали трое волчат.


    5

    На следующий день, к вечеру, Юрка, шофер председателя колхоза, привез на заготпункт волчью шкуру. Была она сырой, присыпана солью и с большими разрывами. На заготпункте Юрка рассказал страшную историю, как он, вооруженный гаечным ключом и заводной ручкой, сражался с пятью волками и в подтверждение задирал штанину, показывая на ноге царапину недельной давности. Дома же сказал правду, по поручению председателя ранним утром он ехал в райцентр через снесенную деревню и недалеко от дома деда Григория прямо на дороге увидал труп волка. В том, что это дело Черта, Юрка ни секунды не сомневался.

    Дня два и в магазине и в конторе колхоза только и говорили что о Черте. Потом разговоры поутихли. Не до этого. Люди ждали дождя. Тучи ходили вокруг да около, а на иссушенную землю даже не капнуло.

    В понедельник к обеду шофер хлебной машины привез удивительную весть — через снесенную деревню полосой прошел такой дождь, что пришлось побуксовать изрядно, прежде чем выбрался на сухую дорогу. Потому и опоздал с хлебом к магазину.

    Перед надвигающейся засухой такое событие казалось, по меньшей мере, странным. Пересудам не было конца. Особенно рьяно выступала бабка Василиса. Шамкая беззубым ртом, она в открытую поносила и председателя и кое-кого повыше:

    — Жили мы, горюшка не жнали. Так нет, вышелили, как шупоштатов каких, на Шоловки… А тут ни воды, ни дождинки… Брошили кровные мешта, а молебен — прощание ш родной землей — не отшлужили, вот Бог и наказывает…

    Подбив нескольких старушонок, она повела их к председателю с требованием дать машину, чтобы съездить в город в церковь. Председатель, почерневший от жары и забот, не стал слушать бабок. Разговоры пошли гуще. И чтобы как-то пресечь их, председатель отдал Ваське-бульдозеристу приказ — утречком выехать в брошенную деревню и сровнять ее, подготовить землю под вспашку и посевы.

    Васька молча выслушал приказ, кивнул и погнал бульдозер на колхозную заправку. Здесь он узнал, что у его свата пришел из армии на побывку сын. Такое событие, естественно, Васька пропустить не мог. Потому, заправив бульдозер, он чуть ли не бегом помчался на другой конец деревни на торжество. Сват гостям был рад, и эта радость наутро била в голову так, что Васька кое-как выехал за околицу, доехал до речки, загнал бульдозер под тенистые вербы и проспал до обеда. После обеда, взбодрившись холодной водой из родничка и помня об отставленном до вечера торжестве, заторопился домой. Загнал бульдозер в машинный парк и выдал такое, что даже у видавшего виды бригадира отвисла челюсть.

    По словам Васьки выходило, что он, исполняя приказ председателя, приехал в покинутую деревню, опустил нож и стал работать, как откуда ни возьмись — кобель этот, растреклятый Черт, и стал кидаться на бульдозер. Из-за летней жары дверцы кабины были сняты, поэтому, чтобы не растерзал его взбесившийся кобель, Васька работу прекратил и отступил на исходные позиции, на центральную усадьбу.

    Бригадир строго-настрого наказал не распространять вредных слухов, чем страшно возбудил Васькин интерес к собственной выдумке. Поэтому через час о героическом поведении Черта знали все.


    6

    Черт не раз убегал за двенадцать километров на центральную усадьбу. Ночью крадучись проходил по улицам, и собаки поднимали отчаянный лай. Они не признавали в нем родню, потому как пахло от него лесным одиночеством. Нападать боялись. Только собирались тесной стаей и, подбадривая друг друга, визгливо грозили с безопасного расстояния. Черт, побродив по улицам, возвращался к своему дому. Он очень скучал без людей, но бросить дом хозяина не мог. Ему не доставало общения, не хватало еды. Правда, когда кто-то изредка приезжал на кладбище, то дело с пищей немного облегчалось. Люди, помня разговоры об этой собаке, бросали во двор деда Григория хлеб, яйца, а иногда и вареное мясо. Когда же пес ничего не находил на дворе, он бежал на кладбище. Кое-что люди оставляли у могилок…

    Однажды там он увидел конкурента — лису и гнал ее так далеко, что потом сам с трудом добрел до дому. Зато теперь никто не осмеливался подбирать оставленную людьми еду. Но люди приезжали все реже и реже. Приходилось добывать пищу везде — в лесу, в поле и даже в самой деревне. На месте бывших домов буйно разрослись бурьян и крапива. Заросли эти облюбовали зайцы, правда, они были на редкость проворны и не часто попадались Черту в зубы. Но если охота была удачной, о еде можно было не заботиться несколько дней. Не было зайцев, Черт уходил в лес выслеживать белок. Не удавалось с белками, искал выводки тетеревов и рябчиков. Не находил их, шел в поле мышковать, как заправская лиса. И как у лисы, когда голод подтягивал брюхо, в пищу шли и лягушата, и даже кузнечики.

    Не раз Черт натыкался на следы волчицы, но та близко не подходила. Однажды они столкнулись у раненного кем-то лосенка. Черт вышел по кровавому следу и считал лосенка своей законной добычей, поэтому с ходу бросился в драку, но волчица не приняла вызова, ушла.

    Приближалась зима. Ночи стали холодными. Из-за оврага нетнет да слышался пока еще дрожащий, но уже грозный вой подросших волчат. Черт стал готовиться к зиме. Под крыльцом он вырыл глубокую нору, которая неожиданно соединилась с подпольем. Черт не мог предвидеть выгоды этой неожиданности. Конечно, зимой в подполье было теплее, но главное преимущество заключалось в другом. О нем он узнал в середине зимы, когда с кормежкой стало совсем худо.

    Волки — волчица и трое молодых — наткнулись на собачьи следы неподалеку от дома деда Григория. Кровь на снегу говорила, что собака сыта, что ей посчастливилось поймать зайца. Это еще больше возбудило изголодавшихся волков, и они пошли к дому. Не чуя страшного человечьего запаха, осмелевшая волчица улеглась прямо на крыльце, а молодые сгрудились у норы, откуда доносилось собачье рычание, но лезть в нору не спешили.

    Осада длилась день и ночь. Наконец один из молодых не выдержал, полез в нору. Нора была узкая, только-только протиснуться. И пока волк двигался вперед, Черт стоял на ровном полу, оскалив зубы и ощетинившись. Лаз норы находился на уровне его морды. И как только показалась голова волка, Черт вцепился в нее. Сопротивляться или повернуть назад волк не мог. Остальные сняли осаду и ушли в сторону центральной усадьбы колхоза, где вскоре молодые погибли от картечи чабанов, когда попытались через крышу забраться в кошару. Легко раненной волчице удалось скрыться в лесу.

    Через несколько дней Черт встретил ее след, усталый, неровный, и пошел было по нему, готовый покончить со всем волчьим семейством разом, но накатил снежный заряд февральской беспощадной метели, закрутило, завыло. От преследования пришлось отказаться. Черт забился под низко опущенные ветки ели, а как только метель кончилась, заспешил к дому.


    7

    В феврале Иван Григорьевич стал готовиться на пенсию. Просили его еще поработать, но что-то защемило в груди, затревожили воспоминаниями детства бессонные ночи. И все… Не могли отговорить ни жена, ни дети, ни даже внуки — засобирался… хоть не надолго, хоть на весну и лето… А как только оформил документы, стал укладываться. Понимал — не время. Рано! Весна только-только развесила сосульки по крышам, однако не мог уже — поехал.

    В дороге в душном купе ему все представлялось, будто сидит он у раскрытой дверцы печурки, а оттуда пышет жаром, и глаза невозможно отвести от малиновых углей, над которыми невесомо носятся отсветы былого пламени… Это видение не отпускало его до самой центральной усадьбы колхоза, и только здесь он опомнился. Ведь там, в заколоченном доме, и дров, поди, нет, и печь развалена, да и есть ли он, дом, — неизвестно.

    Оставив чемоданы и рюкзак в приемной, Иван Григорьевич зашел к председателю колхоза. Тот его узнал сразу. Усадил в кресло, расспросил, посетовал, что не предупредил о приезде, пригласил к себе в дом.

    Неудобно стеснять человека, а куда денешься? Оно, конечно, можно было поискать односельчан, не отказали бы пустить переночевать, но председатель был настойчив, да и Иван Григорьевич не сильно упирался, втайне надеясь на дальнейшую помощь.

    Дом у председателя добротный. Из красного кирпича. Четыре комнаты, кухня. На полу паласы, на стенах ковры. Хозяйка, дородная, красивая женщина с украинским напевным говорком, заставила стол всевозможными яствами. Не обошлось и без графинчика.

    Иван Григорьевич, разомлевший в тепле после дальней дороги, после всех треволнений, слушал председателя колхоза, который рад был свежему человеку.

    — Деньги теперь у нас есть, Иван Григорьевич, — говорил он и рубил ладонью воздух. — Есть! И немалые. Строить надо и строить много. А опять же — материалов нету. Где взять? Вот ты, дорогой товарищ, из самой Москвы, в главке работал или в министерстве, скажешь, нет дефицитных стройматериалов, не хватает… Так? Правильно я говорю? — И, не дожидаясь ответа, отвечал сам: — Так! Да и фондов нет, — делал удивленное лицо и восклицал: — Фондов нет? Нет, брат, шалишь. Все у нас есть. И все достать можно. Все! За деньги… За наличные. Только бьют за это потом сильно. А строить надо…

    — Уже били? — Чтобы как-то поддержать разговор, спросил Иван Григорьевич, мучительно вспоминая отчество председателя.

    — Били и больно, — председатель замолчал, и хозяйка, с тревогой поглядывая на него, заговорила:

    — Та не надо об этом. То ли другого разговора нет у вас? О хате поговорите. Как это вы, Иван Григорьевич, одни жить будете? Туда ж теперь ни дороги, ни тропочки…

    — Мне бы только добраться, а там я устроюсь как-нибудь. Председатель вскинул голову.

    — Лошадей дам. На санях утречком по морозцу напрямки пройдете. Да я сам завтра соберусь. Гляну, как что… — Не обращая внимания на укоризненные взгляды жены, он налил еще по рюмке и, подняв свою, сказал с тяжелым вздохом: — Зря порушили деревню. Эх, зря! — поставил пустую рюмку на стол, отодвинул ее и начал говорить с горечью: — Может, где-то тесно деревням, может они где-то неперспективные, а у нас наоборот. Ведь шутка сказать — двенадцать километров до центральной усадьбы, а в других местах и того больше. Каждый день трактора туда, каждый день трактора оттуда. Каждый день — людей туда, каждый день — оттуда. Какие-никакие выпаса остались, скот уже туда не погонишь, а если летний лагерь сделал, опять — доярок двенадцать километров туда да двенадцать обратно, да два раза в день… Продукция наша и набегает по стоимости. И потом — была там бригада. Бригадир за все отвечал, за всем смотрел. С него и спросить можно было. А теперь что? Когда-никогда выберешься, а там уже и поля плохо вспаханы и обработаны наспех… Не на глазах, так не на глазах. А на переселение денег сколько ухлопали?! И что оказалось?! Стронули человека с места, он и поехал, поехал, да не на центральную усадьбу, а где получше — в город или поближе к нему. Из деревни Петровка, из вашей деревни, не остановились на центральной усадьбе шестьдесят девять человек. И не какие-то там… — лучшие работники, которые знают — место им всегда и везде найдется. Иван Кайгородов — кузнец. Во всей округе такого нет. Говорю, куда ты-то? А он: «Без кузнеца даже ракеты не строятся». Вот и возьми. Мария Сидоренко — доярка. Лучшая в колхозе. «Пойду, — говорит, — хоть в уборщицы, хоть дворником, зато в городе…» Эх! Наделали мы делов с переселением. Долго оно нам аукаться будет… Никакие эти деревни неперспективные, это мы — руководители такие… — Председатель опустил голову на грудь и задумался, потом, словно очнувшись, сказал дрогнувшим голосом: — Дом ваш пес стережет. Насмерть стоит. Люди от деревни отступились, а он живет. Один…


    8

    К полудню солнце пригрело совсем по-весеннему. Вылезший из подполья Черт сел на крылечке, щуря глаза. Потом принялся азартно выискивать в шерсти блох, но вскоре притомился, прилег, вытянувшись на верхней ступеньке крыльца. Он блаженствовал, он чувствовал себя в полнейшей безопасности, как когда-то давным-давно при людях.

    Солнце нагрело один бок, и он, полусонный, кряхтя от удовольствия, перекатился, подставляя второй. А потом вообще самым бессовестным образом перевернулся на спину, открыв беззащитный живот. Голова его свесилась с крыльца, но он не встал, не переменил позы, так его разморило. И вдруг открыл глаза, навострил уши, лег на живот, подобрал лапы и напрягся. Растревоживший его звук не повторялся. Однако беспечность домашней собаки, чувствующей за своей спиной хозяина с ружьем, прошла.

    Черт пролежал напрягшись довольно долго, и звук, наконец, повторился. Теперь Черт узнал его. Это был короткий волчий крик, призыв. Призыв одинокого зверя. Черт бросился к лесу. Кое-где наст подтаял и не держал его. Поэтому к опушке Черт добрался изрядно запыхавшись. Но злобный взгляд, поднявшаяся на шее и спине шерсть — все говорило о том, что он готов к бою. Наконец он уловил какое-то движение между деревьями. В сумерках было плохо видно, но Черт узнал волчицу. Дороги их все-таки сошлись.

    Осторожно, прячась за деревьями, Черт вышел на след волчицы и остановился, как вкопанный. Встопорщенная шерсть опала, злобы как не бывало. Отпечатки волчьих лап пахли необычно и волнующе. И Черт, взвизгнув, бросился по следу.

    Волчица резко повернулась на шорох. Перед ней был не волк-самец, которого она так безуспешно звала, а собака. Правда, от нее не пахло человеком, но и не пахло волком. Волчица приготовилась к бою, однако собака не выказывала никаких признаков враждебности, наоборот, она радостно повизгивала и дружелюбно виляла хвостом. И тогда волчица повернула прочь. Черт бежал неподалеку, то забегая вперед, то наскакивая сбоку.

    Волчица, не отвечая на заигрывания, продолжала бежать ровной небыстрой рысью, а когда Черт подбегал слишком близко, щелкала зубами. Этого было явно недостаточно, чтобы прогнать собаку.

    К утру волчица и Черт покинули лес, и вышли в поле. Ярко светила луна, снег весело скрипел под лапами. Брошенная людьми собака обрела друга и уходила с ним на юг, где легче прокормиться, где больше дичи…

    Только весной, когда уже везде звенели ручьи, когда земля стала мягкой и дышала испарениями, волчица и Черт вернулись в родные места. Волчица стала беспокойной. По поводу и без повода она рычала на Черта, иногда в ход шли зубы. Черт терпел. Волчица торопилась к старому логову, где уже четвертый раз собиралась выводить потомство.

    Когда пробегали мимо брошенной деревни, Черт внезапно остановился, потом, радостно взвизгнув, длинными прыжками бросился вперед. Из трубы дома деда Григория вился дым. Волчица было кинулась следом, но, заслышав запах человека, повернула назад. Немного погодя, Черт вернулся. Он был страшно возбужден и звал подругу за собой — к дому. Но она не понимала его и уходила в глубь леса. Черт остался на опушке, он долго призывно лаял, потом заскулил. Не мог он покинуть дом теперь, когда люди вернулись…


    9

    В субботу Иван Григорьевич проснулся с чувством острой тоски. В окнах серел рассвет. В комнате за ночь нахолодало, вылезать из-под одеяла не хотелось. Захотелось вдруг домой, в Москву. К жене. К внукам. Желание было таким сильным, что Иван Григорьевич удивился. Вчера было как будто все нормально и вдруг на тебе…

    Больше месяца он живет в отцовском дому. В своем родном дому. Он и Черт. На двенадцать километров — ни души. Заедет иногда председатель колхоза, подбросит продуктов, и опять они одни. Вообще-то скучать не приходится — работы много. И работал Иван Григорьевич в удовольствие. Отремонтировал дом. Привел в порядок двор. Забор починил, ворота…

    И вот тоска… Может, плохой сон приснился? Он закрыл глаза, повернулся на бок и постарался припомнить сон. Но сосредоточиться не смог. Со двора послышался шум подъехавшего мотоцикла и лай Черта. Иван Григорьевич быстро оделся и вышел на крыльцо.

    У ворот стоял мотоцикл с коляской. Около мотоцикла мальчишка и Алексей Мужиков. Неподалеку, высоко задрав хвост, обнюхивался с чужой собакой Черт.

    — Здравствуйте. Какими судьбами? — удивился Иван Григорьевич.

    — По несчастью, — смущенно улыбаясь, сказал Алексей.

    — Что случилось? — встревожился Иван Григорьевич, только заметив, что левая рука у Алексея в меховой рукавичке и висит на перевязи.

    — Да нет, — досадливо поморщился тот. — Беда не эта. Это не беда. Невесту вон вашему Черту привез. Время приспело. Хоть и дорог нету, а нужно ехать. А уж раз приехали, то и порыбачить можно.

    Собаки, ознакомившись, закружились в игре.

    — В дом заходите. Позавтракаем, — пригласил Иван Григорьевич. — Чайку попьем.

    Алексей было заколебался и уже тронулся с места, но мальчишка сказал сердито:

    — Некогда чаи гонять. Рыбачить приехали. — И стал заводить мотоцикл.

    Алексей шутливо развел руками:

    — Младший мой, Васька. Сурьезный — спасу нет. Приходи к разбитой вербе. Там будем.

    Мотоцикл, разбрызгивая грязь, помчался к реке. Собаки бросились вслед.

    — Червей не копай, у нас есть, — донеслось издали.

    Иван Григорьевич натянул длинные сапоги, взял удочки и поспешил к разбитой молнией вербе. Сборы приглушили чувство тоски, и он забыл о ней.

    Уселись неподалеку друг от друга. Вода еще не совсем очистилась от весеннего паводка и была желтоватой. Клевало плохо. Вскоре у Алексея терпение иссякло, и он подошел к Ивану Григорьевичу.

    — Ну, как?

    Иван Григорьевич неопределенно пожал плечами.

    — Понятно. Васька, тащи сидор. Перекусить пора.

    Васька оторвался от удочек, достал из коляски вещмешок и подошел. Ему было лет двенадцать-тринадцать. Лицо скуластое, с веснушками. Глаза голубые, озорные.

    — Завидую я тебе, — вдруг сказал Алексей.

    — С чего бы… — удивился Иван Григорьевич.

    — В родном доме, на родных местах живешь…

    — Что же сам не остался?

    — Эх! Не вспоминай. Каждую ночь себя казню — зачем сломал свою хату. На казенную позарился. Как же — водопровод, отопление… Тьфу! Не в радость мне все это…

    — Председатель ваш тоже жалеет, — поддержал разговор Иван Григорьевич. — Промашку вы сделали с переселением. Столько денег ухлопали.

    — А-а! Председателю только деньги считать, — рассердился Алексей. — А того не понимает, что у меня сыновья растут. Один из армии на днях придет, а второй вот! — Он резко ткнул рукой в Васькину сторону и поморщился от боли.

    — Что у тебя с рукой?

    — Пустяки. Сорвал кожу гайкой. Ну и, как всегда, землицей присыпал. Да, видать, не той…

    — Заражение?

    — Было. Сейчас все. Врачиха разрезала, говорит, только не застужай. И надо же… Посевная идет, а я… рыбалю… — он с досадой сплюнул и замолчал.

    — Как там председатель?

    — Во! Председатель. Ты меня перебил… Понятное дело, копейка, она счет любит. Но не все на деньги мерить нужно. Ведь посмотри, что делается… Спросят меня… Да меня уж чего брать? Сыновей спросят: где родились? В деревне Петровка. Где такая? А ее нет. Понимаешь? Родины нет у моих сыновей… Не той большой, общей. А маленькой, своей. Где босиком бегал, где первого пескаря выловил, где первый колосок увидел… Нельзя так. Человеку важно, чтобы было куда вернуться… Не смогу я объяснить, что думаю. Да тебе и не понять, — закончил Алексей с раздражением.

    — Почему это? — обиделся Иван Григорьевич.

    — Потому как тебе это без надобности. Ты человек теперь считай уж и не наш. Не обижайся только. Корней здеся у тебя не осталось. Забыл ты все… А мне, веришь, каждую ночь река эта вот снится. Верба, молнией разбитая… Лесок вон тот… А ты говоришь — деньги…

    — Взял бы да вернулся, — поддел его Иван Григорьевич. — А то все только слова…

    — И перееду, — с внезапным ожесточением крикнул Алексей. — Уж говорили об этом дома. Перееду. В понедельник пойду в леспромхоз сруб заказывать.

    — А зачем тебе сруб? — вдруг озаренный внезапным решением сказал Иван Григорьевич. — Живи в моем доме.

    — Как? — не понял Алексей.

    — Дарю я тебе его, — и, видя ошарашенные глаза собеседника, его отрицательный жест, заторопился: — Дом крепкий, лиственный. Подремонтировал я его. А документы в понедельник в сельсовете оформим.

    — А ты как же…

    — Я? В гости приезжать буду. Не прогонишь, чай…

    — О чем разговор. Дык, дарить зачем? Я и купить могу. Деньги у нас есть. Правда, Васька? Есть деньги.

    — Нет, — твердо сказал Иван Григорьевич. — Продать не могу. Только подарить.


    10

    В деревню вернулись люди. Сразу же после отъезда Ивана Григорьевича Алексей Мужиков переехал в его дом жить. А через некоторое время еще две семьи перевезли свои дома с центральной усадьбы назад. И мертвая было деревня ожила. Замычали коровы, заблеяли овцы, зазвенели детские голоса. По ночам звонко кричали петухи. Запахи человеческого жилья разнеслись далеко вокруг.

    Черт в каждом приезжающем человеке бессознательно искал своего хозяина и не находил. Жил он все там же, под крыльцом. Правда, нору новый хозяин заложил камнями и засыпал землей. Но зато рядом с Чертом, бок о бок, теперь жила очень симпатичная сука Аза. Была она молода и шаловлива. Часто вместе с нею Черт обходил деревню. Потом небыстрой трусцой выбегал за околицу, где по берегу речки без всякого присмотра паслось разношерстное деревенское стадо. Тут были три коровы с телятами, де-сятка два овец и даже три поросенка.

    Черт усаживался неподалеку, Аза носилась около. Черт долго не выдерживал, неожиданно делал прыжок и мчался за подругой. Набегавшись, ложился на пригорок и засыпал. А Аза убегала в деревню.

    Домой Черт возвращался вместе со стадом. Никто не приучал его к этому.

    И в этот день, как всегда, Черт прилег отдохнуть. Аза умчалась в деревню. Было нежарко, ветерок чуть дышал, донося запахи стада. Но вот ветер принес новый запах, и Черт вскочил. Овцы уже сбились в кучу, коровы, нагнув головы, выставили рога. Телята жались за ними. Только поросята, отчаянно визжа, бежали к деревне. Наперерез им от опушки леса мчалась волчица. Черт бросился навстречу. Волчица остановилась, но Черт не напал, он помнил ее, но и отдать поросят не мог. Грозно рыча, стал теснить волчицу к лесу. Та, изловчившись, разорвала ему ухо, распорола бок, но Черт, пряча горло, продолжал отгонять ее от стада.

    От деревни бежали люди, размахивая руками и крича. Впереди с громким лаем неслась Аза. Услыхав ее голос, Черт обернулся, и волчица достала его клыками, перехватила горло. Черт захрипел и упал. Он уже не видел, как Аза догнала волчицу…

    А через три дня городские рыболовы в овраге, густо заросшем боярышником и черемухой, у неглубокой норы по голодному писку отыскали семерых волчат. Шесть из них были черными с белыми пятнышками на груди, седьмой серый — в мать…


    11

    «Привет из родных мест! Здравствуйте, Иван Григорьевич и ваша драгоценная супруга, дети и внуки ваши! Пишут вам из деревни Петровка. Потому как дарственную вашу нам теперь не нужно. Есть решение правления колхоза, чтобы строить здесь дома и леспромхоз уже срубы готовит. А сейчас в деревне уже четыре семьи, не считая нашей, а с нашей, значит, пять. Дом ваш в целости и сохранности, не беспокойтесь. В огороде срубили вам баню. Ходим в баню все, потому как она у нас одна на всю деревню.

    И еще хочу вас порадовать, сука Аза ощенилась четырьмя щенками. Три кобелька и одна сучка. Все черные с белой грудью. А один из них так и норовит за палец тяпнуть — вылитый чертенок. Всех оставил жить, хочу, чтобы племя Чертово росло и размножалось. Колхоз мне за работу выделил машину «Жигули», и Сережка, старший мой, что пришел из армии, нагонял на ней уже целую тыщу. Машина хорошая. Но прошу тебя, Иван Григорьевич, как будешь ехать в гости к нам или насовсем, или как, купи там в Москве распредвал для «Жигулей», говорят, ломаются они быстро.

    А намедни встретил Кольку Чистякова. Помнишь? Три дома от твоего отца жил. Корова у них еще комолая. Да помнишь. Так он в леспромхозе сруб новый заказал, и ставить будет не на центральной усадьбе, а здеся, на старом месте.

    Бабка Василиса в город ездила, в церкву. Молебен за возвращение в родные места заказала и Черта помянула, святым назвала, так батюшка-поп ее из церкви чуть не попер.

    Про урожай не загадываем, но должен быть хорошим. Все у нас постарому. Дожди вовремя пришли, так председатель орлом летает. Привет тебе от него. Приезжай, рады будем.

    Остаюсь вами доверенный Алексей Мужиков. Деревня Петровка».

    ИСПЫТАНИЕ НА ЗЛОБНОСТЬ

    1

    Посреди поскотины был вкопан столб. На столбу железное кольцо. А уже к кольцу длинной колодезной цепью привязан медведь. Он возвышался бурой копной и сидел по-собачьи, опершись передними лапами о землю. И по тому, как он водил мордой, как трепетали черные ноздри, было заметно его волнение. Не приходилось ему сразу видеть столько людей. Метрах в ста-стапятидесяти от него стоял стол, накрытый красной скатертью, на нем мегафон, папки, какието бумаги…

    Шыкалов что-то говорил толпившимся неподалеку деревенским мужикам, размахивая руками. Но когда Павел Буянов, запыхавшись от быстрой ходьбы, пробрался через толпу, Шыкалов уже маячил за грузовиком с клеткой, в которую полчаса назад Павел сажал Потапыча. Сам, собственными руками. Переведя дыхание, Павел покрутил головой, присматриваясь. За грузовой машиной виднелись разноцветные «Жигули», «Москвичи», автобусы. В стороне стояли две блестящие черные «Волги». За легковушками толкался приезжий, пестро одетый люд, и оттуда доносился разноголосый собачий лай.

    Наконец Шыкалов вернулся к столу.

    — Николай Филиппович, — сунулся к нему Павел. Но тот молча отстранил его рукой и взял мегафон.

    — Товарищи, внимание! Внимание! — раздался над поскотиной его голос. — Областные испытания лаек на злобность объявляю открытыми. Представляю судей… — Он перечислил несколько фамилий, после чего сказал: — К испытаниям допускаются западносибирские лайки с родословными, в возрасте от трех лет и выше. Сначала идут суки, потом кобели. Первой вызывается лайка Анита, диплом полевых испытаний второй степени, возраст четыре года. Владелец Харченко.

    И Павел понял, что опоздал, что теперь уже ничего нельзя сделать, увидел высокого худощавого мужчину с поджарой лайкой черно-белой масти и повернул назад. Не хотел он смотреть, как будут рвать собаки его Потапыча. Но вначале невнятный смешок, а затем откровенный, язвительный смех заставили обернуться.

    — Чего это? — спросил он у оказавшегося неподалеку соседа Василия.

    — Та, — махнул тот рукой. — Не собака, барахло. Боится медведя. За хозяина прячется.

    Над поскотиной раздался голос Шыкалова:

    — Лайка Анита снимается с испытаний из-за непригодности. Уберите собаку, гражданин Харченко.

    — А ведь говорили, что только чистокровных собак допускают, — удивился бригадир Иван Макарьевич.

    — Ну и что из того, что чистых кровей?! — громко, чтобы другие слышали, сказал Василий. — Кровя-то чисты, да жидки, водичкой водопроводной с двенадцатого этажа разбавлены. Собаки эти не то что медведя, зайца с балкона не видели…

    — Вызывается лайка Петра, возраст три года, диплома нет. Владелец Анисимов, — громыхнул над поскотиной усиленный мегафоном голос Шыкалова.

    — Куды ей без диплома?! — съехидничал Василий. — Тут с дипломом струсила…

    Лайка сделала по поскотине круг, но держалась от медведя в отдалении. Потом остановилась и залаяла.

    — Фас, Петра! Фас! — закричал хозяин.

    Собака стала приближаться к медведю, усиленно нюхая воздух. Шла осторожно, опустив хвост и прижав уши.

    — Фас, Петра! Фас! — надрывался хозяин. Он, кажется, готов был сам броситься на медведя.

    В это время медведь резко повернулся, и собака, истерично взвизгнув, рванулась назад, под судейский стол, едва его не опрокинув.

    Зрители откровенно захохотали. Кто-то озорно свистнул. Хозяин кинулся ловить собаку, но та не давалась, шныряла по толпе, усиливая хохот и неразбериху.

    — Внимание! Внимание! — гремел голос Шыкалова. — Прошу соблюдать тишину. Или я попрошу покинуть испытания… Мешаете работать судейской коллегии.

    Шум медленно затихал. Павел посмотрел на Потапыча. Тот занимался цепью. Он тянул ее, стараясь оторвать от ошейника. «Дурак! Ты бы снял кольцо со столба да шасть — домой… А там бы мы уж…» — мысленно подсказал ему Павел и вспомнил, как медведь попал к нему…


    2

    В апреле, после весенней предкапельной метели, Павел на своем тракторе расчищал от снежных переносов дорогу до райцентра. Окончив работу, возвращался в деревню. Шалея от яркого солнца, мурлыкая под нос что-то залихватское, он двинул рычагами у старой вырубки и погнал трактор целиком по просеке. Выгадывал этим Павел немало — срезал крюк километров пять, да и проверял, цела ли заветная, припасенная до срока копешка лесного духмяного сена. Срок этот наступил, корова вот-вот отелится.

    Трактор мощно гудел. Снег кое-где скрывал гусеницы, но Павел не беспокоился, знал — колдобин и ям нет. В одном месте только бы не прогадать, объехать вывернутую ветром ель.

    Солнце било в глаза, грело через стекло. Грудь расширялась от весенних запахов, пробивающихся сквозь привычный запах солярки, и сам собой приходил мотив:

    — Трам-та-та-та! Трам-трам! Трам-та-та! Трам-трам-трам!

    А вот и громадный ствол ели вытянулся поперек просеки. Тут нужно взять чуть правее, вплотную к деревьям. Еще немного… Вот так! Миновав опасное место, Павел повернул к середине просеки, и тут трактор резко качнуло влево, и вдруг раздался рев такой силы и ярости, что Павел вздрогнул и промедлил с переключением передачи. Трактор, чихнув, заглох, а рядом с кабиной взметнулось что-то черное, громадное, закрывая стекло, и опять рев, рев страшный, от которого замерло сердце. Тут-то Павел не совладал с собой, выскочил из кабины и бросился в лес.

    Домой Павел добрался весь мокрый от снега и пота. Быстро переоделся, взял ружье, сунул в нижний ствол патрон с пулей, второй в карман, открыл калитку в загородке у собак. Стремительная Белка, увидав хозяина с ружьем, прыгнула ему на грудь, радостно взвизгивая. Воловатый Бойко стоял поодаль, ожидая своей очереди к хозяйской ласке. Павел встал на лыжи и пошел через огород. Собаки бежали впереди. Осевший под весенним солнцем снег держал хорошо.

    Сосед Василий разбрасывал по своему огороду навоз. Увидав Павла, приставил ладонь ко лбу козырьком и спросил удивленно:

    — Это ж на кого охоту разрешили?

    — На берлогу наткнулся на просеке, — сказал Павел скороговоркой. — Медведя придавил трактором. Теперь он, раненый, беды наделает. Да и трактор выручать надо, — и быстрее задвигал лыжами.

    Собаки вздыбили загривки и скачками помчались вперед. Белка словно распласталась в воздухе. Ее белая шерсть сливалась со снегом. Сзади, чуть поотстав, огромными прыжками догонял ее Бойко. Через несколько минут они скрылись из вида.

    Павел подошел к трактору. Осмотрел его, снял лыжи. Волоком подтащил валявшееся неподалеку бревно, подложил под гусеницу и только стал заводить пускач, как в лесу раздались собачьи голоса. «Нашли, остановили, — понял Павел, — держат!» Встал на лыжи и наддал ходу.

    На поляне, у расщепленной молнией сосны, он увидел большого медведя. Собаки наскакивали на него с боков. Медведь прижался спиной к дереву и размахивал лапами, отбиваясь. Снег под ним краснел. Павел постоял немного, успокаивая дыхание, потом прокрался ближе, прячась за деревьями. Прицелился и выстрелил. Медведь вздрогнул и стал медленно оседать, валясь на бок.

    — Во, молоток! С первого выстрела… — крикнул кто-то сзади. Павел оглянулся. К нему подбегал сосед Василий. Следом за ним торопился бригадир Иван Макарьевич, а там, дальше, виднелись еще трое деревенских. Были они все на лыжах и кто с топором, кто с ружьем… «Ну, целый базар!» — поморщился Павел.

    — Вот это медведище! — восхищенно воскликнул Василий, снимая шапку и вытирая ею лицо. От шапки и от головы шел пар.

    Подошли остальные мужики, полезли в карманы за куревом.

    — Пудов двадцать будет, — строго сказал Иван Макарьевич.

    — Не-е, семнадцать от силы, — заспорил с ним Василий. Мужики стали прикидывать, как и где взвесить медведя. Один предлагал везти на мехток, на большие весы, другой считал, что нужно снять шкуру и разрубить тушу на куски и взвешивать кусками в магазине…

    Вдруг Белка забеспокоилась, сорвалась с места, остервенело взлаивая, и рванулась в глубь леса, за ней — не отставая, Бойко.

    — Еще один! — воскликнул радостно Василий. — Вот это да! Везучие мы…

    Павел, на ходу перезаряжая ружье, заторопился на голоса собак. Иван Макарьевич с топором в руке бежал рядом. Василий держался в стороне, сзади…

    На старой кривой березе сидел годовалый медвежонок, под ним бесновались собаки. Белка свечой взмывала вверх, стараясь схватить его. Медвежонок карабкался на тонкие ветки и чуть слышно повизгивал.


    3

    Судьи о чем-то совещались, а время шло. Мужики, пришедшие посмотреть на потеху, стали недовольно ворчать.

    — Вот твоих бы, Белку да Бойко, сюда, — подтолкнул Павла локтем сосед Василий. — Они бы показали класс. Почему ты их не выставляешь? Ведь они у тебя чистокровные и родословные есть.

    — Отстань! Не знал я про испытания, — отмахнулся Павел. — Да и не пойдут они на Потапыча, из одной чашки кормлены…

    — Слушай, — не отставал Василий. — А ты поговори с Шыкаловым. Пускай моего кабыздоха допустит до испытаний. Он хоть и без родословной, а всем этим городским сто очков вперед даст. Он им покажет, как медведей брать. А? Поговори… Вы ж с ним друзья…

    — Отстань ты, смола, — рассердился Павел. — Должен же понимать, что мне Потапыч роднее…

    — Да чего ты… — не унимался Василий. — Тебе же деньги за него плочены…

    Павел хотел возразить, сказать, что деньги ему заплачены за кормежку, что не продал он Потапыча и не мог продать, потому как не его это медведь, ведь еще по весне он дал сохранную расписку Шыкалову. Но не сказал, а, выругавшись вслух, выдернул изо рта Василия папиросу, с ожесточением затянулся и сказал:

    — Этого Шыкалова я на порог больше не пущу. Век бы его не видать…

    В середине мая, в самый разгар сева, примчался на поле председательский «уазик». Из него вылез бригадир Иван Макарьевич и замахал Павлу рукой. Лицо бригадира было хмуро, неприветливо.

    — Дуй в правление. Разбирайся в своих медвежьих делах, так тебя растак… — сказал бригадир и втиснулся в кабину трактора.

    — Стой! — схватил его за руку Павел. — Толком скажи, что с Потапычем?

    Бригадир вырвал руку, и трактор взревел на больших оборотах.

    Всезнающий шофер председателя Витька по дороге рассказал о грозном областном охотничьем начальстве, о том, как председатель — сам не робкого десятка, все же согласился оторвать его, Павла Буянова, на часок от сева.

    В кабинет председателя Павел вошел, подготовившись к крупному разговору. Табачный дым висел под потолком, председатель ходил по кабинету, заложив за спину руки, в зубах папироса. Рядом с его столом сидел незнакомый крупный мужчина. Он не поднялся навстречу Павлу, не подал руки, не ответил на его: «Здравствуйте!», но представился:

    — Заместитель председателя областного общества охотников и рыболовов — Шыкалов Николай Филиппович. Первый заместитель, — поправился он и стал без перехода отчитывать Павла за незаконную охоту:

    — Вы что, с ума здесь, в глуши, посходили?! Скоро бедному зверю нигде житья не будет…

    — Виноват, — опустил голову Павел. — Кто бы мог подумать — у самой деревни и берлога…

    — Во! Медведь поселился у деревни, доверился людям, а его сначала трактором, а потом пулей… Варвары! Недочеловеки! Вам бы дубину в руки, а не современное оружие, посмотрел бы я, как вы тогда против медведя…

    — Вы меня поймите, — пытался оправдаться хоть как-то Павел. — Медведь, до срока поднятый из берлоги, да еще раненый, очень опасен. Он и скот давит, и на человека нападает… Вот и пришлось пристрелить…

    — А где, разрешение на отстрел? Где, я спрашиваю?! — впилось в него глазами областное начальство.

    — Так, пока от вас бумагу получишь, он полстада уничтожит и людям вред сделает…

    Но Шыкалов оправданий Павла не слушал, размахивая руками, говорил об охране окружающей среды, говорил долго и нудно, а председатель все ходил и ходил, меняя во рту папиросу — потухшую на зажженную… И Павел не заметил, как задремал.

    Проснулся от крика. Рядом стоял Шыкалов и возмущенно кричал, поодаль улыбался председатель. Павел стал извиняться, сказал, что недосыпает с начала сева. Председатель тоже старался успокоить областное начальство, но тот долго еще пыхтел, потом подсунул Павлу протокол на подпись, где черным по белому было написано: за незаконную охоту он, Павел Буянов, должен добровольно внести в пятнадцатидневный срок на счет краевого охотобщества штраф — двести пятьдесят рублей. В противном случае дело будет передано в суд. Тут уже было не до сна.

    Шыкалов взял с Павла еще расписку о том, что он не будет причинять вреда медвежонку, которого подобрал на месте незаконной охоты, и додержит у себя до отправки в зоопарк. После этого Шыкалов пожелал посмотреть, как содержится медвежонок, и Павлу пришлось везти его к себе домой. Жена Анюта приглашала к столу, но Шыкалов от обеда отказался.

    Потом, летом, Шыкалов иногда будет заезжать к Павлу домой. Он с охотой играл с Потапычем, привозил ему сладости, удивлялся терпимости Белки и Бойко к медведю.

    — Так чего же вы хотите, — объяснял Павел. — Из одной чашки с Потапычем едят. Белка — так та и спит с ним. Да от него и медведем не пахнет, скорее коровой, вон сколь молока выдувает за день…

    — Злобность твои собаки теряют, на медведя уже не пойдут. Дисквалифицировались, так сказать, — твердил Шыкалов. — Испортил ты собак…

    — Не-е-е, — не верил, да и не мог поверить Павел. — Потапыч — это одно, а дикие медведи — другое. У собаки тоже разум не зазря имеется…

    Голос Шыкалова прервал воспоминания Павла:

    — Товарищи участники испытаний, может быть, кто-нибудь из вас, надеясь на свою собаку, без очереди выйдет к медведю?

    Мужики заинтересованно загомонили. У машин тоже наметилось движение, и вот к судейскому столу вышел невысокий мужчина, около ноги его плелась лайка. Была она серой масти, с белым воротником. Далеко высунутый язык часто подергивался. Павел видел, что Шыкалов о чем-то спрашивал подошедшего, рылся в бумагах…

    А в это время среди мужиков множились шутки:

    — Эта медведя съест…

    — Да куды ей, сама лапы еле-еле переставляет…

    — Надоела ей вся эта волокита, с утра на жаре, вот и плетется елееле…

    — Такие-то и ненасытные…

    — На один зубок ей Потапыч… Счас, как пинанет… Вспыхивал смех, а Павел вдруг почувствовал скрытую силу собаки и замер в беспокойном ожидании.

    Наконец все формальности были соблюдены, и Шыкалов прокричал:

    — Лайка Боня. Владелец Ситников. Ситников отстегнул поводок, снял ошейник.

    — Вперед! — скомандовал и указал рукой в сторону изнывающего от жары и безделья Потапыча.

    Вмиг вся вялость у собаки исчезла. Она подобралась, встопор-щила шерсть на загривке и молча бросилась вперед. Обежала вокруг медведя, потом скакнула к нему вплотную и тут же отскочила. Никто не заметил, когда она рванула Потапыча, но тот вдруг отчаянно ойкнул и завертелся на месте.

    Павел знал — такой же стремительный укус и у его Белки.

    Собака рванула медведя еще раз, еще… И только потом залаяла. Голос ее был хриплым от сдерживаемой ярости.

    Потапыч только теперь стал понимать, что собака с ним не играет. Боль беспокоила его, и он быстро завертелся вокруг столба, наматывая на него цепь, тем самым еще больше ограничивая свою свободу передвижения. Собака увертывалась от его неуклюжих взмахов и рвала его, рвала…

    И Потапыч перепугался. Он сел, прикрывая лапами искусанный зад, и жалобно взревел.

    Посадив медведя, собака отошла шагов на пять и стала лаем подзывать хозяина. Тот подошел к ней, чтобы забрать. Но собака по всем правилам стала разворачивать медведя к нему спиной. Хо-зяин звал ее и ласково, и строго — ничего не помогало. Собака держалась перед мордой медведя, разворачивала его, подставляя охотнику под выстрел бок или спину зверя.

    Тогда притащили длинную жердь с проволочной петлей на конце и набросили на заднюю лапу собаки. Та, не понимая, почему ее оттаскивают от добычи, рвалась и скулила.

    Через некоторое время Шыкалов объявил, что лайка Броня прошла испытания с оценкой «хорошо». И стал объяснять, почему снижена оценка. Объяснял долго, путано.

    Павел ничего не понял, а Василий подытожил зло:

    — Не свой, значит, Ситников — не блатной. Потому пять и не поставили…

    Следующая собака на медведя не пошла. Испугавшись, она так и не сдвинулась с места, несмотря на уговоры, приказы и даже пинки. А вот после нее оказались собаки одна другой смелее. Зачуяв свежую звериную кровь, некоторые из них чуть помедлив, а большинство прямо с ходу бросались на медведя. И бедный Потапыч уже не отбивался, не рычал, лишь жалобно стонал, стараясь хоть как-то уберечься от укусов.

    Павлу казалось, что Потапыч ищет его глазами в толпе, знает, что он здесь, молит о пощаде. Уйти не было сил. И Павел прятался за спины людей. «Лучше бы я его застрелил тогда, на дереве…»

    Беда случилась неожиданно. Видно было сразу, что собака тяжеловата, сильно раскормлена. Но, наверное, хозяину очень хотелось получить диплом… Собака смело бросилась на медведя, посадила его по всем правилам, но задохнулась, подавая голос, заперхалась. И Потапыч, воспользовавшись этим, легонько провел лапой по боку собаки, отчего та отлетела метра на три и забилась в предсмертных конвульсиях.

    Пока оттаскивали собаку, пока утешали владельца, Потапыч спешно рыл яму. Владелец погибшей собаки стоял у судейского стола и требовал какую-то компенсацию.

    Но Шыкалов положил этому конец, громогласно заявив:

    — Испытания есть испытания. Обстановка, приближенная к боевой. Идет отбор лучших собак, и жалости нет места. Не мешайте работать…

    «Да! — подумал Павел, — безжалостный ты человек, Шыкалов. Не знал я этого».

    …Сегодня утром Шыкалов подъехал к дому Павла на «Волге», следом подошла грузовая машина с клеткой.

    — Прощайтесь со своим питомцем, — веселым тоном сказал он. — Надоело, поди, с ним возиться?

    — Нет, — сказала Анюта, торопясь собирать на стол. — Почему надоест? Смирный он, да и привыкли мы.

    Конечно, к Потапычу они привыкли, но и держать такого большого зверя накладно, три поросенка вместо него запросто выкормишь. А еще побаиваться стал Павел, как бы чего не вышло. Намедни Потапыч тронул лапой проходившего мимо телка, так у того задние ноги совсем отнялись. Пришлось прирезать. Хорошо, хоть крови не попробовал медведь, а то бы беда.

    Не знает об этом Анюта, взял вину Павел на себя:

    — В огород полез, паршивец, я его и стукнул лопатой. Думал легонько, а оно вишь как вышло… Не рассчитал… — объяснял он жене, пряча глаза.

    На Потапыча надели ошейник, цепь. Спустили доски из кузова на землю. Павел занес ведро с едой в клетку, позвал Потапыча — и тот, довольно урча, залез в клетку сам.

    — Вот и отлично, — порадовался Шыкалов. — Я думал, сложнее будет. Спасибо вам большущее за медведя. Вот грамота. Да-да! Заслужили. И вот, распишитесь здесь. Сумма небольшая — так сказать, за корм, уход…

    Немного погодя к Павлу зашел сосед Василий.

    — Сколько он тебе отвалил? — спросил.

    — Шестьдесят рублей…

    — Не расщедрился. Говорил я тебе, дураку, мясом нужно было сдать. В ресторан. Там бы тебе деньги настоящие дали! А всем бы сказал — сдох Потапыч. Может, поел чего, а может, так — хвороба напала…

    — Всем — это кому? — усмехнулся Павел.

    — Да хоть бы этому — Шыкалову.

    — Эх, Василий, а совести своей что сказать?

    — Брось меня учить. Совесть, совесть… А убытки?! Двести пятьдесят рублей штрафу заплатил. Полгода кормил! Хотя бы это вернуть. Ведь его все равно пристрелят и начальство городское сожрет, под водочку, на банкете… Так у них сейчас пьянка называется…

    — В зоопарк его забрали, — спокойно возразил Павел. — Ребятишкам на потеху…

    — Ха! Ты посмотри на этого христосика! — воскликнул Василий. — В зоопарк?! Ребятишкам на потеху?! На поскотину повезли твоего Потапыча. Испытания на нем проводить будут. Со всей области собак свезли. А после лаек его ни один зоопарк не примет. Принимать нечего будет…

    … Мегафон вызывал следующую собаку на место убитой. И снова крутилась карусель. Потапыч пытался прятаться в вырытую яму, но собаки заставляли его вылезать оттуда. Силы медведя иссякали. Как только очередную собаку оттаскивали, он тут же ложился на землю.

    Среди зрителей стали раздаваться возгласы:

    — Это не по правилам!

    — Медведю отдохнуть надо…

    — Его бы так самого, Шыкалова…

    — Что ж без передыху-то…

    Зашептались и судьи. После недолгого совещания Шыкалов сказал:

    — Внимание! Суки кончились. Сейчас устроим перерыв на два часа. Только вот одну собачку пропустим. Давайте кобеля Петра Тимофеевича.

    — Ишь ты! — завертел головой Василий. — Петр Тимофеевич — это кто?

    Серый высокий кобель не стоял на месте. И только его отпустили, большими прыжками кинулся к медведю и вскочил ему на холку.

    Потапыч взревел дико и грохнулся со всего размаха на землю, придавив кобеля. Тот отскочил в сторону, кровеня землю. Потапыч кинулся за ним, и все ахнули, только теперь заметив, что цепь отсоединилась от кольца. Зрители шарахнулись в разные стороны. Медведь догнал кобеля, поддал так, что тот перекувырнулся раза три в воздухе, а сам помчался в деревню.

    — Догнать! — первым опомнился Шыкалов и заорал в мегафон: — Ружье мне! Застрелить немедленно!

    Павел подбежал, стал убеждать, что Потапыч никуда не денется, прибежит домой и все. Что не надо ружья…

    — Уйди! — оттолкнул его с дороги Шыкалов. — Он же кобеля Петра Тимофеевича… От, гад, что теперь будет… Ружье мне! — и побежал к машине.

    Павел бросился к дому напрямую, через огороды. Перепрыгнув через изгородь и сшибая капустные кочаны, подбежал к дому и увидел, что опоздал. У запертой дверцы в свою загородку сидел Потапыч, закрывая морду лапами. Посреди двора стоял, широко расставив ноги, Шыкалов, медленно поднимая ружье. А сбоку, из-за угла дома, летела в яростном прыжке Белка, целясь оскаленной пастью человеку в горло. Следом, как всегда чуть поотстав, распластался Бойко…

    ОДИН ДЕНЬ ИЗ ЖИЗНИ СОБАКИ

    1

    Жучку разбудили блохи. Маленькие черные твари так больно кусали, что собака не выдержала, встала, встряхнулась предупреждая блох о начале ответных действий, села и стала решительно чесать тело задними лапами.

    — Пошла, скотина! — заругался бомж Кущ — хозяин собаки, и Жучка получила увесистый пинок под ребра.

    К ударам хозяина собака привыкла, потому отошла в сторонку и продолжила свое занятие. Почесав все места, что могла достать, она принялась ловить блох в шерсти. Занятие это почти бесполезное, очень уж проворны твари.

    Через некоторое время, посчитав, что достаточно погоняла своих захребетников, Жучка встряхнулась, потянулась, зевнула и опять прилегла около хозяина. Но у того было плохое настроение, он замахнулся и нанес сильный удар и попал в пустоту — собака ловко увернулась. Правда, за это она получила большое количество ругательных слов, произнесенных с такой злобой, что повергли бы кого другого в шок, только не Жучку. Не такое видывала, поэтому присела, почесала левой задней лапой шею, опять зевнула звонко, с завыванием и уставилась в темноту подвала.

    На улице светало — дальний угол подвала, где находился лаз, стал серым, да и крысы активизировались. Они возились и пищали у водопроводной трубы, с которой капала вода. Жучка почувствовала жажду и направилась в их сторону. Крысы притихли, потом расступились, недовольно пища. Собаку они не боялись, да и собака не покушалась на них.

    Жучка ткнулась мордой в трубу и с жадностью слизала холодные капли. Потом нашла на полу ямку с водой и стала громко лакать.

    — Жучка, гадина, принеси попить, — раздался голос хозяина. Жучка, виляя хвостом, радостно бросилась к нему, приветствуя его пробуждение громким лаем.

    — Заткнись! Молчать! Итак голова болит… Фу! — крикнул сердито хозяин и заковыристо выругался.

    Жучка послушно умолкла, знала — утром хозяина нужно опасаться.

    Бомж Кущ сел на своем ложе и стал, точно так, как недавно собака, яростно чесаться. Потом со стоном выдохнул вонючий воздух, и зло проговорил в пространство подвала:

    — Опохмелиться бы?! — пошарил рукой вокруг себя, ничего не нашел и стал трудно подниматься.

    Жучка прыгала вокруг него, но не близко.

    — Чему радуешься, дура? — спросил хозяин, с трудом выпрямляясь. — Лучше бы опохмелиться нашла.

    Бомж Кущ проковылял к трубе, с которой стекала вода, шугнул крыс и, со стоном наклонясь, припал к ямке с водой. Напился. Со стоном же выпрямился, решил пнуть приблизившуюся Жучку, промахнулся и чуть не упал. Заругался опять и поковылял к выходу из подвала. Собака, опережая его, выскочила во двор.

    Утро хмурое, неприветливое. Но воздух после подвала свеж и прохладен. Кущ встряхнулся всем телом и зевнул, широко открывая рот. Где бы опохмелиться? Боль в голове становилась невыносимой. Поворачиваясь вокруг оси, он прихватил взглядом подозрительное движение у второго от него мусорного бака, выдвинутого к дороге. Пригляделся — бомжиха Паша обогащалась пустыми бутылками на его территории. Ах, ты, подлая!

    Скорым шагом, на сколько позволяли затекшие за ночь мышцы, Кущ попытался достать наглую. Куда там, больно шустра!

    — Ты почему… — задохнулся он от негодования. — Почему на моем участке?! Убью!

    — Если догонишь… — кокетливо повела головой со старым позеленевшим фингалом под левым глазом бомжиха Паша.

    Кущ прикинул расстояние между ними и понял — не догнать.

    — Дай опохмелиться, — снизошел он до мирных переговоров.

    — А ты мне за это что?

    Наглость бомжихи, промышляющей на чужой территории, была беспредельна и требовала ответных действий.

    — Жучка! — обратился бомж Кущ к своей собаке. — Фас ее! — и указал рукой на нарушительницу.

    Жучка подбежала к бомжихе и завиляла хвостом. Знакомая…

    — Правильно, моя хорошая… — пропела Паша и наклонилась, чтобы погладить собаку, но и, наклоняясь, не теряла из вида Куща.

    Жучка охотно подставила под руку свою спину, не часто перепадает ей ласка.

    — Куси ее, Жучка! — закричал хозяин и неуклюжим прыжком подвинулся к бомжихе.

    Паша отскочила на безопасное расстояние и вдруг сказала:

    — Отдай мне собаку. Опохмелю.

    Кущ облизнулся от предчувствия выпивки.

    — Это… нельзя.

    — Почему? Посмотри, какая она неухоженная, не вычесанная, в хвосте колючки, грязная…

    — Собака она и есть собака, — философски заметил Кущ и сделал попытку незаметно приблизиться, но бомжиха на такое же расстояние отодвинулась.

    — Отдай собаку. Опохмелю, — повторила.

    — Нельзя отдавать… — упорствовал Кущ, пытаясь поймать какую-то мысль. — О! — вспомнил он. — Жену, ружье… Погоди! Во! Ружье, коня и жену — нельзя отдать никому… и еще… это… собаку тоже отдавать нельзя. Ни дарить, ни отдавать, — облегченно выдохнул. Вспомнил же!

    — А продать?

    — Продать можно.

    — Продай за стакан водки, — соблазняла бомжиха.

    — Ты что, такая собака… всего за стакан? — стал торговаться Кущ, хотя все тело его дрожало от похмельного напряжения. — Замечательная собака…

    — Как хочешь, — внезапно отступила бомжиха и повернулась, собираясь уходить.

    — Стой! — приказал ей Кущ. — Давай сейчас стакан. И еще стакан будешь должна.

    — Ладно, — согласилась Паша, достала из пакета початую бутылку, глянула в нее на свет, определяя количество, отхлебнула лишнее прямо из горлышка, поставила бутылку на асфальт, подхватила под живот Жучку и скоренько скрылась за углом.


    2

    Бомжиха Паша несла Жучку долго. Собаке было неудобно и больно, и она начала скулить.

    — Замолчи! — прикрикнула на нее новая хозяйка.

    Наконец, спустились в подвал многоэтажного дома. Паша прошла в дальний угол, где у нее был отгорожен пустыми ящиками закуток. Зашла в закуток, задвинула за собой ящик, служащий дверью, и только после этого отпустила собаку.

    Жучка встряхнулась и кинулась к выходу, но ящик наглухо закрывал вход, да и новая хозяйка больно схватила за шиворот.

    — Куда?! Я тебя купила, ты теперь моя и будешь жить здесь!

    Жучка определяла смысл человеческих слов по интонации. Сейчас интонация была грозной, хозяина рядом не было, запрятаться не за кого и она присела у входа.

    — Молодец! — похвалила ее новая хозяйка. — Вдвоем мы с тобой славно заживем, — она сунулась куда-то за ящики и вытащила кусок колбасы, вытерла с нее рукавом плесень и подала собаке.

    Жучка от угощения не отказалась и даже очень быстро с ним справилась.

    Бомжиха Паша зажгла огарок свечи, села на ящики, накрытые тряпьем, и взяла Жучку на колени. Стала поглаживать ее и приговаривать ласково:

    — Хорошая! Хорошая! Я буду звать тебя Белочкой. Погоди, Белочка, сейчас я тебя расчешу.

    Паша достала откуда-то ножницы и расческу и целый час трудилась над шерстью собаки, пока не привела ее в божеский вид. Жучка терпеливо все сносила. Довольная своей работой, Паша отпустила собаку, сбросила на пол очески собачьей шерсти, достала из пакета бутылку, отпила из горлышка, выдохнула сильно, прилегла, вытянулась и вздохнула с облегчением.

    — Иди ко мне! — приказала собаке.

    Та не послушалась, искала выход. Во-первых, она хотела вернуться к своему хозяину, во-вторых, и это было сейчас главным, ей нужно было справить естественные надобности.

    — Ко мне! — крикнула бомжиха с угрозой. Жучка заскулила, завиляла хвостом.

    — Я сказала: ко мне! — заорала новая хозяйка и, вскочив, пнула собаку изо всей силы.

    Жучке было больно и страшно: хозяина нет, а тут еще эта женщина, что так быстро меняет милость на гнев, и ее большая тень, в слабом свете свечи мечущаяся по ограниченному пространству закутка… Жучка прижалась к земле и попыталась подползти под ящик, закрывающий вход.

    — Куда?! Ко мне! — заорала опять бомжиха.

    Жучка сунула голову в дыру и постепенно втягивала туда тело, скребя задними лапами по полу.

    Бомжиха Паша, рассвирепев, выхватила откуда-то палку и ударила собаку.

    — Ко мне! Ко мне! — орала она.

    Жучка была в отчаянном положении, она не могла выполнить команду, подойти к женщине, потому как у нее была палка, которая больно била. Убежать же от этой боли было некуда, и тогда она встопорщила шерсть на загривке и жалобно зарычала, скорее даже заскулила.

    — Ах, ты! — истерично вскрикнула бомжиха Паша. — Я тебя накормила, подстригла, а ты теперь на меня рычать?! Ну, гадина, я тебя сейчас… Я тебя проучу!

    Она замахнулась палкой, но Жучка увернулась, а бомжиха, промахнувшись, рухнула всем телом на хрупкую стену из пустых ящиков. Стена развалилась, Жучка выскочила из закутка и помчалась к светлому пятну лаза, во двор, сопровождаемая яростной руганью и угрозами.


    3

    Хозяина Жучка нашла в очереди таких же бомжей около ларька, где принимали пустые бутылки. Он был уже пьян.

    — О! — удивился он. — Жучка?! Нет, не Жучка! Или… Ты это? Жучка ластилась к нему, прыгала, виляла хвостом.

    Наконец хозяин узнал свою, теперь подстриженную и расчесанную собаку.

    — Ты как это? Убежала, что ли? Я тебя этой… Пашке продал. Пошла вон! — и больно пнул.

    Бомжи, стоящие в очереди, с ленивым интересом прислушивались.

    — Ты теперь не моя, — подытожил Кущ.

    Жучке в голосе хозяина послышалось сожаление, и она, считая, что это относится к ней, поднялась на задние лапы, передние поставила на грязную штанину Куща и заглянула снизу в его глаза.

    Кущ вздохнул и пробормотал, будто оправдываясь:

    — Хотя она, эта Пашка — сука, стакан еще мне должна. Не заплатила за собаку полностью. Правду я говорю! — он искал поддержку у стоящих в очереди бомжей, но те прятали шеи в воротники одежек и никак не реагировали. — Правду я говорю! — утвердился Кущ в своем мнении и хрипло засмеялся. — Как это… Постой! Как же… Если товар… Если товар не оплачен полностью, он принадлежит покупателю только на ту часть, что оплачена… Ха-ха! — хрипло засмеялся он, довольный, что вспомнил что-то из институтских учебников. — Слыхала, Жучка, наполовину ты моя!

    Хорошее настроение еще держалось, и Кущ, вытащив из пакета куриную ножку, бросил собаке:

    — Грызи, моя половина!

    Жучка поспешила воспользоваться разрешением. Она хорошо знала людей и прочувствовала на своей шкуре, как быстро доброту свою они меняют на злобу и ярость. Не успела она проглотить подарок хозяина, как в очереди бомжей послышался шум, потом вскрик — кто-то кого-то ударил. Началась потасовка. Мгновенно очередь разбилась на два лагеря. Загремели бутылки, загомонили хриплые голоса… Жучка бегала вокруг дерущихся, громко лаяла, кусала кого-то за ноги, пытаясь прорваться к хозяину.

    — Ларек закрываю! — послышался категоричный голос приемщика посуды.

    Драка мгновенно прекратилась, бомжи выстроились согласно занятой очереди. Бомж Кущ выбрался из толпы, вытирая рукавом разбитый нос. Собака кинулась к нему.

    — Пошла-а! — прогундосил Кущ. — Пошто не защищала хозяина?

    — Шавку твою нужно пришить, — раздался голос из очереди.

    — Правильно! За лапы, да об угол ларька, — поддержал второй голос.

    — Попробуй! — воинственно выпятил грудь Кущ. — А за что?

    — За ноги кусает, — чуть не хором пожаловались бомжи.

    — Не будете на хозяина нападать, — ухмыльнулся довольный Кущ.

    — Нечего тут с собаками по очередям… — возмутился худой бомж со свежей царапиной на щеке. — Собакам вообще запрещено в общественном месте находиться…

    Кущ, показывая на его царапину, спросил:

    — Жучка так высоко достала или ты слишком низко наклонился? Бомжи усмехнулись, атмосфера в очереди потеплела. Кущ полез в пакет, достал еще кусок курицы. Посмотрел на него, откусил, остальное бросил собаке. Жучка поняла, что поступила правильно, коли угодила хозяину, и была счастлива.


    4

    Сдав бутылки, хозяин и худой бомж со свежей царапиной, купили водки и пошли в подвал. Жучка бежала следом. Люди уселись в подвале на перевернутых ящиках, стали пить водку и играть в карты. Собака лежала у ног хозяина и дремала. Ей было хорошо, просто замечательно — сыта и рядом с хозяином.

    Но вскоре хозяин стал повышать голос, нервничать, и собака проснулась. Если бы она понимала в картах, то узнала бы, что хозяин проигрывает, причем проигрывает по-крупному. Вот он снял лохмотья, служащие ему одеждой, и бросил под ноги худому.

    — Бери! И сдавай!

    — Тряпки твои мне не нужны, — худой закурил и долго кашлял. Кашлял надсадно, задыхаясь. На губах появилась кровь.

    — Чего это у тебя? — удивился хозяин.

    — Туберкулез, — худой перевел дух.

    — Ну, сдавай, — попросил униженно хозяин. — Сдай разок в долг. Больше у меня ничего нет.

    Худой посидел минуту, безвольно опустив руки, потом сказал:

    — Ставь своего Кабыздоха на кон.

    — Ты чего?! — удивился хозяин. — На кой хрен тебе моя собака?

    — Съем, — на полном серьезе ответил худой и опять закашлял.

    — А ведь верно, — почему-то обрадовался Кущ. — Слышал я, что жирной собачатиной вылечиваются…

    Он подозвал собаку, посадил на колени, пощупал ребра, погладил. От такой ласки собака радостно взвизгнула и лизнула его в лицо.

    — Пошла-а! — хозяин столкнул ее с колен. — Жирная! И чистая. Ее кто-то даже расчесал… Пашка, наверное.

    — Вот и ставь на кон. Засчитаем за пятьдесят рэ, — сказал худой, тасуя карты.

    — Что ты, что ты! — воскликнул хозяин. — Даже разговору быть не может. Она же мне родная. Единственная память от той, прошлой жизни. Да такая жирная…

    — Кончай базар! — раздраженно поморщился худой бомж. — Засчитываем за сотню — и все, ни копейки больше. Сдавать?

    — Сдавай! — согласился хозяин.

    Собака, уловив в голосах людей мирные мотивы, опять задремала. Проснулась от возгласа хозяина:

    — От, падла, не везет! Собака подняла голову, села.

    — Все, больше не играю, — худой поднялся с ящика. — Давай собаку.

    — Имей в виду, она от всех убегает, — честно признался хозяин.

    — Не успеет убежать, — худой подхватил Жучку под живот, достал из кармана веревку и больно затянул петлю на собачьей шее.

    Собака тоненько взвизгнула.

    — Потерпи, недолго осталось мучиться, — успокоил ее худой бомж и пошел к выходу из подвала.

    Жучка выворачивала голову, чтобы видеть хозяина, но тот уже улегся на свое ложе.


    5

    Худой шел быстро, но дважды останавливался и долго кашлял. Все тело его содрогалось, ноги подгибались и, если бы не веревочная петля на шее, Жучка давно бы убежала от него. Наконец бомж залез в подвал жилого дома, прошел в дальний угол. Придерживая собаку одной рукой, чиркнул зажигалкой и зажег свечу. Подождал пока она разгорится и сильно дернул за веревку, затягивая петлю. Жучка захрипела и забилась в конвульсиях, потом стихла, вытянулась.

    — Вот и хорошо-о-о, — пропел худой бомж. — Вот и славненько-о-о! Сейчас я ножичек найду-у, кровь спущу-у, шкуру обдеру-у, сухих щепочек положу-у, костерок разожгу-у, воду в котелке вскипячу-у…

    Он положил неподвижное тело собаки на пустой картонный ящик. Большая тень его моталась по потолку подвала и стене. В унисон ей дрожал и изгибался язычок пламени свечи.

    Под тяжестью собаки картон ящика прогнулся, и Жучка соскользнула на землю, ударившись о закоптелые кирпичи, служащие бомжу очагом. Этот удар и привел ее в чувство. Она поднялась на дрожащих лапах, тряхнула головой, ослабляя веревочную петлю, и глубоко задышала. Слюна густо потекла из пасти…

    Жучка встряхнулась и, шатаясь из стороны в сторону, побрела прочь, спотыкаясь и падая. К своему подвалу она добралась поздним вечером. Определила местонахождение хозяина по пьяному храпу, осторожно, чтобы не потревожить его и не вызвать гнев, улеглась у него под боком и глубоко вздохнула.

    Дома! Рядом с хозяином. Господи, как хорошо!

    ДИАНА-ОХОТНИЦА

    Диана, молодая выжловка русской гончей, поднялась со своего места в коридоре. Потянулась, сильно вытягивая задние лапы. Встряхнулась и, широко раскрывая пасть, звонко зевнула. Гибкая, но с развитой мощной грудью, поджарая, она, неслышно ступая, пересекла комнату, подошла к балконной двери, уткнулась носом в створ ее и глубоко втянула свежий воздух, идущий с улицы. Затем подняла морду и стала внимательно вглядываться сквозь стекло и балконную решетку вдаль. С высоты восьмого этажа она хорошо видела лесополосу, отделяющую город от пшеничного поля в ровной щетине стерни с темными пятнами копен, и у самого горизонта березовый колок, краснеющий от восхода солнца. Серые тени, плавающие в комнате, отступили, и стало видно кровать, на которой, разбросав руки, спала хозяйка, да и саму Диану, ее темную спину, багряные с подпалинами бока.

    На кухне захрипело радио. Диана подошла к кровати и тихонько заскулила. Хозяйка повернулась на другой бок, натянула на голову одеяло. Диана заскулила громче. Хозяйка не шевелилась. Тогда Диана взялась зубами за край одеяла и потащила на пол. Хозяйка подняла голову, глянула на настенные часы. Диана взвиз-гнула радостно, подпрыгнула, замахала хвостом.

    — Ну, еще немножечко, — умоляющим голосом попросила хозяйка. — Хоть минуточку…

    Диана заскулила.

    — Ух, противная, никогда поспать не дашь, — хозяйка села на постели, а Диана бросилась в коридор, нашла один тапочек, принесла, помчалась за вторым… — Спала бы себе да спала. А то, видите ли, гулять ей нужно…

    Услыхав слово «гулять», Диана взвизгнула, подпрыгнула, стараясь лизнуть хозяйку в лицо.

    — Уйди! — недовольным голосом прикрикнула та. — Не люблю я тебя, поняла? — Диана поглядывала, наклонив набок голову. — Ничегошеньки ты не понимаешь, глупышка. — Хозяйка несильно сжала морду собаки. — Где поводок?

    Диана тут же принесла поводок. Хозяйка, не обращая внимания на ее старательность, зашла в ванную. Диана с поводком в зубах ждала в коридоре, прислушиваясь к шуму воды за дверью.

    Во дворе в этот ранний час никого. И Диана сломя голову помчалась к лесополосе. Наскоро обнюхала наиболее интересные места и направилась было дальше к копнам, но услыхала строгий окрик:

    — Диана, ко мне! Домой! Домой!

    Утром хозяйка всегда сердитая, поэтому Диана не посмела ослушаться, подошла, сгорбившись, поджав хвост.

    Вскоре хозяйка ушла на работу, и Диана осталась одна. Она нехотя лизнула оставленную ей еду и пошла в комнату к балконной двери. Это место всегда притягивало ее. Отсюда иногда доносились запахи, которые она не понимала, но которые очень волновали. Это бывало тогда, когда ветер дул от восхода солнца через поле. Сегодня ветра не было, потому и запахи все старые — пахнет цементом, известкой, краской… Диана вернулась на свое место. Легла. Вытянула передние лапы. Положила на них морду и замерла. Она уже привыкла к своему дневному одиночеству, к долгому, томительному ожиданию. Раньше Диана пыталась как-то протестовать — скулила, лаяла, даже выла, но это ни к чему не привело, и она смирилась.

    Время, как всегда, тянулось долго. Диана лежала, вставала, смотрела в окно, опять лежала, пока, наконец, не почувствовала, что приближается час радости — обычно в это время возвращалась домой хозяйка. Диана встала, тщательно обнюхала входную дверь, прислушалась. Было тихо. Тогда она подошла к балконной двери — ничего интересного. Вернулась — нет хозяйки. Диана поняла, что сегодня почему-то час радости запаздывает, и от огорчения заскулила.

    Наконец загудел лифт. И Диана, упершись лапами в косяк, приникла носом к дверной щели. Запах хозяйки она узнает, наверное, из тысячи других. Диана бросилась хозяйке на грудь, завизжала, лизнула в лицо, убежала в комнату, вернулась, вновь убежала и вновь вернулась.

    — Перестань! Перестань сейчас же. Фу! — притворно сердилась хозяйка, но Диана чувствовала по голосу, что она довольна тоже. — Ну, хватит. Не лижись. Соскучилась, моя ты хорошая. — Хозяйка гладила собаку, чесала за ушами, и та затихла, а большие глаза выражали всю ее преданность и любовь. — Пошли гулять. Гулять!

    Из подъезда они вышли чинно, спокойно. Диана давно бы убежала вперед, но хозяйка взяла ее на короткий поводок, он тянул ошейник, давил шею, сдерживал…

    Во дворе шумно, много людей, много интересных запахов, но хозяйка ведет дальше к лесополосе и только там отстегивает поводок. Диана сразу уткнула нос в землю, отыскивая следы других собак.

    Вот запах старой медлительной овчарки, она живет в соседнем подъезде и очень сердится, если Диана пытается с ней заигрывать. А это запах молодого дога — веселого, сильного… А это…

    Диана подняла голову, ловя неясный, волнующий запах, и увидела — со стороны поля медленно приближается человек, а сзади него плетется незнакомая собака. И Диана, не слушая окриков хозяйки, побежала навстречу.

    Она подбежала к чужаку вплотную, завиляла хвостом и захлюпала носом. Человек снял со спины рюкзак, и Диана приникла к нему, задрожала. В ноздри ей тек запах пороха, запах зверя… Она не могла от него оторваться. Человек наклонился, поправил у нее завернувшееся ухо, потрепал по загривку, но Диана не почувствовала этого. Она ловила запах, запах необычный, но какой-то очень и очень знакомый. Она не слышала окриков хозяйки, не видела, как та подошла, как замахнулась поводком, как незнакомый человек остановил ее вопросом:

    — Где вы взяли такую прекрасную гончую?

    Хозяйка довольно улыбнулась, но ответила уклончиво:

    — Непослушная уж очень…

    — Не наказывайте ее. Она не виновата. Просто учуяла запах дичи, вот и не удержалась. Мы со старушкой, — он указал на свою собаку, — зайчишку добыли. Вот ваша и разволновалась. Кровь заговорила, — и спросил, улыбаясь: — Муж-то у вас охотник?

    Хозяйка сделала вид, что не расслышала последних слов и снова прикрикнула:

    — Диана, ко мне!

    Но Диана обнюхивала собаку охотника. Она обнюхивала ее всю от хвоста до головы, каждый волосок. Собака лежала на земле и не выказывала ни враждебности, ни желания знакомиться. Она была очень похожа на Диану, только грузная и усталая.

    — Видите, ваша смирная, а моя — сладу никакого нет, — пожаловалась хозяйка.

    — Она не смирная, она старая, — пояснил охотник. — Последний сезон охотимся. Чутье не то, да и силы… — Он тяжело вздохнул и заикнулся несмело: — Может, продадите вашу собачку? Я дам настоящую цену, без обмана. Догадываюсь, что охотников в вашей семье нет. Зачем вам такая собака?

    — А как же я без Дианы? — растерялась хозяйка.

    — Ну, купите себе какую-нибудь… болонку для забавы. Я вас очень прошу… Ведь загубите собаку.

    — Нет-нет, что вы?! — рассердилась вдруг хозяйка. — Я к ней привыкла. Да и потом, как это… Нет-нет, — и, не слушая уговоров, прицепила поводок и потащила Диану домой.

    Диана упиралась, скулила, рвалась назад, но хозяйка втащила ее в комнату, ударила поводком.

    — Это еще что за новости? Пошла сейчас же на место! Ну! — и ударила еще раз.

    Диана обиделась, ушла на свое место, но долго топталась на коврике, прежде чем лечь.

    Вечер наступил пасмурный, теплый. Дверь балкона хозяйка открыла. Зажгла торшер и прилегла на кровать с книжкой в руках. Диана оставалась на месте. Глаза ее были дремотно прикрыты, но она не спала. Хозяйка встала, подошла, погладила ее и заговорила ласково:

    — Ну что ты на меня дуешься? Сама виновата. Прицепилась к какому-то охотнику. Зачем он тебе? Ведь нам хорошо вдвоем, а? — Она поцеловала собаку, но та только чуть шевельнула хвостом и отвернулась. — Ишь какая обидчивая, — рассердилась хозяйка. — Ну и лежи одна, вредина! — Она погасила свет, легла в постель.

    В комнате стало тихо. Только ветерок, теплый, влажный, подул с поля, затрепыхал занавеской…

    Заснула и Диана. Но сон ее был беспокойным. Она вдруг часто задышала, задвигала носом, задергала лапами… Она шла за зверем, шла, наполненная его запахами, и вдруг залаяла громко, страстно…

    Проснулась хозяйка. Подошла, приласкала.

    — Ну что с тобой, маленькая? Заболела? Нет… А в чем дело? Сон плохой приснился? Может, и правда для тебя было бы лучше уйти с охотником? Нет. Нет и нет! Он свою собаку замучил… А потом, как я одна? Ты же не бросишь свою хозяйку?

    Она снова ушла к себе, и слышно было, как ворочалась, всхлипывала. Диана встала, подошла, ткнулась носом в горячую руку. И эта рука стала ласково перебирать ее шерсть, всхлипывания прекратились. Хозяйка заснула. Диана улеглась около, на полу, и тоже стала засыпать, как вдруг ветерок донес до нее запах. ТОТ запах, что был в рюкзаке у охотника. Правда, пока слабый, далекий. И Диана подняла голову, стараясь приблизить его. Она даже затаи-ла дыхание, чтобы не спугнуть запах. Лапы ее напряглись, и вся она подобралась, вытянулась в струнку, с нетерпением ожидая команды, чтобы рвануться по следу зверя, чтобы гнать его, гнать, помогая себе лаем, заставить пойти кругами, выгнать на охотника… Запах слабел, уходил. А команды все не было. Ну же! И Диа-на не выдержала, рванулась за ним, рванулась с азартом своих предков — чистопородных гончих. Рванулась страстно, неудержимо. Двумя прыжками она пересекла комнату, перемахнула решетку балкона и завизжала отчаянно, потеряв след…

    ЭРМУТСКИЙ ТРЕУГОЛЬНИК

    ИВАН ИВАНОВИЧ БЫЛ ОДИНОК И СЧАСТЛИВ.

    Он жил в областном городе, в обычной жэковской квартире на втором этаже. Был не очень молод, но и не очень стар. Никто из соседей не слышал от него плохого слова, да и видели они его обычно два раза в день. Утром, когда он спешил на работу, и вечером, когда возвращался с работы со своим неизменным портфелем, в котором были ужин и завтрак в виде кефира, сырков и тому подобного…

    Вначале Иван Иванович вызывал у соседей подозрение тем, что не задерживался во дворе, не стучал в домино, не пил пиво на углу в «Закусочной». Потому о нем шли разговоры разные — и об алхимии, и о чернокнижии, затем сошлись на тихом алкоголизме. Наконец слухи сами по себе утихли, их не возобновляли даже старушки, мирно моющие косточки всем жильцам дома. Так прошло восемь лет.

    Иван Иванович все это время жил счастливо. Он был одинок и доволен судьбой. Когда восемь лет десять месяцев и двенадцать дней назад, ничего не сказав, никого не предупредив, его моло-дая жена уехала с каким-то лейтенантом на какой-то флот, он вздохнул горько, но без злобы, потому как, зная характер своей Инессы, предвидел массу малоприятных моментов в их совместной супружеской жизни.

    Нет, он любил Инессу, любил сильно — как любят мужчины-однолюбы — и с радостью вручил ей свои руки и сердце. Но рядом с ней он совершенно терял голову и противостоять ее взбалмошным выходкам не мог. С тоской, но и с реальным пониманием вещей Иван Иванович мысленно поздравил свою любимую, так как определенно знал — ей необходим муж-командир, строгий, решительный. Только так она могла быть счастлива.

    Чтобы ничего не напоминало о тех днях и не тревожило раны, Иван Иванович поменял квартиру в этот тихий уголок города. Теперь его жизнь протекает без всяких семейных сцен и переживаний. Утром, в семь часов, Иван Иванович просыпается легко, как ребенок, которому не нужно идти в детский сад, делает легкую физзарядку, выпивает залпом свой легкий завтрак и с легким желудком отправляется на работу.

    Свою работу Иван Иванович любит и не мыслит без нее жизни. В лаборатории завода, где он числится по штату старшим инжене-ром, разрабатываются схемы различных роботов. Ко всем робо-там — и к роботам-гигантам, и к роботам-малюткам, и к роботам обыкновенным — Иван Иванович имеет прямое отношение и испы-тывает такую отеческую нежность, что знает схемы назубок, и даже, сняв очки, на ощупь может определить все их болезни-неисправности. С роботами он готов возиться круглые сутки и даже больше, с досадой реагируя на обеденный перерыв, а на конец рабочего дня тем более…

    В столовой и на проходной завода Ивану Ивановичу прихо-дится буквально протискиваться сквозь строй разноцветных жен-ских глаз, которые непременно и пристально разглядывают его даже тогда, когда рубашку стирал не он сам, а соседка, живущая на первом этаже, — тетя Даша. Эти глаза его здорово смущают, он чувствует, как напрягаются предохранители его нервной систе-мы, потому снимает очки и торопится к своим роботам и техни-ческим журналам. Он не тщеславен и понимает, что некрасив, что женщины ищут в нем не достоинства, наоборот, они стараются определить незащищенные места в его жизненной цепи, изъяны его схемы, чтобы сделать его не таким счастливым, как он есть на самом деле. Но его собственная система защиты работала надежно, поэтому и только поэтому он прожил легкой, счастливой жизнью восемь лет десять месяцев и двенадцать дней. А на тринадцатый день…

    Иван Иванович не был суеверным. Но на тринадцатый день, возвращаясь с работы и подойдя к подъезду дома, в котором жил, он увидел автомашину и ползущий к ней от двери огромный шкаф, и сообразил, что это ЧП в их тихом доме объясняется лишь тем, что кто-то из жильцов уезжает насовсем. А значит? А значит — приедет кто-то новый. И хотя, кроме тети Даши, Иван Иванович никого из жильцов не знал, все-таки они не были ему безразличны. Он не ждал от вновь прибывших дружбы или единомыслия, он хотел одного, чтобы они, как и уехавшие, были незаметные, неслышные.

    Всякое ожидание томительно, а особенно то, когда не знаешь, чего ждешь. Поэтому легкая жизнь Ивана Ивановича дала легкую трещину. И чтобы сбросить напряжение, он, как никогда, спешил домой, стараясь по каким-нибудь признакам сделать радостное открытие — вновь приехавшие уже приехали и так же незаметны, как и уехавшие. И тогда жизнь Ивана Ивановича опять потечет легко и счастливо.

    Прошел день, второй, третий… Напряжение перевалило через свой апогей, и Иван Иванович стал постепенно успокаиваться. Это дало толчок его конструкторскому мышлению, и он на четвертый день, в пятницу, возвращаясь с работы, соображал, как бы усовершенствовать защиту роботов от внешнего влияния, как вдруг… Ох, уж эти «вдруг»… Вдруг увидел необыкновенный предмет. Иван Иванович поначалу подумал, что это аккуратно подстриженный в виде небольших овалов куст с мелкими листочками. Но удивлял цвет — голубой. Подойдя ближе, Иван Иванович к своему вящему удивлению заметил, что это не листочки, а кудряшки из какого-то непонятного материала. Причем, самое странное: предмет передвигался. Вот предмет продвинулся вперед, затем в сторону, постоял около молодого деревца, приподнял одну из лохматых опор, брызнул жидкостью… «Новый тип роботов по уходу за деревьями», — удивился Иван Иванович и, как специалист, определил: работает по заранее заданной программе. В мгновение ока он перебрал в уме все известные ему схемы роботов отечественного производства — ни один не подходил. «Конечно, японский», — понял он и присел на корточки, чтобы лучше рассмотреть марку и клеймо завода-изготовителя.

    — Собачками интересуетесь? — прозвучал совсем рядом мелодичный голос.

    Иван Иванович вздрогнул, поднял голову, поспешно вскочил, снял очки, зачем-то снова надел их. Ну, зачем он снова надел очки?!

    Рядом стояла… Конечно же, не робот. Это Иван Иванович видел явственно, потому как в роботах разбирался. Рядом стояла женщина и смотрела карими с лукавинкой глазами. Иван Иванович почувствовал, как задымилось что-то в его нервной системе, защелкало часто-часто… Оставался единственный выход, и Иван Иванович сломя голову бросился домой, взлетел по ступенькам на второй этаж и накрепко запер дверь квартиры.

    Назавтра была суббота, потом воскресенье… До понедельника Иван Иванович рассчитывал отсидеться. Технических журналов и задумок у него хватало, да и насчет еды не бедствовал: как знал, вчера купил четыре бутылки кефира и полкило сыра какого-то…

    Через час Иван Иванович успокоился, но к ночи его стали одо-левать видения — смеющиеся глаза с лучиками морщинок возле них. Это не укладывалось ни в одну известную схему, поэтому неисправность он самостоятельно найти не мог. Очевидно, из-за этой неисправности ему вдруг стало не хватать кислорода, и он, чего никогда не бывало, в сумерках вышел подышать свежим воздухом.

    Выбитый из колеи своим состоянием, он все-таки обнаружил, что вечерний воздух не воняет пылью и асфальтом, а пахнет не-повторимо и таинственно. Пахнет еле слышно, но очень-очень приятно. Увидел на небе звезды. Оказывается, они еще есть и даже похорошели со времен детства, когда у него было время смотреть на них…

    С этого момента что-то сломалось в его счастливой жизни. Он забросил технические журналы и с нетерпением дожидался конца рабочего дня. Перестал стирать сам и даже носовые платки относил тете Даше, к которой проникся еще большим уважением. А однажды не отказался от чая. Вот тогда-то тетя Даша и сказала как бы мимоходом:

    — Новая жиличка, Нина Васильевна, незамужняя…

    Первым порывом у Ивана Ивановича было уйти, но он вспом-нил, что когда-то, давным-давно, тетя Даша просила отремонти-ровать телевизор. Он, пренебрегающий бытовой техникой из-за простоты схем, тогда отказался, ссылаясь на занятость. Теперь ему вдруг захотелось сделать соседке приятное, и он за один вечер привел в порядок допотопный «Рекорд», пылившийся под кроватью без малого, наверное, два десятка лет.

    Анализируя свое поведение, доискиваясь до неисправности своей схемы, Иван Иванович стал замечать за собой некоторые странности. То ему не хотелось подниматься с постели и идти на работу, то он до изнеможения занимался физзарядкой… То застывал на месте с остановившимся взором, то делал без видимой цели круги вокруг дома… То бежал обедать в ресторан, то днями ничего не ел, но в кармане носил обернутую в целлофан столовскую котлету…

    Последняя странность особенно поражала, тем более, что тот злополучный робот, то бишь голубой пудель, почему-то всеми свои-ми бесчисленными кудряшками возненавидел Ивана Ивановича, категорически отвергал предлагаемую ему котлету и разражался визгливым злобным лаем, не давая приблизиться к хозяйке, которая не обращала ни малейшего внимания на Ивана Ивановича, и ни одна стрелка индикатора ее сердца не дрожала.

    А напряжение росло. Это Иван Иванович чувствовал. Нарастала угроза выхода из строя главных систем. Так дальше продолжаться не могло. Поэтому Иван Иванович решил повторить свой мудрый шаг, который совершил восемь с лишним лет тому назад — сменить квартиру.

    НИНА ВАСИЛЬЕВНА БЫЛА НЕОДИНОКА И СЧАСТЛИВА.

    Одинокой она быть не могла, потому как с ней постоянно находился ее друг — Эрмут, Эрмутик. Голубой пудель с такой родословной, что знакомые Нины Васильевны только ахали. Это презабавное и преданнейшее существо не покидало хозяйку, когда она была дома, ни на минуту, что доставляло некоторые неудобства. Зато сколько грации, сколько ума… Да-да! Ум светится в глазах, сквозит в каждом движении Эрмутика. Когда же он просится гулять — эта само кокетство. Он и лапкой потрогает, и головкой потрется, и взбрыкнет, как молодой козлик, и взвизгнет… Прелесть, одним словом.

    Эрмутик заменил Нине Васильевне все — семью, родственников, детей… Да, к сожалению, жизнь не сложилась. Винить одного мужа нельзя. Что-то и она упустила, что-то просмотрела. Может, была не права в оценках, не так терпелива… Муж стал прикладываться к рюмке, да что там прикладываться — пить. Лез с кулаками и ревностями, каждый день — пьяная рожа и скандалы. Детей, слава богу, не было. С разводом долго не получалось, то сама пожалеет, то суд начнет мирить, то муж слово даст исправиться, то не явится…

    Кое-как избавилась Нина Васильевна от благоверного, хотя иной раз накатывала такая тоска, такая жалость, что если бы не Эрмутик…

    Муж, теперь уже бывший, не переставал навещать, поэтому пришлось переехать в другой город. Но он нашел ее и там. Опять угрозы, опять скандалы… Опять обмен квартиры…

    Затаилась Нина Васильевна в этом тихом уголке большого города, боясь, как бы вновь не нашел ее бывший супруг, не напом-нил о былом семейном «счастье». Поэтому и друзей у нее нет. И родственников. Из детдома она…

    Эта квартира не очень ей нравилась, прежние были лучше, но выбирать не приходилось. Работа рядом, в ЖЭКе. Зарплата ма-ленькая. Да много ли ей нужно? Не привыкла к излишествам и роскоши. К тому же сама шьет, сама вяжет — мастерица на все руки. Сослуживицы завидуют, допытываются: где достала такую шикарную обновку? В каком магазине? Через какой блат?

    Жила она скромно, незаметно. Любила иногда почитать, но Эрмутик — такой проказник, терпеть не может никаких бумаг и вдрызг разнес две библиотечные книги. Нина Васильевна еле уладила конфликт и больше в библиотеку не ходила, неудобно. Хотя иной раз очень хотелось почитать что-либо о любви чистой, настоящей, описанной в рыцарских романах. Ведь не старая она — всего тридцать два года…

    Из-за боязни быть обнаруженной своим бывшим мужем Нина Васильевна сделалась малообщительной, замкнутой и все больше привязывалась к своему четвероногому другу, хотя, кажется, уж больше некуда. Все помыслы, все желания с ним — Эрмутиком. Оно и понятно, не было никого для нее дороже на свете.

    Поэтому, когда ее нежно любимого друга какой-то человек стал так бесцеремонно рассматривать, Нина Васильевна, естественно, заволновалась, много развелось всяких воров и, чтобы дать понять, что Эрмутик не один, что у него есть надежная защита, дрожащим от волнения голосом спросила:

    — Собачками интересуетесь? — она боялась, что мужчина ответит грубо, разве есть среди них другие? Но вдруг увидела, как смутился незнакомец, покраснел. Да-да! Ей казалось, что даже многие женщины потеряли такую способность, а тут — мужчина… И он еще вдобавок побежал в подъезд, в котором теперь жила она. Это обстоятельство не могло не заинтересовать Нину Васильевну, надо же знать, с кем живешь рядом, чтобы быть готовой ко всяким неожиданностям. Приятных она не ждала. Потому и спросила у тети Даши, с которой на удивление быстро сошлась. А когда узнала об Иване Ивановиче все, сконфузилась, не дай бог, что подумает тетя Даша… Нет-нет, боже упаси, она по горло сыта семейной жизнью и никогда (вы слышите!), никогда ни с одним мужчиной даже не пройдет рядом. Разве только по службе или в случае крайней необходимости.

    Но что-то мешало на новой квартире обрести прежнее спокойствие, она все чаще и дольше стала гулять с Эрмутиком, даже тогда, когда он уже и не хотел. Но этот моцион обязателен для здоровья собаки, да и для нее тоже. Нервы расшалились. Их она чувствовала, когда видела этого довольно-таки симпатичного, но неухоженного, запущенного мужчину. Вид его сбивал Нину Васильевну с толку, вызывал ненужную и даже вредную в таких случаях жалость.

    Тревожило еще одно обстоятельство: неоднократно она замечала, что Иван Иванович заигрывает с Эрмутиком, предлагает ему (фи!) столовскую котлету. А если Эрмутик ее съест? Могут быть колики или запор… Правда, Эрмутик держался стойко, столовскую котлету категорически отвергал и с каждым днем все с большей злобой лаял на Ивана Ивановича. Правильно, а то накормит черте чем, но уж слишком много злобы. А недавно Нина Васильевна поймала себя на мысли: «Хорошо бы они подружились». И ей даже приснился сон — зеленая лужайка, Иван Иванович и Эрмутик со звонким лаем играют на травке, а она сидит у палатки на надувном матрасике и вяжет… Сон был в среду, а сбываются только те, что с четверга на пятницу. Да и сон какой-то глупый. Иван Иванович и, извините, лает… Да и потом… Нет-нет! Она спохватывалась и звала Эрмутика домой. Эрмутик тоже стал какой-то не такой: не ест, вялый.

    Отпросилась Нина Васильевна с работы, взяла Эрмутика и к врачу. Врачи-то сейчас… Так, название одно. «Ожирела собака. Сажайте на диету». И все? А почему вялый? Почему глазки грустные?

    На душе Нины Васильевны становилось все тревожнее. Как-то муж бывший приснился. Лез с поцелуями. Не к добру это. Ох, не к добру…

    А тут еще тетя Даша сватовство развела. Сначала намеками, потом в открытую: мол, так и так, приглянулась ты ему, и он чем тебе не пара? Ах, тетя Даша, тетя Даша, вы не представляете, как трудно решиться начать жизнь заново, да и не подозреваете главного! Ведь не так уж и прост Иван Иванович. Нет. С загадочкой. Иначе бы не лаял на него Эрмутик, не злился бы. На хороших людей собаки не лают, хороших людей собаки любят. Есть что-то у Ивана Ивановича за душой. Держит камень за пазухой.

    Трудно Нине Васильевне, ох как трудно. По-старому нельзя, а к новому боязно… Лучше уж опять сменить квартиру.

    ТЕТЯ ДАША БЫЛА ОДИНОКА И НЕСЧАСТЛИВА.

    Она принадлежала к поколению тех русских женщин, что вынесли на своих плечах тяготы военного тыла, что, не дождавшись после победы своих женихов, считали за счастье любое замужество, что преклонялись перед мужчинами и прощали им все. Было такое замужество и у тети Даши. Израненный душой и телом пил он напропалую, валялся под заборами, бил жену. Но она не сетовала, мужественно несла свой крест, и когда муж отбыл в мир иной, поплакала всласть и вспоминала только хорошее. Хотя хорошего-то было…

    Осталась тетя Даша одна. А душа искала заботу, искала, на кого истратить ласку, кого бы обогреть. Поэтому и погналась за своей племянницей-сироткой. Тянула ее в город, к себе. Но та не поддалась, не захотела бросить родительский дом. Осталась в деревне, там и семьей обзавелась. Но, видать, теткино проклятье давило. То ли на второй, то ли на третий год после свадьбы запил муженек, так по сю пору и не просыхает. Хотела племянница разорвать тяжкий круг, выгнала пьяницу к чертовой матери, несмотря на двух пацанов, вцепившихся в подол, да примчалась тетя Даша и давай увещевать, уговаривать:

    — Рази можно отца двоих детей так разом?… Образумится он, молод еще…

    Молодой же, сидя на крыльце, с синяком под глазом — успел с кем-то подраться — подавал голос:

    — Правильно, ведьма, рассуждаешь. Из-за тебя не идет у нас жизнь. Не шлялась бы из города, не нарушала наш покой, жили бы мы, словно голубки…

    Выскочила на крыльцо тетя Даша и давай причитать:

    — Бесстыжая твоя рожа, рази я вам помеха? Помогаю во всем. Гостинцы ношу. Детишек нянчу… Но раз так… Все, Степан. Все, Фрося — ноги моей здесь не будет, видит бог. — И к калитке, знала, удержат.

    Кинулись за ней оба. Как звали… Как просили… Как клялись любить друг друга и ее до гроба… За клятвами-то ссору свою и забыли. Остался Степан жить дома до следующего раза.

    Потом и второй раз так-то. Теперь, правда, пореже, степенится мужик. А все же как забушует, так тетку звать. А тетка пришла — давай ее поносить, потом прощения просить…

    — Громоотвод я у вас, что ли? — горько шутит тетя Даша и не устает бывать у них каждую субботу.

    Нагруженная заказами чуть ли не на полсела, подарками для внучат — идет она с автобусной остановки, довольная тишиной де-ревенской, умиротворенная воспоминаниями, и даже визг детворы, мчащейся к ней навстречу, не нарушает идиллии сельской, созданной в ее воображении, а только подчеркивает ее.

    Для всех она находит ласковое слово, всех жалеет и работает сразу на трех работах уборщицей — не из жадности, а все для того, чтобы побольше помочь племяннице Фросе, да внучатам лишние штаны купить, да что там греха таить, тайком от жены Степану четвертинку сунуть, чтобы подобрел, не обзывал ведьмой.

    Доброта как необходимая черта ее натуры не ограничивалась деревней и деревенскими жителями. На работе и в доме, где она жила, все знали ее характер и, если честно, нередко бессовестно пользовались ее безотказностью. Распространялась ее забота и на не обихоженного женской лаской Ивана Ивановича, соседа по подъезду. Не раз врывалась она к нему в квартиру и чуть не силой забирала на стирку постельное белье и рубашки.

    — Носки, поди, сам выстираешь, — грубовато говорила она. — Мыслимое ли дело бабьим делом заниматься. Вы бы еще рожать попробовали…

    Смущение Ивана Ивановича ее никак не трогало. Считала его она человеком хорошим. А в отношении мужских качеств — тряпкой, раз жена с другим сбежала. И в открытую мечтала пристроить его к какой-нибудь ласковой бабенке, но чтоб не вила из него веревки, чтоб уважала его самостоятельность. Да где в наше время найдешь такую? У всех, прости господи, одно на уме. Еще не рассмотрев человека, как следует, начинают: незавидный, сутулится, в очках, несмелый, будто ей с им на войну идти. Эх, бабы-бабы! Была бы она помоложе… да она бы ему рай устроила — раечек, и чтобы он не с кефиром плелся, а летел бы домой стрелой, да встречала бы она его у подъезда… Не довелось своего счастья испытать, мечтала на чужое насмотреться, а оно никак не выходило.

    Потому-то тетя Даша сразу глаз положила на новую жиличку из квартиры номер девять. Прикидывала, примерялась. Правда, кобель ей сразу не понравился. И хоть относилась она ко всем божьим тварям хорошо, этот вызвал недоверие своим цветом. Со-бака — и голубая! Девка, понятно, накрасится. А это ж надо! Ду-мала — тоже крашеный, хотела выдернуть пару волосков, проверить, дак он пасть разинул — не трогай! Ишь, фу-ты, ну-ты! И главное, злопамятный, как увидит — сразу гавкает. Ну, не на ту напал. Выждала тетя Даша, когда хозяйки близко не было. Он только пасть разинул, а она его веником по морде. Сразу зауважал. Животное, а понимает. Теперь тетя Даша ему из столовки косточки куриные носит. Погрызть-то охота, зубы поточить. Увидит ее, сразу подбегает, ластится. Вот только звать его не по-русски. Никак она не может выговорить: «Эр… Эр…» а дальше никак. Самое ему подходящее имя — Шарик. Нет же… Хозяйке сказала — та обиделась и давай разъяснять:

    — У Эрмутика мама — Эра. Папа — Мушкетон. Оттуда и его имя — Эрмут, Эрмутик. Берутся две буквы от имени мамы и две — от имени папы…

    — Страсти какие. А если бы у людей так? Фросиных пацанов как бы звали? Отец — Степан. Фраст? Фрост? А на четвертом этаже мать Ольгой зовут, значит, Ольст? Город есть где-то такой, по телевизору про его все говорят…

    — Ольстер, — смеется Нина Васильевна. Смех у нее звонкий, но не громкий. Сильно рот не разевает. Ладная бабенка.

    Приглядывалась, приглядывалась тетя Даша, а потом решила:

    — Какая бы вы с Иваном Ивановичем пара была. Загляденье просто.

    — Нет-нет, замуж я не собираюсь, — ответила Нина Васильевна, но с ответом замедлила, да и потупилась. Значит, думы имела про это. Тут тетю Дашу не проведешь. Ну и, слава богу, обрадовалась она: пристроила мужчину хорошего, да и бабенка славная, не модница, хоть и одевается чисто, красиво.

    Вот и стала тетя Даша осторожненько сближать их. Очень уж тут много такту нужно. Обжегшись раз, они недоверие к семейной жизни питают. Придумала: день рождения себе пораньше устрои-ла. Пригласила обоих. Пришли. Сидят, как деревянные. А тут еще кобель этот разгавкался на весь дом… Не все сразу, но лед тронулся. Здороваться стали, по имени-отчеству величать…

    Полгода глаз с них не сводила тетя Даша, все ладно шло, ан вдруг приходит Иван Иванович, лица на нем нет и как колом по голове:

    — Квартиру менять надумал в другой район. Завтра заявление несу… Ах, ты боже ж мой! Тетя Даша к Нине Васильевне, — и та смурная — в чем дело? Квартиру надумала менять в другой город. Вот как!

    Про Ивана Ивановича тетя Даша не беспокоится, она его в два счета уговорит, а тут дело посерьезней. Бабенка скрытная. Что-то в себе держит. Что? Целый час сидела, хоть и на работу бежать надо, а выведала — в кобеле дело. Невзлюбил кобель мужика. И просвета не видно. Эх, бабы-бабы! Не с кобелем же ему жить. Ну что ж, что лает?! На то и глотка ему дана. На то он и собака. И что он понимает в людях? Ишь ты, недоброго человека в Иване Ивановиче признал. А на меня как лаял? Пока веником по морде не дала. Сразу хорошей стала.

    Переживает Нина Васильевна — видно. Как же, не уживутся два ко… два мужика в одной квартире! И если одному втолковать можно, второму — никак. Не понимает слов.

    Расстроилась тетя Даша, всплакнула от обиды и ушла на работу. Пускай, как хотят, если им собака дороже людей, дороже счастья совместного…

    Так бы и не состоялось счастье двух одиноких — Нины Васильевны и Ивана Ивановича. Двух хороших, добрых, но боязливых людей, если бы не утюг.

    ТАЙНА, О КОТОРОЙ ЗНАЕМ ТОЛЬКО МЫ С ВАМИ.

    Начинался субботний день, и в это время все люди очень заняты своими делами. Иван Иванович решил выгладить брюки, проверить весь свой гардероб, выбросить лишнее, чтобы облегчить его для переезда на новую квартиру. Лишнее отдать тете Даше, что она, конечно же, пристроит в деревне своим внукам или кому там в качестве рабочей одежды. И когда Иван Иванович окончательно был готов к этой, надо сказать, немаловажной акции, вспомнил, что его утюг у тети Даши. Сначала он расстроился, потому как был в трико и майке, потом подумал, что всегда рад встрече с тетей Дашей и из-за этого стоит, пожалуй, одеться. И таилась надежда, вдруг пригласит она его к чаю, хоть этим чуть-чуть разгонит гнетущее ощущение безысходности.

    Вышел он на лестничную площадку, хлопнул дверью и тут же вспомнил два обстоятельства, которые повергли его в уныние. Первое — тетя Даша, наверное, как обычно в субботу, уже уехала в деревню, и второе — он захлопнул дверь, а запасные ключи тоже, увы, у тети Даши.

    Мимо, прервав мысли Ивана Ивановича, промчался голубой пудель, сверкнув на него злыми глазами, и гавкнув дважды в качестве аванса, скатился по лестнице, и слышно было, как хлопнула входная дверь. А это значило, что следом спускается Нина Васильевна. Деться было некуда, и Иван Иванович, склонив голову, поздоровался.

    — Доброе утро, Нина Васильевна.

    — Доброе утро, Иван Иванович, вы тоже гуляете? — спросила приветливо Нина Васильевна, и, подняв голову, Иван Иванович увидел утомление на ее лице.

    — Вы себя плохо чувствуете? — забеспокоился он.

    — Так, небольшое недомогание, — сказала Нина Васильевна и махнула рукой.

    — Вам нужно к врачу, обязательно, — приложив руки к груди, горячо посоветовал Иван Иванович.

    Тема была найдена, тема нескончаемая. Внизу хлопнула дверь. Потом вторая. «Тетя Даша!» — понял Иван Иванович, но не бро-сишь же Нину Васильевну, не побежишь сломя голову из-за ка-кого-то ключа или утюга.

    Они поговорили немного о врачах, о болезнях, и Иван Ивано-вич удивился своей болтливости. Так, разговаривая, они спустились по лестнице и вышли во двор. Иван Иванович с ужасом ждал, что выскочит сейчас из-за угла голубая злоба, залает и придется уйти, прервать такую приятную беседу. Но повернули у конца забора, по тропочке пошли к магазину… Не было пуделя и у аптечного киоска. Иван Иванович, осмелев, поддержал Нину Васильевну, за локоть, она не отстранилась. Ах, какое это было бла-женство!

    Когда они вновь подошли к дому, Нина Васильевна спохватилась:

    — А где же Эрмутик? Как же это я про него забыла?!

    — Да, как же это так… невероятно… — с сожалением в голосе проговорил Иван Иванович, но сожаление это было прямо противоположно чувству беспокойства хозяйки.

    — Эрмутик! Эрмутик! — стала звать Нина Васильевна и по-настоящему заволновалась.

    Эрмутик как сквозь землю провалился. Всю субботу убивалась Нина Васильевна. Вдвоем с Иваном Ивановичем искали они бедную собачку. Ходили в милицию, спрашивали у прохожих — тщетно. Дважды Нине Васильевне становилось плохо, и Иван Иванович отводил ее домой. Ночь, несмотря на протесты Нины Васильевны, он дежурил у ее постели.

    В воскресенье они продолжили поиск. До обеда. Потом Нина Васильевна попросила Ивана Ивановича еще раз сходить в мили-цию, а через час — не ранее — зайти за ней.

    Иван Иванович совершил преступление. Мурлыча под нос что-то развеселое, чего никогда не бывало с ним, он не пошел в ми-лицию (вдруг найдется голубой злыдень), а помчался в столовую, так как вторые сутки ничего не ел.

    Когда он, отягченный кислыми столовскими щами и хлебными котлетами, поднимался мимо своей квартиры на третий этаж в самом благодушном настроении, его остановил запах. Это был божественный запах украинского борща. В далеком-далеком детстве покойная мама готовила такой борщ. Несмотря на полный желудок, Иван Иванович почувствовал мощные позывы к еде, а когда открыл дверь квартиры номер девять, в прямом смысле — обалдел. Нина Васильевна в полосатом халатике, в передничке с кружевами встречала его в коридоре, смущенно улыбаясь, а за ней, в комнате, виднелся попраздничному сервированный стол, и именно отсюда доносился божественный запах. Иван Иванович чуть не потерял голову, чуть не вскрикнул: «Слава богу, что Эрмутик не нашелся!», но вовремя проглотил эти слова вместе с подступив-шей слюной.

    Ну, вот, наверное, и все об этой истории. Ах, да! Тетя Даша… Тетя Даша, конечно же, была рада счастью Ивана Ивановича и Нины Васильевны. Всплакнула на радостях. И еще раз всплакнула, вспомнив Эрмутика, так и не назвав правильно его имя, но воскликнула оптимистично:

    — Может, еще найдется…

    Лицо невесты вспыхнуло надеждой, но по лицу жениха прошла судорога, и он дернул головой, словно давил ему жесткий воротничок рубашки.

    А тете Даше прибавилось забот. Теперь к сверткам и сверточ-кам, что возила она по субботам в деревню, прибавился еще один — с куриными косточками, которые ей набирали за неделю знакомые из заводской столовой.

    ДЖОН ЭРХАРД КОПАНИ

    (Собачья жизнь в годы перестройки)

    1

    «Джон Эрхард Копани» — так было написано в родословной щенка, когда Виктор Савченко купил его. Черный, с коричневыми подпалинами и такой мирный с виду, он ничуть не напоминал своих грозных родителей — бойцовых собак, может быть, когда-то в будущем… Но Виктор не загадывал так далеко. Его радовало настоящее. Перестройка, гроза и гибель многих предприятий, для небольшого кирпичного заводика, где Виктор работал сначала главным инженером, а после приватизации — директо-ром, обернулась в лучшую сторону. Спрос на кирпич возрос в десять, сто, тысячу раз. Завод заработал в три смены. Монтажники срочно устанавливали импортное оборудование, пролежавшее при старом директоре более десяти лет. Клиенты требовали качества продукции. Работа кипела, деньги капали, да что там — лились рекой.

    Виктор купил шикарную трехкомнатную квартиру в центре города, импортную мебель, машину «Тойота-Корона» и вот этого щенка с длинным иностранным именем в родословной. Собака в данном случае являлась не данью моде, а суровой необходимостью. С появлением ценных вещей в квартирах, воры обнаглели, и их уже не держали ни импортные замки, ни стальные двери.

    Именно поэтому резко подскочил спрос на бойцовых и сторожевых собак. Цены на щенков, особенно импортных пород, взлетели до небес. Но, если честно, именно присутствие в квартире собаки сдерживало воров. Тут и газеты способствовали: чуть не в каждой и чуть не каждую неделю печатались материалы о загрызенных и покалеченных собаками квартирных ворах. Читают ли воры газеты или нет, никто не занимался такой статистикой, но квартиры, в которых присутствовали собаки, воры не трогали.

    Джон Эрхард Копани, или просто — Джон, быстро освоился в квартире своего хозяина. Он бессовестно гадил на ковры и грыз ножки у столов и кресел из импортного дуба. Если честно, гадил он в квартире по необходимости. Холостой и очень занятой хозяин накладывал еды щенку от пуза — на сутки, не забывал и наливать в миску воды, а вот гулять водил не во время и не регулярно, и щенок просто вынужден был искать место на коврах, чтобы не лопнуть…

    Прогулки, хотя и нерегулярные, не всегда проходили благополучно. Во дворе стало столько собак, причем разных, что человек терялся, а уж щенок тем более. Состоятельными гражданами приобретались чаще собаки крупных пород, желательно устрашающих видов, это опять же в целях охраны и безопасности. Но большие собаки почему-то имеют вредную для щенков привычку — подойти, понюхать и перевернуть щенка на спину, словно без этого не видно — мальчик он или девочка. Эту привычку маленький и толстый Джон не терпел. Уже через пару месяцев он стал недовольно рычать, а через полгода вцепился зубами в нос слишком любопытной овчарке, да так, что его еле-еле от нее оторвали. Конфликт с хозяином визжащей от страха и боли овчарки удалось легко замять, потому как все, выгуливающие во дворе своих четвероногих питомцев, подняли овчарку, да и хозяина на смех: «Такой маленький, такую большую…»

    Через неделю нечто подобное случилось с доберманом-пинчером. Виктор наказал щенка на глазах жертвы. Но это не помогло. Тем более, что отцеплять щенка от жертвы становилось все труднее. Челюсти он стискивал намертво. И чтобы разжать их приходилось всовывать меж зубов какой-то металлический предмет. Виктор не знал, что делать, не будешь же собаке, своей, ломать зубы. Слава богу, опытный человек подсказал способ: если сжать щенку яички, тот мгновенно бросал свою жертву. Правда, вскоре все окрестные собаки узнали о характере щенка и уже не связывались с ним, поэтому необходимость в применении такого варварского способа отпала сама собой.

    Щенок рос быстро и очень скучал один. Он вскоре перестал грызть мебель и часами стоял в кухне, положив передние лапы на подоконник, выглядывая хозяина. Но зато сколько радости было, когда тот, наконец, приезжал. Хозяин тоже ценил Джона и даже очень, хотя не всегда мог уделить ему внимание. В их подъезде обокрали уже три квартиры, но квартиру Виктора не трогали. И он считал, не без основания, что это только благодаря Джону.

    В мае Виктор женился. А что, пора! Двадцать семь лет. Обут, одет, имеет квартиру, машину, собаку, стабильную и высокооплачиваемую работу… Родители живут в деревне. Отец фермерствует на пятистах гектарах. Ему помогают младший брат Виктора — Костя и его жена. Во! Костя уже два года как женат. Ребенок скоро появится… Пора и старшему брату. Пора!

    Но первым требованием, которое выставила жена после свадьбы — собаку из квартиры вон! Это был такой удар, что Виктор просто ошалел. Кого? Джона из квартиры? Ни за что! Но… Прошел день, второй, третий… Ласки молодой жены и ее железные аргументы: грязь, собачья шерсть по всей квартире, испорченная дорогая мебель, а главное, — взгляд у собаки ужасный…

    Виктор проследил за взглядом Джона, каким он провожал хозяйку и испугался: понял, недалеко до беды! И молодая жена, и собака питали друг к другу похожие чувства — ненависть. Причем — страшную… Потому в первое же свободное воскресенье Виктор повез в деревню к родителям не жену, она ехать отказалась, а Джона. И предательство свое пытался оправдать тем, что Джону в деревне будет лучше.


    2

    Отец Виктора — Дмитрий Васильевич и мать — Полина Петровна встретили сына с радостью. Редко он балует их своими посещениями.

    — А где жена? — был первый материнский вопрос.

    — Приболела… Велела кланяться.

    Дмитрий Васильевич молча переглянулся с Полиной Петровной. Не понравился им такой расклад.

    — Когда приедет? Мы ее на свадьбе толком не разглядели… Бедненькая — болеет… Что с ней? — за жалостливыми словами мать скрывала беспокойство о сыне. Как ему живется? Во время ли ест?

    — Ничего страшного, так… женские штучки… — не хотел Виктор распространяться на эту тему.

    — Уж не ребеночка ли ждете? — радостно вскинулась мать.

    — Да нет, — отмахнулся Виктор. — Вы лучше посмотрите, кого я вам привез!

    Он вышел к машине, завел во двор собаку и отрекомендовал:

    — Джон Эрхард Копани!

    — Ничего! — зацокал языком восхищенно Дмитрий Васильевич. — Грудь широченная. Мощный кобель… Дружок у меня — здешний участковый. У него лайка — Туман. Всех собак в деревне дерет. Вот бы этого с ним стравить. Глянуть — кто кого?!

    — Нет проблем. Стравливайте.

    — Дык, участковый на учебе, в городе. Только через месяц явится, — огорченно воскликнул Дмитрий Васильевич.

    — Джон подождет. Все равно у вас будет жить.

    — Как так? — удивилась Полина Петровна.

    — Да, мама. Жена не хочет, чтобы в комнатах была собака, — немного сконфуженно, но твердо сказал Виктор.

    — Я-ясно-о-о! — в один голос протянули родители.

    — И ничего не ясно, — рассердился Виктор. — Если вы не возьмете, я его отдам кому-нибудь. Собаку с такой родословной любой с руками оторвет.

    — Сынок, не сердись, — вскинулась мать. — Мы-то не против собаки…

    — Погоди, мать, — остановил ее Дмитрий Васильевич. — Мы — деревенские, может, чего не понимаем. А вообще зачем ты покупал собаку?

    — Ну… Обстоятельства изменились, — пробормотал Виктор. — Ладно, я поехал.

    — Как поехал? А покушать? Проголодался, поди, в дороге. Может, ночевать остался бы? — мать заглядывала Виктору в глаза.

    — Нет, мама. Не могу. Меня ждут… Дома…

    — Понятно-о… — опять в один голос протянули родители.

    — И ничего не понятно. Вот родословная на собаку, вот поводок, ошейник…

    Виктор выскочил за калитку. Раздался рокот мотора…

    — Да-а! — покачал головой отец. — Обратала она его.

    — Может, еще и ничего. Может, наладится… — всхлипнула мать. Ей жалко было старшенького своего. Далеко живет от родительского дома, да и жена…

    — Нет, толку с ей не будет. Таких баб я знаю. Стервы натуральные!

    — решительно произнес Дмитрий Васильевич.

    — Откуда ты знаешь?! — сквозь слезы улыбнулась Полина Петровна и, наклонившись, вытерла глаза фартуком. — Я одна у тебя — первая и последняя. Знахарь!

    — Да ты что, мать, говоришь?! — возмутился уязвленный Дмитрий Васильевич. — Если хочешь знать…

    — Ты лучше собаку определи. Как его… Дмитрий Васильевич заглянул в родословную:

    — Джон Эрхард Копани! Вот язви их… Придумают же…

    — Джон, это по-русски как?

    — У них, это имя так распространено, как у нас Ванька, например…

    — показал свою эрудицию Дмитрий Васильевич.

    — Ну что, Ванечка, — присела перед собакой Полина Петровна. — Есть хочешь? Пойдем, я тебя покормлю.

    Джон согласно завилял обрубком хвоста, потянулся к лицу новой хозяйки.

    — Видал, подлец, уже целоваться лезет! — воскликнул Дмитрий Васильевич.

    — Поцелуемся еще, успеем, — Полина Петровна осторожно погладила собаку по голове. — Сиротинушка ты моя… Пойдем.

    — Смотри, не балуй его, — крикнул вдогонку Дмитрий Васильевич. — Оне, городские, в квартирах, на простынях спят, язви их…

    — Ну, уж это никогда! — категорически заявила Полина Петровна. — Набей будку свежим сеном, пусть там нежится.

    Ночью Дмитрия Васильевича разбудил собачий вой. Он приподнялся на постели. Увидел при лунном свете глаза жены:

    — Давно воет?

    — Ты только уснул… — всхлипнула Полина Петровна. — Скучает Ванечка по хозяину… Как он там?!.

    — Привыкнет.

    — Я про хозяина…

    Дмитрий Васильевич, преувеличенно кряхтя, поднялся, сунул ноги в тапки и вышел на крыльцо. Джон сидел у будки набитой свежим сеном и, задрав морду, выл на луну.

    — Кхм! — громко кашлянул Дмитрий Васильевич. Достал с полочки сигареты, спички и присел на ступеньку крыльца.

    Джон тут же подбежал к нему и, обнюхав, стал рядом.

    — Скучаешь? — спросил у него Дмитрий Васильевич. Джон промолчал.

    — Я тоже скучаю, — признался отец хозяина. — Иной раз так защемит… — он оглянулся на дверь. — А Полина, как скучает, — спасу нет. Плачет.

    Джон наклонил голову на бок, прислушиваясь к словам человека, потом поднялся на ступеньку крыльца и улегся, положив голову на колено Дмитрия Васильевича. У того дрогнуло сердце, и он, погладив собаку, объяснил:

    — Полина первой девочку хотела. Дочка ей нужна была, помощница. Да не вышло, вот она и… — он прижал пальцами окурок, поднялся. — Пошли в хату, только тихо-тихо.

    Осторожно ступая, они прошли в спальню.

    — Вот тебе место, — шепотом указал Дмитрий Васильевич на коврик у кровати. Джон послушно улегся. — Только чтобы ни-ни…

    — Опять курил?! — спросила жена.

    — Маленько дернул дымка…

    — Вредно это… — сказала со вздохом Полина Петровна.

    — Больше не буду, — привычно соврал Дмитрий Васильевич.


    3

    Стук мотора мотоцикла смолк у калитки. Затем калитка распахнулась, и в проеме показалась крупная серая лайка с белым галстуком на груди, а за нею — сам участковый. Был он форме и широко улыбался. Но улыбка его тут же исчезла, когда от крыльца метнулась незнакомая собака и остановилась в угрожающей позе.

    — Эт-та еще что такое?! — воскликнул обескураженный участковый.

    — Джон! Фу! — крикнул Дмитрий Васильевич собаке, и потом уже другу: — Здравствуй! Меньше отсутствуй на службе, еще и не то будет…

    — Так я это… на учебе…

    Обнялись крепко. Похлопали друг друга по плечам, спине…

    — И все же? Откуда пес? — спросил участковый.

    — Тебе какая разница?!

    — Стравим?

    — Не сейчас и не здесь. Полина меня за Ваньку убьет.

    — За какого Ваньку? — не понял участковый.

    — За Джона. Так она его называет. Потом как-нибудь… Полины не будет.

    Собаки ходили по двору кругами, ощетинившись и присматриваясь друг к другу.

    — Как бы не опоздала Полина, — усмехнулся участковый.

    И точно! Джон неожиданно сделал выпад, но лайка увернулась, и клыки клацнули в пустую.

    — Ого! — восхитился участковый и подзадорил: — Туман, фас! Туман, высокий на лапах, был проворней. Он успевал куснуть Джона и отскочить. Джон явно уступал ему в маневренности и быстроте движений. Но его молчаливая целенаправленность настораживала. Не обращая внимания на раны, на сочащуюся из них кровь, Джон упрямо преследовал по двору Тумана, очевидно, рассчитывая на его оплошность. И Туман оплошал. Рванув противника в очередной раз, он отступил в угол. Выход ему преградил Джон. Туман попытался перепрыгнуть, но Джон на лету схватил его за плечо и повалил на землю.

    — Все! — констатировал Дмитрий Васильевич.

    — Не все! — возразил участковый.

    — Спорим — все!

    — Спорим! На ящик! — в запале крикнул участковый.

    — Согласен.

    — Туман! Вперед! — участковый подбежал к дерущимся.

    — Не замай! — сердито крикнул Дмитрий Васильевич.

    Туман сопротивлялся изо всех сил. Драл когтями бок Джону. Рвал ему предплечье зубами, но тот навалился всем телом и медленно продвигался к горлу. Движения Тумана стали слабее, судорожнее…

    — Все! Сдавайся! — выдохнул Дмитрий Васильевич.

    — Нет. Туман! Вперед! — кричал участковый. Туман закатил глаза, из пасти потекла пена.

    — Все?

    — Надо оторвать твоего от моего… — пробормотал глухо участковый и достал из кобуры пистолет.

    Дмитрий Васильевич метнулся к сараю, схватил вилы.

    — Ты чего это? — удивился участковый.

    — Брось пистолет!

    — Да я это… зубы разжать.

    — Кто ж так разжимает… — снисходительно усмехнулся Дмитрий Васильевич, и уже победно: — Приличных собак ты никогда не имел, не знаешь, как с ними обращаться. А ну, отвернись!

    — Чего-о?

    — Отвернись, говорю. Чтобы секрет не видел…

    Когда участковый послушался, Дмитрий Васильевич применил прием, подсказанный сыном. Подействовало! Джон разжал зубы и уставился непонимающим взглядом на хозяина — чего это он?!

    Участковый поднял Тумана и понес со двора.

    — Не забудь про ящик, — напомнил ему Дмитрий Васильевич. — Лучше «Сибирячку», да — не паленую…

    И уже Джону:

    — Ты меня прости, но нужно было этим зазнайкам нос утереть. Только Полине — ни гу-гу! Пойдем, я тебя зеленкой намажу…

    И поглаживая Джона по загривку, сказал восхищенно:

    — Как ты Тумана, язви тя…


    4

    Квартиру Виктора Савченко вскоре обворовали. Причем вынесли все, кроме мебели… Жена плакала навзрыд и закатила истерику, обвиняя мужа в несовершенстве замков двери.

    — Собаку не нужно было выгонять из дома… — в свое оправдание сказал он.

    — Ладно, вези свою противную собаку… Вези… — сквозь рыдания дала согласие жена.

    Виктор съездил к родителям и забрал Джона в город. Джон отвык от тесной, по деревенским меркам, квартиры, ему не хватало простора двора, пятнадцати соток огорода, не хватало коврика у кровати отца хозяина… Поэтому он выл. Выл, когда никого не было в квартире. Выл, иногда ночью… Голос его был громкий, вой жуткий…

    — Увози его в деревню! — шептала жена Виктору, вцепившись в его руку, когда тот «учил» Джона тапком, чтобы тот вел себя прилично и тихо.

    — А воры? — аргументировал Виктор свое нежелание мотаться в деревню. Да и неудобно перед родителями.

    — Не в собаке дело. Навел кто-то… — шепнула жена и стала ласкаться.

    Это решило судьбу Джона.

    Утром, позвонив на работу и сообщив, что задержится до обеда, Виктор повез Джона в деревню.

    — Ванечка приехал, — ахнула мать. — Надолго?!

    — Насовсем, — решительно сказал Виктор, потом поправился. — Пока опять не обворуют…

    Обворовали через две недели. Открыли новейшие импортные замки. Жена рассердилась, ушла к матери и подала на развод.

    Виктор Джона домой не забрал, посчитал, что у родителей ему будет лучше. А квартира?! В ней ничего не осталось кроме мебели…

    Прошло полгода. Как-то в полдень за воротами раздался автомобильный сигнал.

    — Витя! — вскрикнула Полина Петровна и, вытирая руки о фартук, заторопилась к воротам.

    Джон соскочил с крыльца и в три прыжка опередил ее. Калитка распахнулась, в ней показался Виктор. Не успела мать подойти к сыну, как Джон, радостно визжа, кинулся своему хозяину на грудь.

    Дмитрий Васильевич выглянул из дверей сарая:

    — Что за шум?

    — Витя приехал! — всхлипнула мать.

    — А зачем слезы? — ласково прогудел Дмитрий Васильевич.

    — Да как же… Опять один…

    — Нет, не один, — Виктор, обняв одной рукой Джона за шею, другой распахнул калитку:

    — Лена, заходи.

    Молодая женщина, смущенно потупясь зашла во двор. Подняла глаза, на порозовевшем лице, и сказала просто:

    — Я — Лена.

    Дмитрий Васильевич развел руками. Полина Петровна прямотаки впилась глазами в лицо новой пассии сына. Джон выпростался из-под руки хозяина и потянулся к гостье.

    — Ой, какая красивая собачка! — искренне воскликнула та и, присев перед Джоном, протянула руку к его голове.

    — Осторожно! — крикнул Виктор, но Лена уже трепала за уши Джона, а тот вместо того, чтобы наказать безрассудную, усиленно вилял своим куцым хвостом.

    — Ну, дела-а! — протянул Дмитрий Васильевич.

    — Проходите, гости дорогие, — радостно пропела Полина Петровна. — Умывайтесь с дороги, и за стол…

    — Погоди, мама, я Лене обещал показать речку. Мы скоро, — Виктор подхватил Лену под руку, но Джон втиснулся между ними.

    — Эй, друг! — воскликнул Виктор. — Это моя женщина, — и перешел на другую сторону. Джон последовал за ним и тут же вклинился между ними.

    Так они и вышли за ворота втроем. Счастливые!

    — Вот это женщина! Как она твоего Ваньку сразу обратала?! — усмехнулся Дмитрий Васильевич.

    — А твоего сына! — парировала Полина Петровна. — Только будет ли от этого толк?

    — Да ты что, мать! Такая красивая… И глаза, как у тебя в молодости, и голос…

    — Ой-ей-ей! — засмеялась Полина Петровна. — Когда я была красивой?

    — Не оговаривай себя. Если бы ты не была самой красивой, я бы на тебе не женился. Ты и сейчас самая красивая…

    — А Лена?

    — Она не красивей, она — моложе… Полина Петровна погрозила пальцем:

    — Врешь ты все…

    — Не вру. И еще тебе скажу, скоро нам придется с Ванькой расставаться. Навсегда!

    — Как так?!

    — Видала, как он к хозяину липнет, да и к ей — тоже…

    — Что ты, Митя, если у них по-серьезному, то некогда им собакой заниматься. Медовый месяц!

    — Ха! — воскликнул Дмитрий Васильевич. — Они что — пчелы?! Да и чем собака мешает? Вот посмотришь! Единственно, что я сделаю, так попрошу у Виктора, как только родится… это… первого щенка от Джона… от Ваньки — нам.

    — Хи-хи-хи! — тоненько засмеялась Полина Петровна. — Старый, а все еще дурачок. От вас — кобелей, никто не родится. Рожаем мы — женщины!

    — Не хочется тебя тоже обзывать, но скажу, что у таких собак, как наш Ванька… Если от него родится кто, то положено самого лучшего щенка — кобелю. И щенок этот называется алиментным.

    — Хи-хи-хи! — опять засмеялась Полина Петровна. — Алименты мужики женщинам платят.

    — Это у нас — людей, а у собак наоборот, и это — правильно.

    — Ой! — спохватилась Полина Петровна и кинулась на кухню.

    Дмитрий Васильевич закурил. Он очень хотел, чтобы у сына сложилась жизнь, и, если честно, Лена ему понравилась. Дай-то бог! Но и с Джоном не хотел расставаться. Привык. Полюбил. А может, еще и ничего… Зачем молодым собака?

    Виктор, Лена и Джон пришли через час. Ввалились шумно во двор. Джон, словно извиняясь за предательство, тут же подсел к Дмитрию Васильевичу и положил морду на его колено. Полина Петровна выглянула:

    — Руки мойте и за стол!

    — Давайте я вам помогу, — Лена заторопилась на кухню.

    — Погоди! — попытался остановить ее Виктор. — Мать — сама, ты — гостья!

    — Не замай! — строго приказал отец. — Иди сюда, — и когда сын подошел, сказал: — Женщина женщину лучше узнает на кухне. А теперь скажи, у вас с ей серьезно или как?

    — Серьезно, отец. И… И Джона мы забираем с собой.

    — А как она — Лена?

    — Она первая об этом и сказала.

    — А ты о нас с матерью подумал?! — повысил голос отец. Джон сразу же переместился к молодому хозяину.

    Дмитрий Васильевич глянул в сердитые собачьи глаза и махнул рукой:

    — Ладно, мы — деревенские, не все понимаем, делай, как знаешь! Утром следующего дня Виктор и Лена собрались в обратный путь.

    Джон, почувствовав дорогу, кидался от Дмитрия Васильевича к Виктору и обратно.

    — Может, Ваньку оставите? — заикнулась мать.

    Лена, понимая женским сердцем переживания матери, промолчала, зато Виктор отрезал:

    — И так зажился он у вас. Дом у него есть. Дома и нужно жить… Проводив за ворота и помахав рукой, Полина Петровна вдруг прижала левую руку к груди.

    — Что с тобой? — встревожился Дмитрий Васильевич.

    — Как-то… Не так мы расстались… Сердце защемило. Беды бы не вышло?! — и заплакала.

    — С чего беда?! — постарался успокоить жену Дмитрий Васильевич. — Погода прекрасная. Лето. Никаких этих… катаклизмов не предвидится.

    — Ты бы не ругался, — попросила его Полина Петровна. — Погода, она что-о-о… Люди бы не обидели.

    — Ванька с ними, не даст в обиду. Умрет, а не даст.


    5

    Около гаража их ждали. Когда Виктор подъехал и остановился, чтобы открыть ворота, трое вылезли из джипа. Демонстративно потянулись, показывая накачанные мышцы.

    — Это что такое?! — воскликнул Виктор. Хотя в те времена, даже подростки знали — рэкетиры! Каждый руководитель или владелец прибыльного предприятия платил дань какой-то преступной группировке. Пришла пора и директору кирпичного завода. До этого он как-то избегал этой участи: в городе не появлялся один, а в сопровождении телохранителей, на заводе охрана… Теперь же он был один против троих. Один, если не считать Лены и Джона Эрхарда Копани. Виктор понимал, что ему сейчас будет плохо. Потому и воскликнул:

    — Это что такое?

    — Витя, не выходи из машины, — попросила Лена.

    — Это не поможет, — тяжело вздохнул он. — Попробую договориться. Сиди.

    Сам вышел. Джон тут же занял его водительское место. Так он всегда делал.

    — Ванечка, иди на место, — попросила его Лена. Но он не послушался. Взгляд его выражал столько злобы, так яростно заклокотало его рычание, так встопорщилась короткая шерсть на загривке, что Лена вздрогнула и поежилась.

    Трое подошли к Виктору. Слов не было слышно, так как окна в машине были закрыты, но по выражению лиц, по угрожающим позам Лена поняла: нужно выйти помочь. Хотя бы словами… Один из ожидавших ударил Виктора в живот, тот согнулся. Второй, ударил его по затылку сцепленными руками. Виктор повалился на землю. Третий стал пинать его.

    — Что вы делаете? — закричала Лена и открыла дверцу. — Я сейчас вызову милицию!

    Она кинулась к недалекому телефону-автомату. Из машины, чуть не сбив ее с ног, выскочил Джон. В три прыжка он очутился около бандита, занесшего ногу для удара, и прыгнул ему на грудь, целясь клыками в горло. Бандит упал, обливаясь кровью. Два оставшихся выхватили оружие. Один пистолет, второй нож.

    — Не шуми, — сказал второй. — Я его сейчас по-тихому прикончу! Собачка, иди ко мне…

    Он зачмокал губами и наклонился, широко расставив ноги и занеся руку с ножом для удара. Джон не мог рассуждать, как человек, и не мог знать, что бандиты постараются не поднимать шум, что в данном случае большую опасность представляет тот, что с ножом. Он не выбирал, просто первый находился ближе к хозяину. Своим немалым весом он словно тараном сбил его с ног и вгрызся в лицо. Грохнул выстрел! Второй воспользовался занятостью собаки, воткнул ей нож между ребер и замахнулся для второго удара, но Джон повернул к нему измазанную в крови морду. Бандит чуть замешкался, и этого оказалось достаточно, чтобы собака на лету перехватила его руку около локтя. Челюсти стиснулись намертво, дробя кости. Бандит дико закричал и попытался вырвать руку, но чтобы разжать челюсти существовал один способ, который знал только хозяин.

    Виктор поднялся с земли, тряхнул головой, проверяя — не сон ли это, и огляделся. К нему подбежала Лена, обняла, сказала:

    — Я вызвала милицию. Они сейчас едут. Погоди, у тебя на лице кровь…

    Впрочем, крови около гаража хватало. Первый нападающий просто плавал в луже крови из разорванного горла. Второй, стоял на коленях, зажав лицо руками. Сквозь пальцы сочилась кровь на землю. Третий сидел на земле и истошно орал, тщетно пытаясь левой рукой оторвать от себя собаку. Джону тоже было плохо, из раны в боку тонкой струйкой текла кровь.

    — Уберите собаку, — прокричал третий бандит. — Мы больше не будем.

    И можно было в это верить. Лена сорвала косынку с головы и попыталась перевязать Джона, но он лежал неудобно. Пока Виктор пытался освободить третьего бандита от захвата Джона, подъехала милиция, а за ней «скорая».

    — Ванечка, потерпи. Потерпи, маленький, — плакала Лена, прижимая окровавленную косынку к боку собаки. Глаза у Джона стекленели, тело расслабилось, но челюсти остались сомкнутыми.

    Третьего бандита от зубов собаки освобождали в больнице. Так погиб Джон Эрхард Копани, став жертвой перестроечных отношений. Он был преданным другом и смелым бойцом.

    НЕУЛЫБЧИВАЯ МАРИЯ ВАСИЛЬЕВНА

    Мария Васильевна была одинока и от этого глубоко несчастна. Не будем выяснять, кто виноват и по какой причине на склоне лет она осталась одна в однокомнатной приватизированной квартире. Мария Васильевна никогда не улыбалась. По крайней мере, соседи этого не видели. Характер у нее был бескомпромиссный и тяжелый. Даже наитерпеливейшая Ульяна Никитична с девятого этажа, из 117-й квартиры, которую все жильцы многоэтажного и многоподъездного дома уважали за сердечность, не всегда могла ее терпеть.

    Если Мария Васильевна с Ульяной Никитичной были в размолвке, а это бывало нередко, и в это время лифт вдруг не работал, что бывало тоже нередко, Мария Васильевна с удовольствием наблюдала с высоты своего третьего этажа, как Ульяна Никитична, опираясь на клюку, стояла у подъезда, набираясь духу перед восхождением на девятый этаж, и тихо злорадствовала, твердя шепотом, как заклинание: «Так тебе и надо! Так тебе и надо!»

    В этот день Мария Васильевна с утра была взвинчена до предела. Спала плохо. А тут еще кран на кухне потек. В ЖЭУ слесаря обещали только после обеда. Причем сказали, что слесарь платный.

    — Сколько платить?

    — По договоренности.

    Выдала им Мария Васильевна и про договоренность, и про платную демократию, и про все на свете. А что, скажете, она не права? Права на все сто процентов. Даже на все двести! И выдала бы еще, да в ЖЭУ слушать не стали, бросили трубку.

    — Ах, так! Ну, я вам сейчас…

    Мария Васильевна набросила куртку (с утра было пасмурно), и пошла в ЖЭУ, на ходу распаляя себя. Во дворе встретила Ульяну Никитичну и, ожидая ее поддержки, рассказала о своем намерении относительно бюрократов-демократов. И что вы думаете? Вместо того, чтобы пойти вместе и задать этим ожиревшим, наглым, Ульяна Никитична еще отговаривать стала:

    — Ну, чего ты кипятишься? Откуда в тебе столько злости?

    — Да пошла ты…

    И послала ее Мария Васильевна. Нехорошо послала. Далеко. И еще больше обозлилась! «Ну, гады…» — Перешла дорогу, тут к ней собачонка прицепилась — рыжая, шерсть короткая, а морда приплюснутая, словно кирпичом ударенная. Подбежала, в глаза заглядывает. Потерялась, что ли…

    — Пошла вон! — взвизгнула Мария Васильевна. Не любит она попрошаек. Собак тем более. Развели, понимаешь, демократический зверинец. Пройти нельзя.

    — Пошла-а! — замахнулась Мария Васильевна на полном серьезе. Собачонка испугалась, рванулась назад на дорогу и попала под машину.

    — Шофер — раззява! Куда смотришь, гад! Все гады, начиная с президента!

    Еще пуще распалилась Мария Васильевна. Плюнула в сердцах и хотела продолжить свой путь. Надо же добраться до клятого ЖЭУ. Оглянулась на собачонку, та голову подняла, язык высунула, подняться хочет, а видать — не может. Что-то с задними лапами… Передними скребет по асфальту. И смотрит на Марию Васильевну виновато.

    — Ах ты ж, боже мой! Ползи сюда! Сейчас еще какой раздолбай поедет — додавит!

    Собака и ползти не может. Только передними лапами скребет и слюну глотает. А слюна катится, катится…

    Выскочила Мария Васильевна на дорогу. Чуть «Жигуленка» не сшибла. Едет, понимаешь, зенки залил, не смотрит. Подбежала к собаке, подняла на руки, а та:

    — Ма-а! — сказала. Честное слово.

    — Ма-а! — и лизнула в щеку.

    Ах ты! Развернулась Мария Васильевна от ЖЭУ да домой. Как влетела на третий этаж, не помнит. Положила собаку на коврик и так ей ее жалко стало… Так жалко! А та все слюну глотает и стонет. Как человек. Тяжко так:

    — У-ух! У-ух!

    Чем помочь? Что делать?

    Достала из холодильника Мария Васильевна пакет с молоком, разорвала его, налила в миску. Подвинула к морде. Не пьет! Видать, совсем плохо…

    Выскочила Мария Васильевна на лестничную площадку. Ульяна Никитична со своей клюкой этажи приступом берет.

    — Что случилось? — спрашивает.

    — Подь ты… — в сердцах воскликнула Мария Васильевна и вдруг вспомнила, рассказывала Ульяна Никитична, что сорок лет зоотехником проработала в колхозе. Это сын ее в город перетащил, а сам в тюрьму за пьяную драку сел. Непутевый!

    — Ульяна, зайди! Собака тут у меня…

    — Щеночка купила?

    — Дура! Ох, дура! На кой мне щенок, сама хуже зверя.

    — Это точно. Злобы у тебя на весь белый свет…

    — Ты меня еще учить?! — задохнулась Мария Васильевна и хотела выдать, да вспомнила, зачем звала. — Зайди, глянь, прошу…

    — Иду-иду! — шарашится Ульяна Никитична со своей клюкой. Одна нога у нее с детства короче…

    — Быстрее можешь? — не выдержала Мария Васильевна.

    — Да иду-иду! Тьфу! Черепаха!

    — Что с собакой? — клюку Ульяна Никитична к стене прислонила, наклонилась, затем совсем на пол села.

    — Машина сбила. Летят, как оглашенные, ни хрена на дорогу не смотрят. Да и эта… — кивнула Мария Васильевна на собаку. — Лезет ко всем, как падла… — завелась, а потом вспомнила — это же она собаку шуганула. — Посмотри, Ульяна, может, вылечить можно?

    — Подержи за голову, чтобы не укусила, — Ульяна Никитична осторожно дотронулась до задних лап собаки. — Лежи, милая. Лежи, хорошая…

    Мария Васильевна тоже на пол села. Придвинулась. Собака свою уродливую морду не к Ульяне Никитичне, к ней повернула и руку лизнула, слюнявя.

    — Подь ты вся… — ругнулась Мария Васильевна.

    — На кого ты? — не поняла Ульяна Никитична, а сама лапу заднюю собачью тихонечко поднимает.

    Не стала отвечать Мария Васильевна. Пусть делом занимается. А собака вдруг ка-ак вздрогнет и взвизгнула тонко.

    — Осторожней не можешь?! — вскрикнула Мария Васильевна.

    — Больно тебе, собачка моя бедненькая, — запричитала Ульяна Никитична и, глянув на Марию Васильевну, сказала: — Обе задние лапы сломаны.

    — Ну?! — не поняла та.

    — Чья собака? — вопросом на вопрос ответила Ульяна Никитична.

    — Хрен ее знает, — закипела злость у Марии Васильевны, теперь на хозяев. — Бросили, понимаешь. Может, сама потерялась, шалавая…

    — Тогда давай укол поставим. Усыпим, чтобы не мучилась.

    — И долго она спать будет? — поинтересовалась Мария Васильевна, так — бабье любопытство.

    — Ты чего?! — удивилась Ульяна Никитична. — От злости совсем плохая стала. Усыпить, это значит — умертвить.

    — Умертвить?! — ахнула Мария Васильевна. — Да кто ж тебе позволит?! Живое существо…

    — А кто за ней ухаживать будет? Кормить? Поить? Лечить?

    — Лечить? А тебя на что государство учило? Деньги тратило? Аль зря деньги палило…

    — Ладно-ладно, — не дала ругаться Ульяна Никитична. — Где она жить будет?

    — Ей что, здесь места мало?

    — Ты же собак не любишь. Ненавидишь! И собак, и людей! — не удержалась, съязвила Ульяна Никитична.

    — Людей не люблю, особенно таких, как ты, — парировала Мария Васильевна. — А собак… Чего уж… Только шибко морда у нее уродливая.

    — Порода такая. Боксер, — пояснила Ульяна Никитична, тяжело поднимаясь.

    — Сильно ударена по морде, — согласилась Мария Васильевна и встревожилась: — Ты куда?

    — Домой.

    — Эт-та что же получается?! Собака болеет, а ты…

    — За бинтом. Шины нужно наложить на переломы. Укол обезболивающий поставить, — пояснила Ульяна Никитична.

    — Бинт у меня ест. Полежи, милая, я сейчас, — обратилась Мария Васильевна к собаке и по-молодому поднялась. Не то, что каракатица эта… Глянула, в дверях мужик с чемоданчиком. «Вот он — хозяин! Ну, счас я ему… — задохнулась негодованием Мария Васильевна. — Бросил собаку, а сам поди водку халкает…» — Чего надо?

    — Слесаря вызывали?

    — Кого? Слесаря? Завтра приходи. Некогда сейчас, — Мария Васильевна вздохнула облегченно и выдвинула ящик тумбочки.

    — У меня что, одна ты, что ли…

    — Ты мне «тыкать»?! — словно вихрь подхватил Марию Васильевну. — Да я тебя вместе с твоим начальником и со всем ЖЭУ… Сказала — некогда. Значит, некогда. Видишь, собака травмирована. Завтра приходи, — и так решительно пошла на слесаря, что тот поспешно ретировался за дверь.

    Целый час возились женщины с раненой собакой. Наложили шины. Сделали укол…

    — А чего она не рычит, не кусает? — удивилась Мария Васильевна. — Или не больно ей?

    — Как не больно. Терпит, понимает, что добро ей делают, — пояснила Ульяна Никитична.

    — Бедненькая, как тебя звать? — погладила собаку по голове Мария Васильевна.

    — Ма-а! — открыла та пасть.

    — Видела?! Разговаривает, — поразилась Мария Васильевна. — Мамой меня называет.

    — Это у нее нервная зевота. От шока еще не отошла. От удара…

    — Кого?! Понимала б ты… — фыркнула Мария Васильевна. — Говорит она.

    — Собаки не разговаривают, — сердито возразила Ульяна Никитична, с трудом поднимаясь с пола.

    — Хоть и ученая ты… — начала Мария Васильевна, но воздержалась, чтобы не обидеть. Все-таки помогла собаке, да и дальше лечить будет, куда денется… — Не уходи, подружка, чайку попьем.

    — С удовольствием, — подставила под кран руки Ульяна Никитична. — Я ж у тебя в квартире впервые. Хотя живем по соседству пять лет.

    — Заходи, не стесняйся. Сейчас я… — захлопотала у плиты Мария Васильевна.

    — Зря ты слесаря так грубо, — с опозданием заметила Ульяна Никитична, усаживаясь за стол.

    — Не в себе была. Точно. У него тоже жизнь не сладкая, — Мария Васильевна достала конфеты, варенье, печенье, не замечая удивленного взгляда Ульяны Никитичны. — Если завтра придет, задобрю. Если не придет, и так сойдет. Кран не сильно бежит. Потуже закручивать буду, — и вдруг, заметив, что собака пошевелилась, кинулась к ней: — Больно, милая?

    Собака тихонько заскулила.

    — Конечно, больно, — подтвердила Ульяна Никитична. — Дня три особенно. Потом полегчает. Через недельки две начнет подниматься. Ты хоть с собаками умеешь обращаться?

    — Что ж, у меня детей не было?! — обиделась Мария Васильевна и погладила рыжую голову. — Уродина ты моя горемычная.

    — Ма-а! — сказала та.

    — Вот! — торжествующе воскликнула Мария Васильевна. — От шока она уже… это… отошла. И не зевает вовсе. «Ма-ма!» говорит, — стала на колени и поцеловала: — Поспи, маленькая, я рядышком посижу. Тебе укольчик сделали. Поспи, доченька.

    Хотела Ульяна Никитична сказать, что это не «доченька», а он — кобель, но, пораженная необычной нежностью Марии Васильевны, передумала. Взялась за чайник.

    — Наливать тебе чаю? — спросила.

    — Пей сама. Я тут посижу. Глазки она закрыла, — прошептала Мария Васильевна еле слышно и улыбнулась неумело. Улыбнулась…

    МУДРОЕ РЕШЕНИЕ

    1

    Они оба уходили от нее. Уходили в разные стороны.

    У мальчика шаги были неровные. Он то замедлял, то ускорял их. Спину держал прямо, напряженно, а голова круглая, с выгоревшими до бела вихрами и оттопыренными ушами, подергивалась в такт шагам.

    Старик уходил тяжелой ровной походкой. Сгорбленная спина его наклонялась при каждом шаге и вновь выпрямлялась. Одной рукой он слабо взмахивал, другую держал на пояснице.

    Собака переводила встревоженный взгляд со спины мальчика на спину старика и обратно. Ни тот, ни другой не звали ее, не оборачивались на ее тоскливое повизгивание, а уходили все дальше. И тогда она подала голос:

    — Гав! — лай был негромкий, вопросительный. И собака, наклонив на бок голову и насторожив уши, ждала — как поведут себя люди?

    Старик продолжал идти вперед тяжело, ровно. Но спина мальчика дрогнула, он, словно споткнулся, на какое-то мгновение задержал шаг, и, заметив это, собака в несколько прыжков догнала его, схватила за штанину и униженно завиляла хвостом. Мальчик, украдкой оглянувшись на старика, коснулся будто невзначай головы собаки, но продолжал идти.

    Тогда собака кинулась за стариком. Забежала вперед и стала на дороге, заглядывая ему в глаза. Старик упорно не смотрел на нее.

    Собака залаяла громко, требовательно. Старик обошел ее как столб и, кривя губы, прошептал:

    — Место! Где место?!

    Собака бросилась обратно. Она остановилась там, где только что, всего несколько минут назад стояли они — все трое. И где сначала старик, а затем мальчик приказали ей:

    — Сидеть здесь! Место! Место!

    По голосам, по поведению людей, собака чувствовала, что это не обычная команда. Обычную она бы исполнила весело, с радостью. Нет, люди чего-то ждут от нее, ждут решения какой-то сложной задачи. Но собака не понимала условия задачи и считала, что люди сердятся на нее за то, что ослушалась их команды. Поэтому тщательно обнюхала землю, которая еще хранила запахи мальчика и старика.

    Села. И все-таки что-то тревожило ее. Ведь оба хозяина — мальчик и старик — уходили, а почему она должна остаться здесь?

    Низкий, утробный вой заставил их обернуться — обоих. И собака, заметив это, призывно залаяла, но они словно по команде отвернулись, зашагали дальше. И тогда собака завыла снова. Завыла горько, безутешно…


    2

    Мальчик звал собаку — Джульбарс. Ему подарил его месячным щенком на день рождения одноклассник. Щенок был толстый, косолапый и очень серьезный. Такой серьезный, что когда с ним играли, он сначала упорно сопел, кряхтел, а потом начинал рычать и кусаться. Очевидно, из-за такого характера, он плохо поддавался дрессировке, и мальчику пришлось много потрудиться, прежде чем Джульбарс стал выполнять простые, обычные команды: «Сидеть!», «Нельзя!», «Вперед!»…

    Пока мальчику все это было в охоту, он каждую свободную минуту проводил с Джульбарсом. Потом ему надоело, и он забросил занятия с собакой, предоставив ее самой себе.

    Рос Джульбарс быстро и вскоре превратился в потешного пса со стоячими ушами и лихо закрученным хвостом. Окрас у него был очень красивый — ярко-рыжий с черными ворсинками. Нет, он не был чистопородной лайкой, как считал мальчик. Просто причудливое смешение кровей всех собак поселка сделало его таким. Но мальчика Джульбарс любил беззаветно. Правда, тот часто забывал покормить своего четвероного друга, но Джульбарс как-то ухитрялся прокормиться сам.

    А вообще Джульбарс был от молодости еще глупым псом. Из-за своей глупости он и попал в эту неприятную историю.

    Ни разу Джульбарс не расставался со своим хозяином больше, чем на одну ночь. Потому, когда орава мальчишек и девчонок с чемоданами, вещмешками и сумками повалила к автобусу, он тоже было сунулся в салон, но его грубо оттолкнули. Тогда Джульбарс помчался за автобусом, чихая и кашляя от пыли. Ну, не мог же он бросить своего хозяина. У него не хватило смекалки отстать, переждать пыль. Он видел, что хозяина увозят куда-то и бросился сломя голову выручать.

    Может, он и добежал бы до лагеря труда и отдыха, но в конце поселка невидимый за пылью грузовик ударил его передним колесом, да так сильно, что Джульбарс, глухо рявкнув, покатился по дороге и остался лежать недвижимым у самой обочины.

    Все кто проходил мимо, считали, что собака убита машиной. Мало ли их гибнет на дорогах?! Но Джульбарс был жив. Очнувшись и скуля от боли, он отполз от дороги и залез в первую же попавшуюся дыру в заборе.


    3

    Старик нашел собаку в своем саду, под кустом смородины. Осмотрел, хмуря брови, а когда убедился, что собака жива, стал примеряться, как бы поудобнее ее поднять, чтобы не причинить боли. Он осторожно подсунул под голову руку и только стал приподнимать, как собака тонко взвизгнула, и сразу же из-за соседского забора донесся голос:

    — Здравствуй, сосед. С прибылью тебя.

    Старик не посмотрел на голос, не до того было, только буркнул что-то в ответ. Поднял раненую собаку на вытянутых руках и, медленно ступая, понес в дом. Там он уложил ее на подстилку и вышел на улицу, чтобы идти за ветеринаром.

    За калиткой его поджидал сосед. Был он примерно одинаковых лет со стариком, но бравый, розовощекий. В поселок перебрался всего месяц назад из города. Купил по соседству со стариком добротный, почти новый дом, стал называть его — дачей. Сразу же нанял рабочих строить гараж и рубить баню. Чувствовалось, что обосновывается сосед прочно. Был он приветлив, улыбчив не по годам, и старик ничего не имел против него. Поэтому и почувствовал неловкость от того, что не ответил на приветствие там, в саду. Но сосед как будто не обиделся, наоборот — весело улыбаясь, придержал старика за локоть:

    — Сосед. Ты бы это… того…

    — Чего? — не понял старик.

    — Я говорю, мне бы собаку посмотреть…

    — А ты что — ветеринар? — с надеждой подался старик к соседу.

    — Нет. Не ветеринар. Шкура у нее сильно приметная. Рыжая с темным. Редкий окрас. Давно я ее облюбовал.

    — Ну и что? — опять не понял старик.

    — Унты я зятю обещал собачьи. Одна шкура такого расцвета у меня есть, да одной мало…

    — Ты чего?! — остолбенел старик. — Собака-то живая!

    — Долго ли… Молоточком по темечку… А я бы на пол-литра дал. Старик глянул так, что сосед, пятясь, заторопился к дому.

    Долго болела собака. За время болезни она привыкла к старику и к своему новому имени — Шарик. Старик трогательно ухаживал за собакой, сам бинтовал перебитые лапы, стягивал повязку, чтобы правильно срослись ребра, кормил костным бульоном.

    Шарик поправился. Шерсть его опять заблестела и в лучах солнца отсвечивала красным. Ходил он еще прихрамывая, но был уже весел. Ластился к старику, охотно выполнял его команды. Он был счастлив со своим новым хозяином. Жизнь его была спокойной, без всяких волнений.

    И вот, когда кажется все наладилось, встало на свои места, во двор к старику пришел мальчик.


    4

    Мальчик вернулся из лагеря и, узнав, что пропал Джульбарс, поплакал немного, погоревал и скоро, наверное, забыл бы о нем, если бы не тот одноклассник, который подарил ему щенка. Он видел Джульбарса у старика во дворе и сказал об этом мальчику. И мальчик полный решимости защищать свои права на собаку, пришел к старику.

    Собака сразу же узнала первого хозяина и бросилась к нему с радостным визгом. Теперь она была счастлива, как никогда. Как им хорошо будет втроем!

    Но старик с мальчиком вместо того, чтобы радоваться, чтобы жить вместе, долго спорили, громко разговаривали. Мальчик размахивал руками. Старик недовольно хмурил брови.

    Мальчик доказывал, что собака его, гладил, называл Джульбарсом, целовал в морду.

    Старик говорил, что если бы он не подобрал собаку и не вылечил бы ее, она бы сдохла, и повелительным тоном приказывал:

    — Шарик, ко мне! Место! — и показывал рядом с собой.

    Собака волновалась, бегала от одного хозяина к другому, заглядывала им в глаза, ласкалась, скулила.

    Спор людей ни к чему не привел. Каждый хозяин оставался при своем мнении. И тогда старик предложил мудрое решение: пусть собака сама выберет — с кем будет жить, пусть сама определит хозяина.

    Для этого люди вывели собаку за поселок, вот на этот пригорок, примерно на одинаковое расстояние от своих домов и приказали ей сидеть. А сами ушли, решив: к кому прибежит собака, тот и будет ее хозяином, а другой откажется от нее насовсем.

    Старик не без основания полагал, что Шарик придет к нему, потому что он лечил его, спас от смерти и память о нем у собаки самая свежая.

    Мальчик надеялся на то, что Джульбарс, как и человек, лучше помнит свое детство, да и потом, он жил с ним дольше. Поэтому был уверен, что получит собаку так внезапно потерянную и, наконец, найденную…

    А собака?

    Всю ночь собака выла на пригорке за поселком, бередя душу жителям его, не давая спать. А к утру замолчала.

    К мальчику Джульбарс не пришел. И мальчик не пошел его искать, полагая, что собака предпочла старика.

    Но и к старику Шарик не пришел. И старик тоже не пошел искать. Он посчитал, что собака изменила ему.

    Больше этой собаки никто не видел. Говорят, что она сдохла от тоски… Может быть.

    А на Новый год приехал из города к соседу старика в гости зять… Приехал в ботиночках, а уезжал в шикарных унтах — ярко-рыжих с черными ворсинками…

    ВЕРНОЕ СЕРДЦЕ ТОММИ

    Двухгодовалый малый пудель коричневого окраса Томми проснулся утром на своей подстилке и вскочил, вздыбив на загривке шерсть. Окультуренный, изнеженный человеком донельзя, почти утративший инстинкты дикой собаки, он вдруг почувствовал смерть. Она присутствовала рядом, здесь — в этой комнате.

    Томми вытянул морду, обрамленную коричневыми кудряшками и, дрожа всем телом, подался вперед. Посредине кровати лежала его хозяйка. Ее большое рыхлое тело, как-то странно согнутое, медленно выпрямлялось, трепеща. Из-за стиснутых зубов доносился хрип. Никогда хозяйка не вела себя так. Томми сильно перепугался и рванулся к двери, куда они с хозяйкой утром и вечером выходили гулять и откуда возвращались усталые и счастливые. Но дверь оказалась заперта.

    Томми забежал на кухню, запрятался под стол и замер, положив морду на лапы. Так он пролежал некоторое время, но никто за ним не гнался, да и хрипы прекратились.

    Томми, с поджатым хвостом, осторожно прокрался в комнату, косясь на кровать. Тело хозяйки застыло в неподвижности. Томми, неслышно ступая по паласу и опустив вздыбленную шерсть, подошел, тоненько гавкнул:

    — Гав! — лай был испуганным. Хозяйка чуть приоткрыла глаза, слезящиеся от боли, и шепнула:

    — Томми!

    Этого было достаточно для счастья. Томми одним прыжком вскочил на кровать и облизал торопливым, дрожащим от радости языком лицо хозяйки. Они опять вместе! Он и она. Он и она! Как это здорово!

    Но хозяйкино тело вновь напряглось и вновь на Томми повеяло смертью. И он, взвыв от отчаяния и страха, бросился к двери, царапая ее когтями.

    Нет, у него не было гибкого человеческого ума и ясного понимания происходящего, что часто приписывают своим питомцам люди. Остатки инстинкта от далекого древнего предка подсказывали, что его единственный любимый человек на всем белом свете — хозяйка — находится между жизнью и смертью и ей необходимо помочь.

    Один раз так уже случалось, но тогда в комнате находились еще и люди в белых халатах, остро и дурно пахнущие. Сейчас кроме Томми никого не было. Хотя, несмотря на раннее утро, со двора доносились человеческие звуки. И поэтому Томми рвал когтями дерматин двери, чтобы открыть ее, выскочить во двор, звонким лаем привлечь внимание, позвать на помощь. Дверь не поддавалась. Тогда Томми подбежал к окну, вскочил на подоконник, сминая штору. Да, во дворе были люди. Вон девочка, хмурая спросонья, ведет на поводке овчарку из соседнего подъезда.

    Томми ударился грудью о стекло, оно выдержало, стояло хотя и прозрачно, но несокрушимо. Томми взвыл от отчаяния. Взвыл так громко, с таким надрывом, что девочка приостановилась, подняла голову и, встретившись с Томми глазами, приветственно взмахнула рукой. Она ничегошеньки не поняла. Овчарка же вздрогнула и, промедлив мгновение, быстро потащила девочку прочь. Овчарки тоже боятся смерти.

    Томми соскочил с подоконника и подбежал к кровати. Хозяйка не шевелилась, но дышала. Сердце ее работало трудно, с перебоями. И в унисон ему маленькое собачье сердце то замирало от ужаса, то начинало биться в бешеном ритме.

    — Гав?! — Томми просил у хозяйки подсказки, помощи в создавшейся ситуации, хотя в помощи как раз нуждалась она сама. — Гав?!

    Он снова заскочил на кровать, снова торопливо и жарко облизал любимое лицо. Молчание и неподвижность хозяйки пугали. Смерть еще не забрала хозяйку, но была рядом.

    Опять неподдающаяся когтям дверь, на которой дерматин уже повис клочьями. Опять подоконник…

    Во дворе людей прибавилось, они спешили на работу. Наверное, поэтому вой Томми никого не остановил, никто не поднял голову, чтобы взглянуть на окно шестого этажа, где бился о стекло и выл малый пудель коричневого окраса. Люди безучастно шли мимо. Мало ли кто воет, мало ли что взбредет в собачью башку.

    Хозяйка застонала, и Томми сорвался с подоконника, зацепившись лапой за тюль занавески. С грохотом упал карниз. Томми испугался и забился под стол, ожидая хозяйского окрика. Нет, она ни разу не ударила его за два года. Журила — да. Покрикивала иной раз… Но ведь не было такого, чтобы он рвал занавески, сбросил со стены карниз… Пусть ругает его хозяйка. Пусть! Только бы встала с кровати и перестала стонать.

    Сколько просидел Томми под столом, неизвестно, если бы не телефон. Телефонный звонок тренькнул и зазвенел требовательно, громко. Этот звук пронзил маленькое тело Томми. Он выскочил из-под стола и подбежал к тумбочке, на которой стоял телефонный аппарат. Именно через его трубку хозяйка поддерживала связь со своими знакомыми и друзьями. Не раз и не два подносила она трубку к уху Томми, и он, косясь глазом от непонимания, слышал знакомые голоса тех людей, что бывали у них в гостях, громко разговаривали и смеялись здесь, вот в этой комнате.

    «Дзинь! Дзинь! Дзинь!» — надрывался телефон.

    — Гав! Гав! Гав! — лаял у тумбочки Томми. Может быть, он надеялся, что его лай услышат люди так же, как он слышал их в трубку.

    Наконец телефон смолк. Замолчал и Томми. Хозяйка застонала громко и как-то странно всхлипнула. Томми заскочил на кровать и быстро слизал холодный липкий пот с ее лица. Он чувствовал, что сердце хозяйки на пределе, что оно вот-вот остановится, а тут опять этот телефон… Он зазвонил снова — длинно, громко. И Томми не выдержал, рыча, подбежал к тумбочке и рванул скрученный спиралью черный провод вниз. Трубка соскочила с аппарата и повисла, чуть касаясь пола. И из трубки вдруг донесся знакомый голос подруги хозяйки:

    — Надя! Надя! Это я… Алло! Алло!

    Томми так обрадовался, что залаял звонко, но тут же заскулил жалобно.

    — Томми! Томми! Малышка, это я… Ты мой славный, хороший… — донеслось из трубки.

    Томми втянул сильно воздух носом, уселся на пол, задрал морду к потолку и завыл. Завыл горько, отчаянно.

    — Томми! Томми, что случилось? Где Надя? Где хозяйка? — неслось из трубки, а Томми выл, по-своему отвечая, что хозяйке оченьочень плохо, что она умирает и что Томми боится ее смерти.

    — Томми, маленький, я сейчас приеду. Потерпи, Томми, — в голосе подруги хозяйки было столько тревоги и участия, что Томми заплакал еще горше. Наверное, он рассказывал, как совсем маленьким хозяйка принесла его в эту квартиру, как кормила из соски, как возилась с ним, когда он заболел, как клала его к себе в постель, если в комнате было холодно, согревая его своим телом. Рассказывал о том, как они с хозяйкой любят друг друга, как друг без друга не могут… И вот…

    Тяжело поднявшись, Томми подошел к кровати, осторожно зубами взялся за краешек одеяла и потянул к себе, надеясь услышать обычный возглас:

    — Ах, ты, озорник! Я вот тебя…

    Но никто не прикрикнул на него. Зато Томми явственно услышал, как стукнуло тихо сердце хозяйки и замерло.

    — У-у-у-о-о! — дикий ужас рванулся из глотки Томми. Он заскочил на кровать и стал быстро и жестко лизать хозяйке шею, лицо. Сердце трепыхнулось, стукнуло раз, второй… и заработало тихо, неровно.

    Томми вытянулся рядом с хозяйкой, не сводя с нее глаз, чутко вслушиваясь в работу ее сердца, следя за малейшим движением губ.

    Глухо стукнул ключ в дверном замке, повернулся со скрежетом, и Томми кинулся навстречу входящему с громким лаем. Да, это была подруга хозяйки. Она открыла дверь своим ключом, мгновенно оценила обстановку и бросилась к телефону. А Томми вдруг потерял быстроту движений, стал вялым. Сердце его не привыкло к таким перегрузкам. Медленно он взобрался на кровать, обнюхал хозяйку еще живую, тяжело вздохнул и улегся рядом, широко разевая пасть в нервной зевоте. Маленькое сердце Томми теперь работало точно так же, как больное сердце хозяйки, — трудно, с перебоями. И если, не дай Бог, сердце хозяйки сейчас бы замерло, замерло бы навеки и сердце Томми.

    БАБА МАНЯ И ШАРИК

    Вечером баба Маня повела прогулять Шарика. Тот, не дожидаясь хозяйки, скатился по лестнице с пятого этажа, выбежал из подъезда, гавкнул, совсем не зло, скорее приветствуя сидящих на лавочке кумушек-старушек, и умчался к гаражам справлять естественные надобности — поджимало. Баба Маня вежливо поздоровалась и осталась стоять, на лавочке места не было.

    — Здравствуй-здравствуй, девица красная, — пропела в ответ Кузьмовна с четвертого этажа, прозванная соседями «Герингой» за свою воинственность. — Последние деньки со своим кобелем гуляешь?

    — Это почему? — удивилась баба Маня. Остальные кумушки навострили уши.

    — Газеты читать надо… — назидательно произнесла Кузьмовна и поджала губы, ожидая вопросов.

    — Если война где-то началась, то нас с Шариком на нее не возьмут, мы невоеннообязанные, — усмехнулась баба Маня, а сердце стукнуло и зачастило, предчувствуя нехорошее. Кузьмовна, словно зловещий ворон, если каркнет — жди беду. — Вот тебя первой призовут, будешь там своими сплетнями да всякими враками супротивников пугать…

    Кумушки на скамейке задвигались, заулыбались. Кузьмовна нахмурилась. Не могла она терпеть над собой превосходства и потому ударила наотмашь:

    — Какие враки?! Все, как есть говорю. Налог мэр положил на твою собаку.

    — Только на мою? — полегче вздохнула баба Маня.

    — На всех собак!

    — И на кошек? — несмело кто-то поинтересовался. Но Кузьмовна не дала сбить себя с курса:

    — Кошки не в счет. Только на собак. И правильно! Развели, понимаешь, зверинец. Гадят везде. Да еще и гавкают… Вот твой сейчас — чего гавкнул? Кто его трогал? Нет же… Порода такая зловредная.

    — Как и у тебя, — бормотнула баба Маня.

    — Чего ты сказала? — повысила голос Кузьмовна.

    — Спросила — сколь налога-то? Налог большой?

    — Полпенсии будет… Точно! — зло ответила Кузьмовна и поджала губы.

    Кумушки охнули. Полпенсии?… Надо же! За кобеля?! Ой-ей-ей!

    — Лишь бы не всю, — в сердцах сказала баба Маня, — не жили хорошо, нечего и начинать… — и пошла к гаражам, за которыми скрылся Шарик.

    «Полпенсии… Это что же получается? Господи!» — тяжело вздохнула баба Маня. На самом деле, никогда хорошо не жила она, всегда внатяг, всегда внапряг и пронеслись годы — все шестьдесят пять. Война! Эвакуация! Детский дом… После войны мать нашлась. Отец так и канул в огненной круговерти. Тяжело было, но люди верили — восстановим разрушенное войной народное хозяйство, заживем хорошо.

    В 1953 году Сталин умер. Плакали люди. Все плакали. Это сейчас говорят — я, мол, радовался — сдох деспот! Неправда это. Если кто и радовался, то за десятью дверями, чтобы никто не догадался об этой радости. Баба Маня таких не видела, а ей уже, слава Богу, семнадцать лет тогда стукнуло. Невестой была, а ревела, как дите несмышленое. Жалко было? И жалко и страшно — как без руководителя государства, без отца родного?!

    Потом комсомольская путевка! Приехала на Урал на стройку. Холодина! Мороз под пятьдесят. А одежонка-то — фуфайка да штаны ватные… Арматурщицей, бетонщицей работала, такие ли тяжести поднимала… Может, по этой причине и рожать не смогла — надорвалась.

    Из-за этого искали с мужем, где полегче — на Алтай на целину уехали, но и там работали аж спина трещала. Муж — тракторист, сама — свинаркой. За день намантулишься, света белого не видишь, а дома еще хозяйство — корова, телок, свиньи, гуси, куры… а как же, не помирать же с голоду. Для домашней скотины воровали… Комбикорм. Зерно. Ночью неудоби выкашивали. Не разрешали косить, пока колхозным коровам сено не заготовят, да и некогда днем…

    Пили?! А как же, каждому празднику, каждому предлогу радовались — хоть чуть расслабиться, хоть чуть передохнуть. Потом уже и без предлога. Муж из-за этого погиб. Пьяный на комбайне поехал за тридцать километров за водкой, вместе с комбайном с моста в речку упал. Утонул. Может, и хорошо, последнее время пил без просыпу и бить стал. За что? Да просто так. И возмущаться нечего — бьет, значит любит, так в деревне говорят.

    Мирная жизнь как будто, и народное хозяйство после войны восстановили, а тяжело жилось, особенно в деревне, но и тут отговорку придумали: «Лишь бы войны не было!» И войны не было, а в магазинах, как в войну, — шаром покати. Яблок, апельсинов, конфет в глаза не видели, только в кинокартинах…

    Это уже потом, когда у соседки Катерины овдовевший деверь гостил и Маня понравилась ему, попробовала она конфет шоколадных… Срочно продала всю скотину и избу да в город переехала, тогда и увидала она хоть под Новый год в подарочных наборах яблоки да мандарины… Тогда и поела в первый раз.

    Устроилась уборщицей. В двух местах. Могла бы и в трех — силенок еще хватало, — не разрешали, боялись, что шибко много зарабатывать будут. Муж, деверь соседки Катерины, на заводе работал — слесарь-инструментальщик. Зарплата хорошая, но каждый день пьяный — на рогах. Советовали: иди в партком, в профком — жалуйся. Все так делают!

    Как идти? Пригрозил муж — пойдешь жаловаться, отвезу назад в деревню. В деревню не хотелось, в городе все-таки легче.

    Похоронила мужа — пьяный с работы шел, попал под трамвай. Тут-то и хлебнула горя. Родственники мужа кинулись квартиру отнимать. Хоть и зарегистрированы, а квартира не приватизирована, тогда еще такого слова не знали и не слыхали — квартира заводская! Пришлось идти работать на завод, в цех. Уборщицей, конечно. Гектары убирала…

    Целый день на заводе, из проходной вылетишь — и по магазинам, а везде очереди. На одну продуктов достать тяжело, а у кого семья — как?! А сзади кричат: «Больше двухсот грамм в одни руки не отпускать!» Что такое двести грамм?! Да хоть чего… Потом талоны ввели… Господи, Боже мой! Настрадался народ. Не жили никогда хорошо, не помнит такого баба Маня. И если кто говорит, что при коммунистах лучше было — врут или у кормушки какой прислонялись.

    «А сейчас?» — вздохнула баба Маня. Сейчас с другой стороны плохо, в магазинах все есть и никаких очередей, так денег нет. Что эта пенсия… Еле-еле концы с концами сводишь, а теперь, видали — половину за Шарика отдай. Пусть не половину, пусть меньше… Все равно придется где-то ужаться, отчего-то отказаться… И что мэру Шарик этот дался? А, может, сам президент указ такой издал? Да нет, Кузьмовна бы тогда про президента сказала…

    «А где же Шарик?» — вдруг спохватилась. Наверное, назад во двор подался. Не хочется возвращаться к подъезду бабе Мане, видеть злобную усмешку Кузьмовны. Сама-то она тоже с хлеба на воду перебивается. Три сына в городе живут — ни один не помогает… Может, потому и злобствует?

    Баба Маня вышла из-за гаражей и остановилась, оглядывая двор. Шарика не было.

    — Вот шалавый, — в сердцах воскликнула она и направилась домой. «Набегается — придет!» — решила. Не раз уже так бывало. Да и настроения искать собаку не было. Вообще настроения не было. Хорошего…

    Кузьмовны у подъезда не видно. Кумушки подвинулись, освобождая место. Баба Маня садиться не стала, хотела пройти мимо, да задержалась чуток:

    — Как ты теперь с Шариком? — спросила одна из кумушек. Остальные вперились в бабу Маню выжидающе. Ни в вопросе, ни во взглядах не было сочувствия — только голый интерес.

    — Как жили так и будем жить… У меня родни — один Шарик.

    — Дорого.

    — Не дороже денег, — тряхнула головой баба Маня и с надеждой произнесла: — Может, брешет Кузьмовна?

    — Нет. Газету приносила, показывала. Вступает в силу этот… со дня опубликования.

    — Где она сейчас?

    — Кузьмовна?

    — Газета.

    — Так Кузьмовна и забрала. Сказала, что хранить будет… Сказала, что тебе покажет.

    — Охо-хо! — вздохнула тяжело баба Маня и присела на лавочке. — Работу придется искать. Может, какой подъезд убирать нужно?

    — В нашем доме все подъезды разобраны. Да и какие там капиталы от уборки?

    — На Шарика хватило бы…

    — Куда ты со своим радикулитом? — наконец-то посочувствовали кумушки.

    — Как-нибудь, потихоньку…

    — В сто сороковом доме, в третьем подъезде, уборщицы нет, — подсказала одна.

    — Потому и нет, что там народ не платит… — вмешалась другая. — Убирала там Петровна из восемьдесят второй квартиры. Бросила. Половина жильцов не платит.

    Разговор был интересным, но беспокоило отсутствие Шарика, и баба Маня пошла его искать. Обошла двор, зашла за гаражи, заглянула в соседний двор — нет Шарика. «Может быть, он дома уже? Дверь подъезда не закрывается — лето. Я его ищу, а он, поди, под дверью сидит, ждет. Есть хочет. Набегался…» — подумала баба Маня и направилась домой.

    Кумушки еще сидели у подъезда, к ним присоединилась и Кузьмовна.

    — Кобель твой потерялся? — спросила ехидно и, не дождавшись ответа, добавила: — Оно и к лучшему…

    Не стала связываться с ней баба Маня, шагнула в подъезд. У двери квартиры Шарика не было. «Может, на самом деле к лучшему что потерялся?» — несмело подумала баба Маня, но тут же и оборвала эту мысль.

    Зашла в комнату, села у окна кухни. С высоты пятого этажа хорошо видно двор. Нет Шарика! Где он — шалавый?! И потекли мысли, опять невеселые… Откуда они — веселые-то? Тряхнула головой баба Маня и стала расчеты производить. И так свою пенсию вертела и эдак — по всему выходило, не вывернется она с собачьим налогом, придется браться подъезд убирать. «Девять этажей по четыре квартиры. С каждой квартиры десятку в месяц… Триста шестьдесят целковых. Если половина платить будет — сто восемьдесят рубликов. Маловато! Если взять два подъезда? Вон Валентина из восемнадцатой квартиры четыре подъезда убирает… Так ей только-только шестьдесят исполнилось… Молодая!» Нет, не боится баба Маня работы. Было дело — два подъезда убирала. Больше не было свободных. Год только, как перестала. Спина не гнется, да и пенсию прибавили. Убирала… Дело привычное. За всю свою жизнь тысячи гектаров, наверное, вымела да вымыла. Спина вот только…

    Баба Маня пощупала рукой спину, поднялась со стула, попробовала резко согнуться. Поясница тут же ответила тупой болью. «Ничего-ничего, разомнется… Потихоньку, полегоньку. Спешить некуда… — утешно подумала баба Маня, придя к окончательному решению. — Да, где же Шарик?! Темняется…» — и опять пошла искать.

    С Шариком такое бывало. Однажды к утру только пришел. Но почему-то сегодня было особенно тревожно.

    Стемнелось. Двор стал пустым. Кумушки исчезли с лавочки, сидят теперь перед телевизорами, смотрят как богатые плачут…

    Время — двенадцатый час… Нет Шарика!

    Во втором часу легла баба Маня, так и не отыскав Шарика. Куда делся? Украсть не должны — кому он нужен, к тому же после налога. Если только кто газет не читает… Ну, не крали же раньше.

    «Вдруг машина сбила? — эта мысль подняла с постели бабу Маню. — Поди, израненный лежит на дороге, а я разлеглась…»

    Встала поспешно, оделась и снова вышла во двор. Снова обошла все потаенные собачьи места, прошла вокруг домов — нет Шарика, как сквозь землю провалился. Слезы навернулись, жалко стало. Ведь щеночком взяла в частном секторе. С соски выкормила… А вдруг он в частный сектор и убежал? Хотела пойти, да ноги уже не несли, устала. Решила домой сходить, отдохнуть немного.

    Пришла, прилегла, не раздеваясь. «Может, лучше, что потерялся Шарик? Не нужно подъезды убирать… — окрепла мысль, но баба Маня аж сплюнула в темноту ночи. — Подь ты вся… Не надорвешься. Спине даже полезно…» — и улыбнулась своему задору.

    Полежала на спине, вперясь в потолок глазами. Просто так полежала, без всяких мыслей. «Нет, надо искать — все равно не уснуть, да и отдохнула чуток…» — стала подниматься и вдруг услыхала, будто взвизгнул кто-то. Прислушалась — тихо. А вдруг?!

    Резво двинулась к двери, распахнула… Вот он! Гулена…

    — И не стыдно? — строжась спросила, не выказывая радости. — Бессовестный! Я вся с ног сбилась тебя искаючи…

    Шарик, виновато пригнувшись и не глядя в глаза, молотил хвостом.

    — Ладно уж, заходи, — отступила баба Маня в глубину коридора. — Но чтобы в последний раз. А то возьму и брошу тебя. На кой мне налог платить?!

    Шарик поднялся на задние лапы, уперся передними в бабы Манино колено и взвизгнул радостно.

    — Ладно-ладно, не подлизывайся, сейчас я тебе лапки вымою… Шарик присел в привычном ожидании привычной процедуры. Баба Маня принесла тазик с водой и тряпку. Шарик протянул переднюю лапу.

    — В этом ты молодец и лапки подаешь, и никогда с грязными в комнату не пройдешь, а в остальном — шалавый. Где столько времени шлялся? Я весь квартал обошла, тебя искаючи, — продолжала строжиться она. — Завтра пойдем на твой налог работать — подъезд убирать. Поди, не откажут?…

    Баба Маня попыталась резко согнуться, не удалось. Тогда она, кряхтя, села рядом с тазиком. Шарик воспользовался моментом и лизнул ее в щеку. Хотела баба Маня заругаться, да уронила тряпку и прижала маленькое лохматое тельце к себе.

    — Купать тебя пора. Псиной воняешь, — пробормотала она, украдкой смахивая слезы. Все-таки не одна… Все-таки рядом душа живая… А налог? Бог с ним, с этим налогом! Будем подъезд убирать или еще что… Проживем как-нибудь…

    ТИГРА ПОЛОСАТАЯ

    В этот день нас было трое. Я, мой друг Юрка и вислоухий восьмимесячный щенок русской гончей — Налет.

    Юрка, блестя цыгановатыми глазами, взахлеб рассказывал о своих охотничьих приключениях и заразительно смеялся. Его я знал давно, с самого детства. Вместе когда-то гоняли голубей, вместе учились в школе, вместе делали налеты на колхозные баштаны. Потом Юрка с родителями уехал на Дальний Восток, и я потерял его след. И вдруг прошлой осенью он собственной персоной явился в родную станицу и стал работать завхозом в школе.

    За время нашей разлуки повидал он немало. Особенно впечатляли его рассказы о плавании на кораблях торгового флота, о странах, которые я не видел и не увижу никогда. Но главное — оба мы были страстными охотниками и теперь с нетерпением ждали каждого выходного дня, чтобы встать в предрассветных сумерках и отправиться с ружьями бродить окрест.

    Стрелял Юрка неплохо, но охота на зайцев его мало увлекала. Он мечтал о крупной добыче и со знанием дела рассказывал, как нужно выслеживать кабанов, медведей, рысей…

    Из Юркиных слов я уяснил, что там, на Дальнем Востоке, бил он их десятками, и был даже случай, когда столкнулся один на один с тигром, но ружье дало осечку, и только исключительно это обстоятельство помогло полосатому разбойнику унести в целости свою шкуру.

    Я чувствовал, что рассказчику не всегда следует верить, но, сами понимаете, какой охотник упустит возможность преувеличить свои трофеи в глазах доверчивого слушателя.

    Итак, мы удалялись от станицы в сторону плавней, подпоясанные патронташами, с рюкзаками и ружьями за плечами, пылая неистребимой верой в охотничью удачу. Впереди нас, сбоку дороги, бесшумно скользил на своих высоких пружинистых лапах Налет. Этого щенка я привез из Московского питомника охотничьих собак. В его родословной, чуть не до десятого колена, были поименованы все знаменитые гончие — прабабки и прадеды, лучшие качества которых он должен был перенять. Все это, записанное на специальном бланке и скрепленное большой печатью, было внушительно, но, откровенно говоря, Налет мне не нравился. Был он какой-то забитый. Пугался любого стука, а стоило повысить голос, поджимал хвост и убегал прочь.

    Целыми днями родовитый щенок дремал в тени, и сонные глаза его не отражали ни единой искорки собачьего ума. Ну, разве может настоящий охотничий пес быть таким? На охоте всякое бывает. Ведь может сложиться так, что Налету придется вызволять из беды своего хозяина. А способен ли на такое этот глупый, ленивый щенок? Я не знаю. Да, просто не знаю. Вдруг он заснет где-либо среди кустов или, испугавшись, сбежит… Поэтому скорое расставание с Налетом было для меня делом решенным. Просто я ждал случая, когда подвернется хорошая гончая.

    Правда, Налет был еще молод и, увидав меня с ружьем, преображался, делался резким, порывистым, и даже глаза его принимали осмысленное выражение. Но ничто уже не могло поколебать моего решения. Не нравится мне эта собака и все. Не по душе пришлась.

    Осень уже заметно похозяйничала в округе. Трава почернела и полегла. Деревья стояли полунагие. Лишь кубанские плавни зеленели еще сочно, молодо.

    Мы спешили, стараясь успеть к вечернему утиному перелету. Вчера сторож дальней фермы Петрович, тоже большой любитель охоты, обрадовал нас вестью, что: «Уток в плавнях видимо-невидимо. Как поднимется стая — солнце меркнет…». И вот теперь наши болотные сапоги тяжело бухают по дороге, оставляя в пыли неглубокие следы…

    Я с завистью поглядывал на новенькое заграничное ружье друга, и моя старенькая «тулка» словно бы прибавляла в весе и теряла в надежности.

    — Слушай! Говорят, ты встречался с Черным разбойником, — внезапно прервал мои сравнения Юрка.

    Вопрос был мне неприятен. Я не любил вспоминать об этом. Но от Юрки не так-то легко отделаться. И мне пришлось рассказать про тот несчастный день…

    Прошлой осенью, в субботу, утомленный ходьбой и неудачной охотой на горлинок, я завернул на колхозный баштан. Бахчевник, старый, но еще крепкий казак из соседней станицы, угостив меня арбузом, пожаловался на диких кабанов, вытоптавших ночью четверть большого кукурузного поля рядом с баштаном.

    Дикие кабаны на Кубани не редкость, но одно стадо последние три-четыре года стало притчей во языцех. Оно систематически совершало набеги на колхозные поля, уничтожая целые массивы кукурузы. Вожак его, огромный кабан-секач с разорванным где-то в схватках ухом, наводил страх на весь район. Ходили слухи о его исключительной свирепости. Ему приписывали убийство трех собак, посланных за ним в погоню. Он даже получил имя — Разбойник. Черный разбойник…

    Я верил далеко не всем рассказам. Ведь стоит только раз набедокурить, а потом виновен ты или нет, все на тебя валят. Вполне могло быть такое и в данном случае. Тем более, что потравы за одну ночь случались на разных полях.

    — Так что, мил человек… — басил меж тем бахчевник, — мне в мои-то годы на такого знаменитого кабана идти несподручно. А вот ежели бы ты согласился… Вдвоем-то оно надежнее. А на случай подранка, так у меня две собачки есть — знатные зверюги, по кабану пойдут запросто. А? Вот ежели бы твоя совесть охотницкая заговорила…

    И моя совесть заговорила. Не откладывая, мы отправились выбирать место для засады. Кукурузное поле, особенно та часть, что ближе к лесу, было похоже на поле сражения. Стебли поломаны и втоптаны в землю, даже сама земля, высохшая к тому времени года в камень, была взрыта словно плугом. Растерзанные, недоеденные початки и зерна валялись всюду…

    Из следов мы выделили один особо. Я сначала даже усомнился, что он кабаний: уж слишком велик, точно не кабан, а корова топталась здесь. Кроме того, след находился в стороне от других. Однако подрытые кое-где кусты и кабаний помет уверили меня, что здесь бродил огромный кабанище, и, если верить людской молве, это должен быть не кто иной, как Черный разбойник.

    — Да-а-а… Хороший кабанчик, — удивленно протянул я.

    — Это он — Черный! Точно! — загорячился бахчевник.

    К вечеру, как назло, небо затянуло тучами, и ночь легла темная. Чуть слышно шелестел ветерок. В нос шибало запахом прели, сена. Тишины не было. Что-то фыркало, попискивало, потрескивало… Некоторые звуки были мне знакомы: вот затопал, пробегая, еж, вот глухо ухнул филин, но остальные звуки в темноте, когда видно всего в шаге от тебя, казались таинственными и тревожными…

    Время, словно тоже прислушиваясь к ночной жизни леса, остановилось. Совсем близко от меня треснула ветка, и легкий озноб пробежал по спине. Я уже без всякого энтузиазма ждал кабанов. Что можно сделать в такой темноте? Не то что мушки — стволов не видно. В те минуты так мне ни капельки не хотелось, чтобы кабаны появились…

    Снова треснула ветка… тоненько взвизгнул поросенок, видимо, прижатый неосторожными взрослыми, и опять тихо…

    Но вот по какому-то сигналу, которого я не уловил, разом затопали копытца, затрещали кукурузные стебли — чавканье, хрюканье, повизгиванье… Начался пир. Я сидел, боясь шевельнуться.

    Кабан хоть не видит в темноте, зато обладает отличным обонянием и может легко обнаружить человека по запаху. А что тогда? Стадо может уйти, почуяв опасность. А может и напасть. Или просто, напугавшись бахчевника, броситься в мою сторону… Мокрое место останется!

    Я осторожно тронул курки. Холод металла придал уверенность. «И не стыдно! В руках ружье, заряженное жаканом 16-го калибра… А я трушу… Тоже мне — охотничек…» — Я издевался над собой, и это немного отвлекало.

    Осенние рассветы на Кубани по-летнему стремительны. Только, кажется, начал бледнеть восток, а уже рвется, отступает темнота, и яркий свет нового дня залил все вокруг…

    Я осторожно выглянул из-за куста, за которым сидел на куче прелой прошлогодней соломы. Кабаны находились метрах в ста-стапятидесяти. От ночных страхов не осталось и следа. Теперь я молил удачу подогнать кабанов поближе — на верный выстрел. Повернув голову в сторону леса, я замер. Метрах в тридцати, около куста терна, возвышалась огромная черная туша. Секач! Я увидел и белые отполированные клыки его, и волосатую морду, и четко настороженное ухо. Одно! Второго не было.

    Черный! Он!

    И все, кроме этой черной бугрящейся глыбы, перестало для меня существовать. Кабан чуть повернулся. Стрелять неудобно, я теперь видел только его широкий зад и спину. Приходилось ждать. Но вот Черный неторопливо двинулся к лесу, и я понял, что сейчас куст закроет его целиком. Ружье толкнуло меня в плечо. Кабан пошатнулся, или, может, мне показалось, и рванулся к опушке леса. После второго выстрела правая нога его подломилась, и он чуть не упал, но через мгновение исчез за деревьями.

    На бегу перезаряжая ружье, я завернул за куст, к тому месту, где только что стоял Черный разбойник. Трава густо краснела кровью.

    — В кого стрелял?

    Я оглянулся. Бахчевник внимательно всматривался в следы.

    — В Черного! — выдохнул я.

    Держа наготове ружья, мы медленно двинулись по лесу. Раненый кабан-секач очень опасен. Он не боится человека и, почувствовав преследование, ложится сбоку своего следа, чтобы, выждав момент, броситься на врага. Охотникам это зачастую стоит жизни…

    Вскоре мы вышли к большой поляне, сплошь заросшей густым, чуть не в рост человека, папоротником. Разойдясь в стороны, обошли ее кругом: выходного следа не было.

    — Здеся! Залег! — Бахчевник недовольно поморщился. — Надо собаками травить.

    — Пойдем по следу! — настаивал я горячо.

    — Нельзя! Если не подох, жди беды. А в этих зарослях черт ногу сломит. Нет! Пусть его собаки пошурудят.

    И бахчевник, взяв с меня слово, что я не рискну идти по следу, забросил ружье за спину и направился было прочь, но вдруг остановился.

    — Ты вот что, паря! Собак моих видел?

    — Да! — я не понимал, куда он клонит.

    — Человека они не трогают. Шагай к ним, а если боишься, обрежь поводки, собаки сами по крови прискачут.

    Я понял, что бахчевник разгадал мой тайный замысел — идти одному по следу. Протесты ни к чему не привели, старик был тверд и, поняв, что спорить — только время терять, я бросился к балагану.

    Спешка придала мне смелости, без всякой опаски я подошел к волнующимся собакам, отвязал их. И они, поворчав для приличия, дружно натянули поводки, таща меня к лесу.

    — Не ушел? — запыхавшись и почему-то шепотом, спросил я.

    — Нет! — успокоил бахчевник. — Здеся! Здесь.

    Собаки ярились, чуя запах звериной крови, и рвались с поводков.

    — С богом! — бахчевник спустил собак. Остервенело взлаивая, они рванулись в гущу папоротника. Мы — следом. И вдруг визг, рычание, отчаянный вопль, и все стихло. Тихо вздыхал лес. Где-то неподалеку надсадно орала сойка.

    Бахчевник схватил меня за рукав и почти силой вытащил обратно к деревьям.

    — Все! Пропали собачки! Ах ты, гад! — закричал он чуть не плача и, не целясь, грохнул из обоих стволов в темно-зеленую чащу.

    Чтобы немного успокоиться, мы закурили. Бахчевник время от времени звал к себе собак, то называя их ласково, то внезапно свирепел, и тогда на головы ни в чем неповинных животных сыпался град упреков и ругани.

    Мы ждали долго. И лишь к обеду решились — двинулись по следу. Шли осторожно, готовые в любую минуту отразить нападение. Я обратил внимание на то, что кровь на следах вдруг исчезла.

    — Почему крови нет?

    — Салом раны затянуло, — ответил бахчевник. — Эх! Сколько раз меченый, и все уходит. Как заговоренный…

    Впереди послышалось слабое повизгивание. Страшная картина открылась перед нами. Папоротник был поломан и обильно обрызган кровью. Одна собака с зияющей на шее раной была мертва. Вторая пыталась подползти к нам, волоча по земле внутренности…

    Конец моего рассказа был встречен издевательским Юркиным смехом:

    — Ха-ха-ха!!! Ну и трусы. Двое, с ружьями, испугались раненого кабана?! Ну и смельчаки! Ну и охотнички! Тот-то хоть дед… старый, из ума выжил, а ты? Вот не думал… — Он весь так и трясся от смеха. — Штанишки хоть чистые были… после такого подвига?

    — Хватит тебе! — не на шутку рассердился я. — Посмотрим, как ты поведешь себя в подобной ситуации.

    Но Юрка не унимался.

    — Ситуация, ситуация! — передразнил он меня и поучительно продолжил: — Человек сам создает ситуацию. Понятно? А за меня не беспокойся. Поду-у-умаешь — кабан! Ерунда. Это тебе не тигр… Я лично всегда ношу в рюкзаке пяток жаканов. Ими я слона с первого выстрела…

    Дорога, петляя среди кустов и мелкого дубняка, вывела нас к зеленой кромке камыша. Начались плавни. Я сделал знак Юрке замолчать.

    — Сейчас будет балка… Примыкает к плавням. В ней всегда вода остается. Так что потише, могут быть утки. Бери от дороги влево и иди на то дерево. Видишь? — показал я на старую дикую грушу метрах в пятистах от дороги. — Оно недалеко от воды, там сориентируешься. Пошли.

    Сняв ружья, мы разошлись. Перед камышом я оглянулся. Налета не было видно. Это меня обрадовало, а то еще кинется вперед и всех уток распугает. Раздвигая стволами камыш, медленно, стараясь не шуметь, я продвигался вперед. Черная грязь глухо всхлипывала под ногами. Чуть подернутая пленкой воды сверху, она не оставляла следов. Пахло прелью, застоялой водой и словно вымерло все, словно, боясь быть засосанным этой жадной черной пастью, недовольно ворчащей под моим весом, все живое покинуло плавни.

    Но вот между стеблями камыша юркнула водяная курочка, сбоку испуганно ахнула выпь, чирок свистнул крыльями над моей головой — плавни жили…

    Я шел довольно долго. Камыш стал реже. Где-то близко должна была открыться вода. Вот! Зеленоватая, отцветшая, она лениво поблескивала под косыми лучами солнца. Уток не было. Уже не скрываясь, я пригнул камыш и вышел на открытое место. Здесь грунт под ногами был тверже, вода доходила едва до щиколоток.

    Слева вдруг грохнул выстрел, и мимо, обдав меня грязью, стремглав пробежал Юрка, на ходу стряхивая рюкзак.

    — Старик, страхуй! У меня жаканы в мешке…

    Он сбросил рюкзак и присел перед ним на корточки. Я обернулся и остолбенел. В каких-то сорока метрах от меня стоял Черный! «По кабану — мелкой дробью?! Какой дурак…» — мелькнула у меня мысль, и я, ни на что не надеясь, рванул из патронташа два крайних патрона с жакановскими пулями. Но озверевший кабан уже ринулся на меня. «Все!» — понял я, второпях выбрасывая из стволов патроны с утиным зарядом прямо в воду. Всем существом своим я чувствовал, что перезарядить и выстрелить не успею, что сейчас, сию секунду наступит развязка и я упаду, обливаясь кровью, а потом Юрка… Вот сейчас…

    Вдруг из-под моих ног с истерическим визгом выскочил Налет и кинулся навстречу зверю. Кабан мотнул головой, словно отгоняя комара, но Налет ужом проскользнул у него под брюхом и вцепился зубами за хвост.

    Черный затормозил в каких-то пяти метрах от меня и, проехав по грязи четырьмя копытами, злобно сверкая маленькими глазками, неуклюже повернулся всем своим многопудовым туловищем, стараясь достать клыками наглеца. Этого мгновенья хватило мне с избытком. Щелкнул затвор, мушка нащупала изуродованное ухо, опустилась чуть ниже… Грохот дуплета на миг оглушил меня. Кабан как-то странно сунулся вперед мордой и рухнул на бок. Короткие сильные ноги рвали грязь, но глаза уже гасли, покрываясь матовой пленкой смерти.

    Налет остервенело бросался на поверженного врага. На спине нашего спасителя кровоточила глубокая рана. Еле оторвав разъяренного щенка от кабана, я подхватил его на руки и, целуя в оскаленную, рычащую морду, заторопился к недалекой ферме, где всегда имеются медикаменты. Я теперь любил Налета сильно, навсегда!

    Юрка шел сзади и молчал. Я не заподозрил его в трусости. Нет! Не случись Налета, кабан смял бы меня, а затем и Юрку. Он наверняка не успел бы достать жаканы. И все же от торжества я не удержался. Поглаживая Налета, обратился вроде бы, как к нему:

    — Потерпи, тигра ты моя полосатая… — и ласково добавил: — Дальневосточная…

    КАК ВОСПИТАТЬ ХОЗЯЙКУ

    (Практическое руководство для молодой собаки)

    Зовут меня Пантелеймоном. Отчество — Шарикович. Фамилии нет. У собак не бывает фамилий. А если иногда и называют, то по фамилии хозяйки или хозяина. Родился я здесь, в этом городе, в позапрошлом году и потому считаюсь вполне взрослой собакой.

    Пол? Кобель. Мужской, значит.

    Происхождение? Дворянское. Самое что ни на есть чистое. Мать моя была дворняжкой, и ее мать, и той матери мать… По отцовской линии тоже все в порядке, все родственники — дворняжки.

    Род занятий? Воспитываю хозяйку, и, как мне кажется, небезуспешно. Должен сказать, что это очень хлопотно и сложно. К тому же никаких методических указаний, никаких семинаров и курсов… И тем не менее приходится нести свой тяжкий крест… Девчонки вообще плохо поддаются дрессировке.

    Наглядный пример, моя хозяйка. Ей уже двенадцать лет, она страшно запущена. Очевидно, до меня ею никто не занимался, поразительная безответственность и легкомыслие. Такое бывает только у людей. Трудный ребенок! Нет-нет, не подумайте, что я жалуюсь или кляузничаю. У меня и в мыслях такого нет. Наоборот, мы очень дружны и много работаем над недостатками. Минуточку, кажется, хозяйка проснулась. Да, ее голос! Слышите?

    — Понтик! Понтик! Ко мне!

    «Понтик» — это меня. Она думает, что мне так нравится. И я ее никак не могу переубедить. Но, не все сразу. А вот команду: «Ко мне!» хозяйка усвоила уже хорошо. Видите, если я не иду, она сама идет ко мне! И повторять не приходится.

    Итак, следите за моей методикой! В первую очередь нужно заняться утренней гимнастикой. У девочки слабое здоровье, и ей полезны физические упражнения. Наблюдайте, записывать ничего не надо. Внимание!

    — Понтик, Понтик, ты почему не идешь ко мне? Я тебя зову, зову… Дай-ка я тебя расчешу.

    Начали! Гавкните звонко, весело. Подпрыгните, если достанете — лизните хозяйку в лицо. Так! Теперь отскочили. Хозяйка постарается вас поймать, но вы убегайте. Не быстро и не далеко! Иначе она потеряет к утренней зарядке интерес. Дайте ей коснуться рукой вашего хвоста. Но это только тогда, когда у вас уже будет достаточно навыка, иначе она вам сделает больно.

    Делаете круг по комнате. Второй… Остановитесь. Видите, как она тяжело дышит. Люди — народ слабый. Пусть она вздохнет глубоко, еще раз… Так, она хочет меня схватить, а что делаю я?! А я ужом у нее между ног и уже сзади. Что делает она? Делает резкий наклон вперед. Касается кончиками пальцев пола, затем делает поворот всем корпусом: раз, два, три… А вы опять между ног и — обратно! Раз, два, три… Еще раз! Еще… Отскочите. Дайте хозяйке распрямиться и расслабиться. Пусть сделает полный выдох. Вдох! Выдох! Вдох — выдох!

    Теперь опять легкую пробежку… Не торопитесь. Медленнее. Еще медленнее. Достаточно! Дыхание у девочки выровнялось…

    Теперь придется претерпеть несколько неприятных минут, так сказать, расплата за старание. Сейчас меня будут гладить, целовать, возьмут на руки.

    Да, в отношении поцелуев… Чтобы не занести инфекцию хозяйке, соблюдайте личную собачью гигиену. Избегайте помойных ям и различных свалок…

    Ой! Простите, но меня кажется пеленают. Да-да! Правда, от этого ни одна еще собака не умирала, и все-таки неприятно. Попав в такую ситуацию, ни в коем случае не сопротивляйтесь, иначе вам могут что-либо поломать. Выждав момент, закатите под лоб глаза. Высуньте язык. Дальше, дальше… Вот так! Можете пустить слюну… Взвизгните тихонько, желательно с надрывом…

    — И-и-и! — и замолчите. Видите реакцию?

    — Понтик, милый, хороший, я тебя задушила? Сейчас я тебя разверну, потерпи, дружок…

    Не вскакивайте сразу на все четыре лапы, это будет неестественно и подозрительно. Полежите немного. Вставайте медленно. Покачнитесь. Как? Как пьяные люди качаются. Не можете? Люди могут, а вы нет? Не пить — покачнуться… Ну, и не качайтесь. Не привыкайте. Полежите немного…

    Теперь очень приятное — завтрак! Но здесь нужно быть очень осторожным. Не мчитесь сломя голову к столу. Он не для вас. Он для людей, и вас просто вышвырнут за дверь. Не хозяйка, конечно, те, кто постарше. Зайдите в комнату неслышно. Сядьте под столом и замрите. Ни в коем случае не касайтесь ничьих ног, кроме ног своей хозяйки. Это одно из важнейших правил техники безопасности под столом. Сидите и ждите. Если упадет лакомый кусочек, не теряйте собачьего достоинства — берите его неслышно, не чавкайте… Не разменивайтесь на хлеб и всякие невкусные вещи, пускай их едят люди. Лучше перетерпите, иначе вас неправильно поймут, и мяса, колбаски вы не увидите. Под столом у вас должен быть один девиз: «Сидеть тихо и ждать!»

    А если… Если о вас забыли?

    Легонько дотроньтесь своим носом до колена хозяйки. Только помните, не всегда и не сразу она может вам помочь — у нее тоже есть хозяева.

    Да, еще, не подставляйте свои лапы под каблуки. А уж если подставили — не рычите, не пускайте в ход зубы. Как ни страшна боль, она легче двух болей…

    О! Простите, — кусочек колбаски. Один. Пока один. Не надейтесь на большие подачки под столом. А потом, у людей плохие вкусы — они иной раз едят такое, что порядочная собака есть ни за что не станет. А еще хуже, портят доброкачественные продукты, например: замечательный, сладкий сахар кладут в вонючую и страшно горячую жидкость… Не возмущайтесь вслух, не ваши продукты и не ваше дело… И даже если эта жидкость капнет на вас и обожжет (люди неряшливы), не визжите, могут пнуть и выгнать из-под стола.

    Теперь особый совет по окончании завтрака: не выходите пока все не поели. Не гремите стульями. Старайтесь, чтобы вас не заметили. И не расстраивайтесь, если остались голодными. Ваш личный завтрак будет позже, в нем иной раз попадаются вполне приличные кушанья. Но даже если вы уже наелись под столом, не пренебрегайте ни в коем случае своей миской. Поковыряйтесь в ней носом, хотя бы для приличия, потом можете отвернуться, состройте обиженную морду, посмотрите выразительно на хозяйку, и если вам удастся ее разжалобить, считайте конфетка у вас в желудке.

    После еды необходимо полежать. Для лучшего пищеварения. Поэтому не бросайтесь следом за выбежавшей на улицу хозяйкой. Еще набегаетесь. И услыхав приказ: «Ко мне!» — не торопитесь. Она сама вернется, подойдет: на сытый желудок и люди лучше усваивают команды, лучше поддаются дрессировке.

    Видите?! Вернулась. Подошла, почесала живот… Мне, конечно! Приятно. Еще раз… Хорошо! Поблагодарите сдержанно. Вильните хвостом. А теперь можно и в путь.

    Маршрут у хозяйки один: сейчас зайдем к подружке, поговорим о том, о сем, затем уже втроем идем к еще одной подружке, и уже оттуда — всей стаей поедем на пляж. В автобусе строго сидите на руках хозяйки, людей — не протолкнешься, не то что лапы — голову оттопчут.

    Фу-ух! Наконец-то выбрались. Бегите впереди и по пути занимайтесь эстетическим воспитанием. Для девочек это очень важно. Увидели ромашку, подбегите, остановитесь и, хотя запах ее вам неприятен, сделайте вид, что нюхаете. Если подружки не обращают внимания — гавкните! И опять нос к цветку. Вот так! Заметили! Ахи, охи…

    — Ой, девочки, смотрите какой красивый цветок Понтик нашел! — это хозяйка.

    — Ах, Понтик, какой ты умный! — одна подружка.

    Ждите. Похвалы принимайте все. Мы не гордые! Ага, а вот и вторая…

    — Ой, Понтик, ты как человек…

    Еще чего?! Не обижайтесь на неудачные сравнения, терпите.

    Ну, вот и пришли. Раздеваемся. То есть, они раздеваются, а вы — в сторонке, наблюдаете за порядком. Вот пожалуйста… Все дети, как дети, ну наша… Опять всю одежду разбросала. К порядку нужно приучать сразу! Повернитесь хвостом к ее одежде и сделайте несколько гребков задними лапами по песку. Не сильно, чтобы не испачкать. Вот так! Подействовало! Правда, дураком назвала, но ничего, все равно мы умнее их — людей. Сложила одежду, как следует. Теперь потритесь боком о ногу хозяйки. Вот так!

    — Ах, ты, плутишка!

    Инцидент исчерпан. И имя подходящее. Еще разок! Хвостом работайте. Хвостом…

    — Понтик, милый…

    Переборщил. Ладно, учтем. Отойдите в сторонку, а то вас потащат в воду. Ага, во время. Теперь пусть они купаются, а мы отдохнем. Устал немного. Тяжелая все-таки эта работа. Целый день на лапах, а благодарности никакой… Охо-хо! Закройте глаза, подремите…

    Ой! Схватили. Несут в воду! А вода холоднюща-ая! Визжите! Визжите сильнее! Ага, отпустили. Хорошо, что с мылом не мыли, а что иногда и такое бывает — прорывается глупость человеческая… И охота им в воде бултыхаться?! Ведь простудятся… Ох, уж эти дети, глаз да глаз за ними нужен! Пора хозяйку вызволять из воды!

    Здесь нужен особый прием. Подходите к хозяйкиным босоножкам, гавкните громко. Не слышит?! Гавкните еще раз! Еще! Услыхала. Задерите лапу будто вы на босоножки хотите… извините, помочиться. Не на самом деле — по нарошке. Не замечают?! Гавкните еще! Завойте… Перемените лапу, если устали. Заметила! Вот и хорошо. Ложитесь теперь на песок.

    Подбегает. Наклоняется. А вы перевернитесь, взвизгните игриво… Ага! Становится на колени, садится… Зовет подружек:

    — Девочки! Песок какой горячий — прелесть. Сюда! Сюда…

    Вот так всегда. Дите малое несмышленое, пока не подскажешь… Беспомощные они — человеки. Их жалеть нужно.

    Теперь полдня будут валяться на песке. Не вслушивайтесь в разговоры, ничего умного они не скажут. Были бы мальчишки, играли бы сейчас в войну или в прятки… А здесь… Укладывайтесь поудобнее и думайте, как, каким образом заманить хозяйку домой, ведь в брюхе уже от голода урчит, а им хоть бы хны… Эхе-хе! Жизнь собачья!

    Ого! Кажется, собираются. Отойдите в сторонку, иначе вас обкупывать будут. Лучше ждите хозяйку на тропинке. Но домой не уходите, во-первых, заблудитесь, во-вторых, лапы собьете пока доберетесь, в-третьих, обиды бу-уде-ет…

    Пошли! Не нервничайте, все не так скоро. Сейчас зайдем к одной подружке, потом — ко второй…О, слава Богу, мать хозяйки! Ну, сейчас будет! Так! Пошли домой скоренько. Побежали! Иногда и взрослые бывают полезны! Слышите?

    — Сколько можно? Шляетесь… Время к вечеру, а во рту ни росинки… Посмотри на себя в зеркало — Кащей тебя краше…

    Это мать выговаривает. Не знаю, кто такой Кащей, но кушать на самом деле очень хочется. Сейчас накормят и вас. Правда, обед и ужин вместе, но все равно приятно.

    Советы что для завтрака, соблюдайте и теперь, хотя взрослые уже покушали и хозяйка за столом одна. Слышал я, что у охотников есть правило: прежде чем самому кушать — накорми собаку. Правило, конечно, хорошее, но рассказывала об этом мне не чистокровная дворняжка, какая-то гончая — им верить…

    Когда поужинали, крадитесь следом за хозяйкой в ее комнату — и сразу же под стул. Замрите. Сейчас начнется! Видите? Куда смотрите?! Не на хозяйку — на ящик смотрите! Он называется те-ле-ви-зор! По нему иногда показывают вполне приличные вещи: и еду, и этих… львов даже… Да-да! Прямо как живые! Не нравится? Не хотите смотреть? Поспите. Только не храпите — выгонят! И не забывайте, что в ваши обязанности входит гавкать, если кто позвонит в дверь, то есть вы еще и сторож! Короче, работаешь, как проклятый — как собака. Такая наша доля! То ли дело кошке. Спи да спи. Сказала будто пошла мышей ловить, и ведь никто не сомневается — верят. И у мышей не спрашивают… Ушла и ушла! А ты всегда на виду и попробуй прозевай — не облай кого-нибудь или облай, да не того… И не дай Бог, отлучиться на минуту, сразу крик. Во!

    — Понтик! Где ты?

    Да здесь я. Здесь…

    Все советы мои принимайте как обязательные, но и думайте сами. Много думайте! Наша работа творческая — чем больше думаете, тем легче будет собачья жизнь, тем меньше получите пинков… Ну, а если и побьют, долго не обижайтесь и первыми идите на поклон, хотя вы и не виноваты. Смирите свою гордыню. Помните: люди без собак живут, но собаки без людей жить не могут!

    Ну, пока! Ночь на дворе, а утром опять — тоже и потому же… Эх, жизнь собачья!

    ЖИЗНЬ КОШАЧЬЯ


    БАРОН

    Он появился внезапно, ниоткуда. Никто из нас не встречал его прежде. Сын утверждает, что здесь скрыта какая-то тайна. Возможно. Ведь мы так и не узнали, где был его дом и почему он остался один.

    Первый раз я увидел его осенью, в начале сентября. Он стоял около нашей калитки и словно ждал меня. Но когда я приблизился, скрылся в палисаднике, в густых кустах сирени. На следующий день мы встретились уже во дворе. Он сидел на завалинке и грелся на солнышке, дремотно прикрыв глаза. Вся его поза выражала высшую степень блаженства. Он услышал мои шаги, встрепенулся и весь напрягся. На этот раз я рассмотрел его лучше, и мне сразу бросилось в глаза несоответствие его благородной осанки и внешнего вида. Нетрудно было догадаться, что он одинок и не всегда сыт. Мы встретились взглядами, и он отвернулся. Очевидно, ему было неловко, что я застал его у себя во дворе, поэтому он поспешил удалиться. Уходил медленно, с достоинством.

    Потом он стал часто попадаться мне на глаза то на улице, то около дома, то во дворе. А однажды уселся на крыльце, и мне, чтобы открыть дверь, пришлось потревожить его. Он посторонился, недовольно ворча.

    Где он ночевал, мы не знали. Где добывал еду, тоже. У нас продукты не пропадали, да он вообще ни разу не заходил в дом. Но к своему присутствию приучил нас так, что, выходя на крыльцо, мы первым делом искали его взглядом.

    Потом он исчез. И мы стали уже забывать о нем. Однажды в холодный октябрьский день мы с сыном, приехав с рыбалки, разгружали машину. Торопливо таскали в гараж палатку, лодку, удочки…

    Первым его заметил сын:

    — Папа, посмотри, старый знакомый!

    Да, это был он. Но похудевший, сгорбленный. Я понял, что без нашей помощи ему больше не обойтись. Приближалась зима. А зимой плохо быть одному, без крова, без друзей. Я бросил ему немного мелкой рыбешки, но он оскорблено отвернулся.

    — Благородный, — восхищенно прошептал сын и протянул на ладони линька. Из рук он принять изволил.

    Ел неторопливо, иногда отрываясь, чтобы не упустить из вида и нас. Потом почистил розовым язычком белый галстук на груди, облизнулся. Не спеша подошел, потерся о мою ногу и уселся в сторонке наблюдать за нашими хлопотами.

    Мы загнали машину в гараж. У калитки я оглянулся. Он сидел и смотрел на нас.

    — Пойдем! — позвал его я.

    Так у нас в доме появился кот, которого за благородные манеры и лень мы назвали Бароном. Теперь он предстал перед нами во всей красе. Рослый, рыжий в темную крапинку, с длинным хвостом, который до самого конца опоясывали кольца, с зелеными яркими глазами, с белой грудью и белыми усами.

    Свою красоту Барон сознавал и, наверно, поэтому мышей не ловил и не ел. А днями и ночами дремал в кресле, изредка поднимаясь, чтобы потянуться. Но стоило только нам сесть за обеденный стол, он уже тут как тут. Подойдет, потрется о ноги и садится около, на полу, изредка бросая гордые взгляды. Он никогда не просил, не унижался, как бы ни был голоден. Я ни разу не слышал от него: «Мяу!» Поев, Барон не спеша умывался и брел к себе в кресло.

    — Барон, — окликал его я. — Чаю хочешь?

    Он останавливался, делал несколько движений хвостом, садился.

    — Чаю хочешь?

    Он молчал и не двигался.

    — Не хочешь. А молока?

    Барон поднимал свой зад от пола, но, подумав, опускал его снова.

    — Может, рыбки дать?

    При слове «рыбка» Барон вскакивал, подбегал ко мне и начинал яростно тереться о ноги. Мурлыканье его было ласковым, но с оттенком раздражения. Он ворчал на меня за шутку и досадовал на отсутствие рыбы, которую очень любил во всех видах — жареную, вареную, даже соленую… Ну, а про свежую и говорить нечего. Только эта любовь могла заставить его тащиться с моим сыном на рыбалку, чтобы получить рыбу, так сказать, из первых рук — еще живую, трепещущую.

    Мы пробовали дрессировать Барона, но это оказалось делом бесполезным. Оно и понятно: чему может выучиться кот, который спит на ходу? Правда, весной Барон преображался, делался резким, порывистым. Он настойчиво просился вечерами на улицу, но к утру возвращался. Наедался и укладывался в свое кресло. Иногда он исчезал на несколько суток, и тогда возле нашего дома начинались жуткие ночные кошачьи концерты.

    Возвращался домой усталый, похудевший и часто израненный. И опять отлеживал свои бока в кресле.

    Лень и бесполезная жизнь Барона меня часто раздражали. Я ругал его, грозил выгнать из дома: ничего не помогало. Он выслушивал попреки молча, глядя мне в лицо своими большими зелеными глазами. А если я бывал в ударе и слишком затягивал воспитательную беседу, зевал, обнажая белые клыки и розовый язык, и самым бессовестным образом засыпал…

    Однажды сын собрался на рыбалку. Барон, естественно, пересилил свою лень и побрел следом. Речка у нас рядом, за огородами, путь недалекий. Солнце уже припекало, рыба клевала плохо. Барон был очень недоволен. Он нервничал, но уходить домой до окончания рыбалки было не в его правилах. На речке же появились первые купальщики. Один из них, дюжий молодец, подошел к сыну, выхватил у него удочку, на крючок которой как раз попался приличный карась, и, довольно похохатывая, неся трофей на вытянутой руке, как знамя, направился к своей компании, расположившейся неподалеку. Сын только глотал слезы обиды. Силы были явно неравные. Но Барон рассудил иначе. Не отрывая взгляда от соблазнительно дрыгающегося карася, он задрал хвост, и в несколько прыжков догнал обидчика. Стараясь достать рыбину, он вспрыгнул ему на голую спину и вонзился в нее острыми когтями.

    Парень заорал благим матом не только от боли, но и от испуга, бросил удочку и рванул вдоль берега. А Барон, зло сверкая глазами и урча, стал поедать карася.

    После этого случая я посмотрел на Барона по-другому, простил все его пороки, и если когда-нибудь и ворчал на него, то только для порядка, чтобы он не забывал, кто в доме хозяин.

    НАША МУРКА

    После окончания восьмого класса я решил поступить в техникум и усиленно готовился к вступительным экзаменам — времени оставалось в обрез. Поэтому, избегая соблазна, я не пошел к речке, а выйдя в сад, расстелил одеяло на траве в тени старой раскидистой яблони и с завидным усердием принялся штудировать учебник физики. Немного погодя неслышной тенью ко мне присоединилась наша кошка Мурка и, свернувшись в комочек, схватила осторожной лапкой за шелестящие страницы, приглашая поиграть. Но мне было не до нее.

    Видя бесплодность своих попыток втянуть меня в игру, Мурка растянулась рядом на одеяле и, тихонечко замурлыкав, в блаженстве закрыла глаза.

    Мурка была уже стара, но ласкова, аккуратна, не пакостлива и так уютно привычна, что в нашей семье ни у кого не возникало даже мысли заменить ее на другую, более молодую. Мы очень любили нашу беспородную, неказистую на вид кошку. Дымчатая шкурка ее, белесоватая на брюшке с хорошо заметными темными полосами по бокам, указывала на недалекое родство с дикими котами. Мурка исправно несла ночную службу по уничтожению мышей и крыс, которых она почему-то не съедала, а приносила и складывала у крыльца нашего дома, где утром мы и обнаруживали трофеи ее охоты. Она никогда не болела и исправно приносила потомство, таких же пепельных шаловливых котят, как и она сама. Мурка очень любила играть, но вместе с тем была не надоедлива. Она словно чувствовала момент, когда у тебя хорошее настроение и можно цапнуть за руку мягкой лапкой, прося уделить ей внимание.

    В саду сонная тишина, даже кузнечики, сморенные жарой, молчали, монотонное мурлыкание Мурки ласково звучало в ушах, навевая на меня дремоту, и я не заметил, как уснул. Проснулся мгновенно от предчувствия чего-то страшного. Недалеко от меня раздалось шипение, и я, взглянув в ту сторону, оцепенел. Большая серая гадюка подняла свою плоскую голову и высунула раздвоенный язык. А наша Мурка, демонстрируя свою храбрость, медленно прохаживалась между мной и гадюкой, и только топорщившаяся шерсть на загривке да крадущаяся упругая походка говорили о ее готовности в любой момент броситься на врага. Шипение гадюки поднялось на более высокие ноты, и она неожиданно сделала стремительный выпад в сторону кошки. Я вскрикнул. Но последовал молниеносный прыжок нашей Мурки, и она уже с боку рванула лапой с острыми, как бритва, когтями по голове противника. Гадюка развернулась и вновь сделала рывок, словно клюнула, в сторону кошки и вновь попала в пустое место, а Мурка мгновенно среагировала, оставив еще один след на теле врага. Разозленная гадюка участила свои выпады, я еле успевал за ее движениями взглядом, так они были стремительны, но ни разу ядовитая пасть не коснулась дымчатой шерстки нашей любимицы, хотя та, словно играя, рвала и рвала лапой извивающееся страшное тело.

    И гадюка отступила. Сделав ложное движение, она скользнула в сторону и пустилась наутек. Но не тут то было, Мурка одним прыжком догнала ее, заставляя продолжить поединок. Спасительные кусты смородины были близко, но на пути к ним стояла кошка.

    Злобное шипение гадюки перешло в легкий жалобный посвист, она словно просила о пощаде. Чувствовалось, что у нее уже нет сил сопротивляться, а кошка была все так же свежа и неутомима. Медленно волоча растерзанное тело, гадюка свернулась кольцом и застыла в неподвижности, казалось, силы совсем оставили ее, но это была только хитрость. Резкий, коварный своей неожиданностью бросок страшного пресмыкающегося чуть-чуть не достиг цели, но Мурка вовремя отскочила и уселась неподалеку, внимательно взирая на своего противника. Гадюка вновь замерла, лишь трепетал черный, тонкий язык, высунувшись из пасти, да глаза ее страшные, блестящие источали ненависть и злобу. Прошла минута, а может быть меньше, и гадюка вновь кинулась на кошку. Я не успел глазом моргнуть, так стремителен был этот бросок. Мурка высоко подпрыгнула вверх и опустилась на землю уже сзади своего врага. Когтистая лапа прижала плоскую голову гадюки к траве, а острые зубы прокусили ей шею. Судорожно дернулось страшное тело и застыло, лишь кончик хвоста продолжал извиваться, но все медленнее и медленнее…

    Мурка осторожно обнюхала гадюку со всех сторон и, удостоверившись в ее смерти, брезгливо фыркнула, отряхнула лапки и, изредка косясь на поверженного врага, розовым язычком стала прилизывать свою шерстку.

    Я бросился к дому, зовя мать, желая, чтобы и она посмотрела на триумф нашей любимицы, но когда через некоторое время мы подошли к месту битвы, то ни Мурки, ни убитой гадюки там не оказалось.

    Я бросился искать кошку по кустам, ласково взывая:

    — Кис-кис-кис!

    Мать тревожно хмурясь, пощупала мою голову и велела тотчас идти в дом. Напрасно я пытался объяснить происшедшее, мать только мрачнела и жалостливо поглядывала на меня. Я понимал, что она не верит ни одному моему слову, но и доказать ничем не мог.

    Собрав книги, я в сопровождении матери поплелся к дому и, подойдя к крыльцу, увидел привольно растянувшуюся на нем во весь рост Мурку с дремотно прикрытыми глазами, а на обычном месте, где она всегда складывала свои охотничьи трофеи, лежала мертвая гадюка, которую клевали суматошно галдящие куры.

    БЕССТРАШНЫЙ МУРЗИК

    1

    Маленький пушистый комочек свободно умещался на ладони. Глаза только-только открылись, и были еще мутные, так что об их цвете говорить пока не приходилось. Зато сам котенок был рыжий. Рыжий — весь. От кончиков ушей до хвоста. Причем рыжий в полоску. Полоски шли поперек маленького туловища: одна полоска потемней, другая — посветлей. И только живот был однотонный, белый. Впрочем, с возрастом цвет мог измениться.

    Денис назвал котенка — Мурзик. Достался он ему совершенно случайно. Утром мама собралась в магазин, открыла дверь квартиры, а у двери — вот этот рыжий комочек. Кто-то подбросил.

    Так у Дениса появился друг. Рос Мурзик быстро и с каждым днем становился игривей и игривей. Даже неутомимый Денис иной раз падал в изнеможении на диван, а Мурзику хоть бы что. Если честно, Денису играть с котенком очень нравилось, он бы целый день с ним играл и даже в школу не ходил. Нет, в школу он все-таки ходил. Попробуй не пойди! Но на уроках мечтал, как придет домой, как увидит лукавую мордашку своего друга…

    Руки у Дениса были оцарапаны острыми коготками котенка, успехи в учебе скользнули вниз.

    Естественно, это не прошло мимо внимания мамы:

    — Денис, я договорилась отдать Мурзика в хорошие руки, — как-то заявила она во время ужина.

    Если бы вот сейчас, сию минуту над ухом Дениса шарахнула пушка или в тарелке возник инопланетянин, он бы не так отреагировал.

    — Что-о?! — вскричал он. — Ка-ак отдать? Почему? — Слезы выступили на глазах от такой несправедливости.

    — Мурзик тебе мешает учиться. Раз!

    — Мама — нет! Мамочка…

    — Выслушай меня.

    — Но я не хочу, чтобы ты отдавала…

    — Выслушай сначала.

    — Но мамочка…

    — Без истерик, пожалуйста, — вежливо предупредил папа и дипломатично добавил. — Оба.

    — Мурзик мешает тебе учиться. Ты забросил уроки. Раз! — мама подождала возражений, но их не было. Денис молчал, сжав губы. Слезы ручьем бежали из глаз. — Второе, посмотри на свои руки — все в царапинах! Так недолго занести инфекцию и попасть в больницу. Ты хочешь в больницу?

    Денис молчал. Он не хотел в больницу, но больше всего не хотел лишиться Мурзика.

    — И третье, ты вообще перестал выходить на улицу и играть с ребятами. Ты вырастешь одиноким эгоистом…

    — Эгоистом становятся не поэтому, — заметил папа.

    — Помолчи! — приказала мама папе. — К тебе у меня тоже есть претензии.

    — Молчу-молчу, — сказал папа, но не замолчал. — Вообще-то, сын, твоя мама права.

    — Я всегда права, — констатировала мама.

    — Ну, не всегда… — вскинулся было папа. — Ладно, я не буду при ребенке делать тебе замечание…

    — Попробуй только… — бросила мама вызов, но папа его не принял.

    — Сын, если ты будешь соблюдать три условия, что поставила тебе мама, я уговорю ее, чтобы Мурзика не отдавать, даже в хорошие руки. Понял?

    — Как это ты уговоришь? — более веселым голосом спросила мама. — Каким образом?

    — Есть у меня способ. Так как, сын?

    Денис очень уважал папу и очень его любил. Нет, он любил и маму. И, наверное, больше… Вернее… Короче, он любил их обоих и… Мурзика.

    — Так как, сын? — повторил папа. — Если ты не принимаешь эти три условия…

    — То завтра я отнесу котенка и отдам в хорошие руки. Договоренность уже есть, — почему-то весело продолжила мама.

    Денис мог возразить и маме и папе. Во-первых, Мурзик не мешает ему учиться. Разве только чуть-чуть. Во-вторых, он моет руки с мылом и этой… инфекции не занесет. И у Мурзика когти чистые, сколько он царапается, а этой… инфекции — нет. И, в-третьих, на улицу Денис не хочет ходить, потому что ему интереснее дома с Мурзиком. Ну, и насчет эгоиста… если Денис и вырастит эгоистом, то хорошим… Так мог возразить Денис, но не возразил, благоразумно промолчал.

    Он понимал, что его возражения ничего не дадут. Потому и согласился на родительский ультиматум. Правда, он не хотел быть побежденным и выставил свой главный аргумент:

    — Папа, в кино это называется — шантаж, — с трудом выговорил он слово, но выговорил и остался этим доволен.

    Папа хмыкнул. Мама отвернулась.

    — Не понял, ты согласен выполнять три пункта нашего договора? — каким-то сдавленным голосом произнес папа.

    — Я уступаю силе, — гордо сказал Денис, вылез из-за стола, подхватил под живот Мурзика и пошел в свою комнату. По дороге он прошептал котенку в ухо: — Мы друзей не предаем, правда, Мурзик?


    2

    Трудно пришлось Денису с первым пунктом. Кое-что он подзабыл, кое в чем он отстал. Но желание оставить Мурзика рядом с собой пересилила. Денис знал: мама шутить не любит. Он представил, как приходит домой, а Мурзик его не встречает в дверях, не приглашает играть, не сидит в засаде, смешно подергивая хвостом… Потому что… Потому что его нет. Просто нет! Его мама отдала… в хорошие руки.

    Память у Дениса отличная, учился он всегда с удовольствием, поэтому чуть постарался, и дела пошли неплохо. Даже хорошо. С царапинами тоже нормализовалось. Денис демонстративно долго мылил руки мылом, которое дала мама, да и Мурзик не так стал царапаться. Папа говорит, что котенок просто повзрослел, а Денис считает, что он тоже не хочет, чтобы его забрали отсюда, пусть в хорошие руки… Вот с гуляньем во дворе не получалось. Но мама и не настаивала сильно. Зима на дворе — холодно. Ребенок может простудиться и заболеть.

    Мурзик ел с аппетитом, играл с азартом, спал много и опять ел… И потому рос быстро. Однажды папа сказал, глядя задумчиво на рыжее, полосатое существо:

    — Сколько же ты весишь?

    Мама тоже заинтересовалась, да и Денису захотелось это же узнать. Принесли из спальни весы. Взвесили сначала Дениса.

    — Тридцать восемь килограмм, — сказал папа и глянул на маму с укором.

    — Он ничего не ест, я его чуть не силой заставляю… — вскричала мама.

    Папа промолчал. Потом Денис взял Мурзика на руки и стал на весы.

    — Ого! — разом воскликнули и мама, и папа. — Сорок!

    — Мурзик весит сорок килограмм? — удивился Денис.

    — Ты весишь тридцать восемь, а вместе с Мурзиком — сорок.

    — Мурзик весит всего два килограмма? — удивился Денис. Он еще не мог в своем сознании сопоставить вес и рост, вес и объем…

    — Уже два килограмма! — резко сказал папа. — А что будет через год?!

    — Что будет через год? — не понял Денис.

    — Ладно, посмотрим… — папа поднял весы и унес в спальню.

    Наконец на дворе наступила весна. Снег осел и почернел. На дорогах днем стояли лужи. Ночью, правда, эти лужи замерзали, но к обеду в них с веселым чириканьем уже купались воробьи.

    Мурзику весна тоже нравилась, он мог часами сидеть на солнышке, на подоконнике, и смотреть во двор. Когда же близко к окну подлетал голубь или какая другая птица, он прижимался к подоконнику, стараясь сделаться невидимым, глаза его неотрывно следили за полетом, а хвост дергался, наверное, от нетерпения и желания прыгнуть и поймать птицу.

    Если в такие минуты Денис брал котенка на руки, Мурзик бывал очень недоволен. И тогда у Дениса родилась мысль: почему бы Мурзика не сносить погулять на улицу?

    Мама предупредила, что вообще-то кошки — домашние животные, а не уличные и по двору не бегают.

    Папа возразил, сказал, что домашнее животное так называется, потому что человек приручил его к дому. И привел пример, что один профессор с их кафедры, каждое утро на поводке прогуливает своего кота.

    — И он не убегает? — спросила мама.

    — Кто?

    — Конечно же, не профессор… Тут вмешался Денис:

    — Мама, он же на поводке!

    — У нас пока нет поводка, — вздохнула мама и добавила. — Мурзик от тебя убежит.

    Тут уж Денис возмутился:

    — Почему он от меня убежит? Что, ему плохо со мной? Папа стал на сторону Дениса:

    — Котенку полезно подышать свежим воздухом. Денис его возьмет за пазуху. И сам погуляет, и котенок.

    — Как хотите, я вас предупредила, — мама надела на Дениса курточку попросторнее, посадила Мурзика за пазуху и проводила до двери.

    На дворе солнышко светит. Ребятишки играют. Они сразу же обступили Дениса:

    — Покажи кота. Какой он породы? — интересовались мальчишки.

    — Ой, какой красивый… — это, конечно же, девчонки.

    Да, Мурзик был очень красивый — рыжий, в полосочку. Он, наверное, знал это и потому очень важничал, хотя ему было страшно. Немного. И только первое время. Когда же ребятня отбежала по своим делам, он высунул мордочку из-за пазухи Дениса и стал проситься на волю. Денис выбрал место посуше и поставил Мурзика на землю. Тот с любопытством огляделся. Вокруг кипела другая жизнь, совсем не такая как в комнатах. Бегали и весело кричали ребятишки, взрослые проходили степенно. Птички летали и чирикали. А что это?!

    Мурзик дугой выгнул спину и встопорщил шерсть. К ним прыжками приближалась большая овчарка. Мурзик в своей жизни еще не видел собак, но с момента рождения у него был заложен сигнал о страшной опасности, которую представляют для кошек собаки. Потому и реакция была такой стремительной. Денис тоже увидел собаку, что мчалась к его котенку и явно ему угрожала. Он схватил лежащую неподалеку палку и встал на пути собаки. Денис не знал, что собакам нельзя грозить палкой, тем более овчаркам, это вызывает у них ярость. И овчарка решила сначала разделаться с мальчиком, а потом уже с котом. Она прыгнула, стараясь клыками достать мальчишку, поднявшего на нее палку. И вдруг… Рыжая молния мелькнула перед глазами собаки и вцепилась ей в морду. Собака от неожиданности потеряла направление прыжка. Она вообще ничего не видела. Она завизжала, упала, вскочила и затрясла головой. Рыжая молния отскочила и превратилась в простого рыжего котенка.

    — Ах, ты! — зарычала овчарка и гребанула для смелости задними лапами, да так, что земля отлетела на целых два метра.

    — Пш-ш! — грозно зашипел Мурзик. — Мало тебе?! Только сунься, еще не то будет!

    — Да я тебя сейчас… — овчарка кинулась вперед. Мурзик вцепился в ее морду и заорал победно:

    — Мряу-у-у! Сдаешься?

    Подбежали мальчишки. Подбежал, тяжело дыша хозяин собаки.

    — Чей кот?! — закричал он. — Уберите кота. Он же ей все глаза выцарапает.

    — Не гуляйте собаку без поводка, — закричали мальчишки.

    — Ой, он ей точно глаза выцарапает, — всплеснули руками девчонки.

    — Мурзик, Мурзик — отпусти собаку, — просил котенка Денис. Тот отпустил овчарку, спрыгнул с ее морды, но остался в боевой позе. Ах, как он был красив! Овчарка продолжая трясти головой, отбежала к хозяину.

    — Бедная Альфа! — хозяин присел перед собакой, погладил морду и с ужасом глянул на ладонь. Она была в крови. — Ах, так! — Он решительно повернулся в сторону Мурзика и поднял руку с поводком. — Да я его сейчас…

    Овчарка поняла жест хозяина, как приказ и двинулась к котенку. Но тот прошипел очень серьезно:

    — Пшш! Еще хочешь получить?!

    — Нет. Нет-нет, это не я… это хозяин… — собака отступила и прижалась к ноге хозяина.

    — Тогда пшшшел вон. Оба — пшшли! — всем своим видом сказал Мурзик.

    И они пошли. Оба. Прочь.

    Ребятня окружила Мурзика, стали его гладить, хвалить, говорить, какой он смелый и бесстрашный, но котенка вдруг стала бить нервная дрожь, наверное, как у всех бесстрашных победителей, и он запросился к Денису за пазуху. А когда Денис запрятал его за куртку, оставив наружу одну мордочку, Мурзик полез дальше, аж под мышку. Как все настоящие победители, он был скромен и не жаждал славы.

    Денис кожей ощущал, как сильно билось сердце Мурзика. Нет, он не считал, что тот струсил. Чего сейчас-то трусить?! Поэтому, когда ребята пристали, чтобы он еще раз показал котенка, Денис ответил:

    — Мурзик готовится к следующему бою. Вон с той собакой, — и указал на огромного кавказца.

    — О-о-о! — завизжала ребятня и стала обсуждать предстоящий бой, а Денис, воспользовавшись тем, что про них забыли, пошел домой, прижимая к груди своего рыжего друга — бесстрашного Мурзика. Он сам после этой драки стал смелее. Пусть чуточку… но смелее. И может быть, эта чуточка как раз и будет в нужный момент решающей.

    КОТ БАСЬКА

    Кот Баська у нас прожил лет двенадцать, может, больше. Я не помню, откуда он взялся, да и спросить теперь уже не у кого. Имя он получил из-за своего басовитого голоса. Он был большой и серый в темную полоску… Ни какой не породистый, обыкновенный деревенский кот. Жили мы тогда на окраине Барнаула, на Булыгиной Заимке в частном доме. Баська был незаменим в борьбе с крысами, которых во дворах было множество, особенно в тех, где держали поросят. Сражался он с ними не на жизнь, а на смерть и всегда выходил победителем. Мы подолгу играли с ним, причем к игре он приглашал сам. Подходил, садился напротив и лапой мягко трогал за коленку. Если на него не обращали внимания, сердился и выпускал когти.

    А еще Баська любил рыбу, любую: речную или морскую, но последней отдавал предпочтение. Может быть, потому что ее ему меньше доставалось?! Я в ту пору был уже удачливым рыболовом, и мать редко покупала рыбу в магазине.

    Баська всегда присутствовал при моих сборах на рыбалку, провожал до переулка, ведущего к реке, и встречал, сидя на столбе у ворот, разве только дождь мешал, тогда он сидел на крыльце под навесом.

    Увидав меня, идущего с рыбалки, он басовито мяукал, но со столба не слазил, ждал, когда я подойду ближе, и тут же прыгал мне на плечи, терся всем телом о мой затылок, лез своей мордой мне в лицо и отчаянно мурлыкал. Приходилось прямо на крыльце открывать садок и давать ему рыбу, которую он с громким урчанием и хрустом поедал тут же. Сколько Баська мог съесть рыбы, мы не знали — неограниченное количество. Правда, кормить до отвала не рисковали, боялись, как бы плохо ему не было.

    Из всех жильцов нашего большого дома Баська выделял двоих: мать, как хозяйку, и меня, как кормильца вкусной рыбой. В свободное от охоты время на мышей и крыс он или отсыпался на диване, или сидел на подоконнике и внимательно смотрел на уличную жизнь, при этом хвост его нервно подергивался. Стоило мне только сесть на диван, он тут же устраивался на колени, что доставляло неудобства, вес у кота был приличный.

    Время летит, мы взрослеем, и как-то незаметно Баська постарел. С трудом он залезал на столб у ворот, а главное: не мог уже с хрустом есть сырую рыбу, очевидно, у него начались проблемы с зубами. Теперь он ожидал меня с рыбалки на крыльце под навесом и рыбу только мусолил беззубыми деснами, кусать не мог. Приходилось рыбу ему варить. На крыс он уже не охотился и стал пропадать из дому, иногда на несколько дней. Уходил куда-то, но возвращался: исхудавший, с тусклой шерстью и странным взглядом… Он проходил по комнатам, терся о ноги людей и тревожно вскрикивал: «Мяу!» Мать сказала печально:

    — К смерти готовится. Ходит прощается…

    — Как это? — не понял я.

    — Приходит, вспоминает: не обидел ли кого… Скоро помрет.

    — Но почему? — Удивился я. — Чем ему плохо живется?

    — Ну, как… Крыс ловить уже не может.

    — Пусть не ловит, мы все равно его любим, — не уступал я.

    — Стыдно ему жить, не принося пользы… «Глупости…» — не сказал я, подумал.

    Как-то Баська ушел и не вернулся. Больше его никто не видел.

    — Кошки никогда не умирают дома, — сказала, тяжело вздохнув, мать.

    — Как так?!

    — Преданные они человеку. Очень… Не хотят, чтобы хозяин страдал, видя их смерть.

    Боже мой, какая глубокая философия и суровая правда звучала в словах матери — мудрой женщины. И какая высокая порядочность в жизни и смерти «братьев наших меньших»… Я этого тогда не понимал.

    Давно нет в живых матери. Отошла она в мир иной тихо, не нагружая заботами и страданиями своих детей и окружающих. Просто заснула и не проснулась. В народе говорят: «легкая смерть», и приходит она к тем, кто праведно жил, кто не оставил после себя зла. Царствие ей Небесное! Замечательным человеком была и очень совестливым…

    И я уже не молод, и потому задумываюсь: могу ли я еще приносить пользу окружающим, не в обузу ли я им? Нет ли незаслуженно мною обиженных? Задумываюсь чаще, чтобы успеть исправить ошибки…

    МАМА ВАСЯ

    В феврале, будучи по делам в Москве, я через своего знакомого, совершенно случайно приобрел месячного щенка — дочь чемпиона Советского Союза по лосю, медведю, кабану среди западносибирских лаек — Боню. В самолете я не выпускал ее из рук, все еще не веря в удачу. Боня мирно спала, посапывая крохотным носом, и не доставляла абсолютно никаких хлопот.

    Но зато дома, стоило только опустить щенка на пол, как раздался такой жалобный плач, что я поспешил снова взять его на руки. Мы срочно приготовили уютное местечко в картонном ящике, постелили мягких тряпок, и я вновь попытался сбыть щенка с рук, но не тутто было — опять плач. «Ничего, — решил я. — Поплачет-поплачет и перестанет». Но прошло пять минут, десять… Да к тому же Боня имела такой тонкий и пронзительный голос, что сердце мое разрывалось на части.

    Дело к вечеру, а Боня не унимается. Понять ее плач можно, ведь она потеряла мать, братьев и сестер, а теперь тепло хозяйских рук. И я не выдержал, подошел, поднял ее, прижал к себе. И сразу, словно кто-то выключил звук — тишина. Кладу на место — рев! Я внимательно осмотрел щенка — все в порядке. В чем же дело? Неужели придется держать его на руках всю ночь или класть с собой в постель?

    «Нет, нужно приучить», — твердо решаю и кладу свое сокровище в очень уютное, с моей точки зрения, приготовленное специально для щенка место. Но наши вкусы оказались разными, опять плач, вой, писк — весь арсенал сразу.

    Мои домочадцы улеглись спать, а я, усталый с дороги, рассерженный, носил Боню на руках из комнаты в комнату и укачивал, как маленького ребенка.

    Проходя через зал, я увидел на обычном месте, в кресле, нашего кота Васю. Он свернулся во внушительный, с женскую шапку, пушистый ком и спал. Это его постоянное состояние. По-моему, если он и просыпался раз в сутки, так только для того, чтобы поесть да перевернуться на другой бок. Был он серый, большой и лохматый. И меня вдруг осенило — ну-ка, пусть этот лежебока поработает. Я растянул его в кресло во весь рост, он даже не открыл глаза. Положил ему под бок Боню. Никакой реакции. И только когда та стала настойчиво что-то искать на его животе, Вася открыл один глаз и, наверное, хотел встать — лапы и хвост его дернулись. Но то ли сон ему сладкий снился, то ли от лени он совсем потерял способность двигаться, только глаз закрылся, и Вася продолжал спать. Боня, уткнувшись ему в живот носом, тоже заснула. Она, очевидно, посчитала, что спит со своей мамой.

    Я на цыпочках прокрался в свою комнату и юркнул под одеяло. Поспать бы с полчасика, а еще лучше часик, пока эта плакса не поднимет своим ревом.

    Проснулся я только утром. Вспомнил про щенка. Вскочил и заглянул в зал. Боня сидела верхом на Васе и усердно сосала у него ухо. Тот хмурил лоб, дергал хвостом, но глаз не открывал, притворялся спящим.

    Так Боня спала с котом Васей, ела с ним из одной чашки целый месяц, пока не пришла пора ей перебираться во двор, в вольер.

    В апреле мне подарили еще одного щенка — курцхаара Юту. Опять плач о потерянных родственниках, опять угроза бессонной ночи. Но я уже имел опыт и, мысленно извиняясь перед Васей, быстренько подсунул щенка к нему. Вася не то, чтобы был доволен, но стерпел. А утром знакомая картина — Вася в кресле, на нем Юта сосет ухо. Но зубы у Юты поострее, потому-то Вася и дергается всем телом и изредка протестующе открывает рот.

    И опять целый месяц Юта и мама Вася, так мы теперь звали нашего кота, спали вместе, ели из одной чашки, пока не пришла пора нашей Юте перебираться в вольер к Боне.

    С неделю мама Вася отсыпался, потом, почувствовав одиночество, стал проситься во двор. Он, конечно же, слышал веселый лай и возню своих дочерей.

    Боня заметно подросла и уже походила на взрослую собаку, да и Юта была больше кота раза в два. Увидав маму Васю, они подняли такой радостный лай, так стремительно прыгнули навстречу, пылая родственными чувствами, что я поопасался пустить к ним кота. Мама Вася тоже раздумывал, сидя у меня на плече и щуря глаза. Зато Боня и Юта неистовствовали в своей радости. Подождав, когда они немного успокоятся, я все же пустил маму Васю в вольер. «Дочери» кинулись к нему и сначала облизали его от ушей до кончика хвоста, потом от избытка чувств Боня схватила маму Васю за голову, Юта за хвост и потащили каждая к себе в конуру, в разные стороны. Мама Вася недолго крепился и заорал благим матом. Мне пришлось срочно спасать его от проявлений дочерней любви.

    Немного отдышавшись, мама Вася взобрался на столб вольера и стал приводить себя в порядок, изредка бросая сердитые взгляды на своих дочерей и выговаривая:

    — Кто вас только воспитал такими… Хамки! Найти бы вашу маму да обсосать ей уши…

    Немного пообсохнув и выговорив все, что думает о современной молодежи, мама Вася медленно и с достоинством удалился в кресло. А Боня и Юта долго крутились у забора вольера в надежде еще хоть раз выразить свою любовь маме Васе.








    Главная | В избранное | Наш E-MAIL | Прислать материал | Нашёл ошибку | Наверх