ГЛАВА 4

ЖАЖДУЩИЙ УМ

Создается впечатление, что мы рождаемся с жаждой, со стремлением жить и переживать. С тяготением к удовольствию. С отвращением к страданию.

Ум устремляется к тому, что, как ему кажется, позволяет переживать удовлетворение, чувствовать целостность. Мы называем это жаждой, желанием.

Человек, одержимый желанием, напоминает путника, который ковыляет по безводной пустыне, умирая от жажды. Снова и снова за ближайшей дюной нам грезится цветущий оазис. Мы видим объекты своего желания и устремляемся к ним, забывая обо всем остальном, воображая, что наша жажда наконец-то будет удовлетворена. Мы устремляемся к миражу, чтобы снова убедиться, что нашей жажде не будет конца. Каждое желание кажется еще одним миражом, манящим к себе из-за следующей дюны.

Каждый мираж только распаляет нашу жажду, только обостряет наши желания. Мы видим, что удовлетворение желания не сопровождается его исчезновением, а только притупляет его острые края. В конце концов, подобно человеку, странствующему по пустыне, мы начинаем видеть, что мираж – это мираж. Это только сон об удовлетворении. Когда мы пробуждаемся после этого сна и видим, что вечно меняющийся ум не может дать нам подлинного удовлетворения, мираж по-прежнему остается. Хотя мы теперь не так настойчиво стремимся к нему.

Когда наконец мы осознаем пустоту таких видений, мы больше не привязываемся к ним как к единственной реальности, хотя желание все еще продолжает возникать в уме. Мы замечаем, как наша жажда порождает мираж и помогает нам двигаться дальше, не теряя направления движения.

Наличие желания сужает пространство сознания. Оно заставляет ум сжиматься в ожидании осуществления одной цели. Когда мы думаем или воображаем себе приобретение того или иного объекта, мы получаем временное удовлетворение, но оно только усиливает наши желания. Отпускание мысли и воображения называется свободой. Свобода дает возможность прикоснуться к внутренним истокам, в которых можно почерпнуть подлинное удовлетворение. Свобода не пытается удовлетворить ничего. В ней нет жажды.

Желание – это неоконченное дело. Все, что имеет цель в будущем, представляет собой незавершенное жизненное начинание. Однако, когда жажда рассматривается как жажда, в момент отпускания неоконченное дело заканчивается. Мираж исчезает. Вы больше не чувствуете, что это «ваше» желание. Что с ним нужно что-то делать. Видя безличность желания, мы больше не чувствуем навязчивого желания удовлетворять его.

Интересное качество любого желания, любого устремления состоит в том, что так называемое удовлетворение оказывается возможным только во время движения от неимения к обладанию. Удовлетворение – это мгновение расслабления после длительного давления желания.

Фактически, когда желание или какой-то другой объект приковывает к себе наше внимание, оно кажется нам таким соблазнительным, таким притягательным, что осознание, пространственность естественного ума замыкается на нем. Тогда все наши переживания начинают вращаться вокруг этого желания, вокруг страстной привязанности к этому объекту.

Однако, когда мы говорим «я», мы имеем в виду именно бесконечное пространство сознания. К чему бы ни прикасалось наше осознание, там появляются переживания. Углубившись в чтение книги, мы, например, не замечаем, как в комнату входит друг и предлагает нам чашечку чая. Мы говорим об этом так: «Я читал; я не мог тебя слышать». Хотя все необходимое для слышания имелось в наличии – звук и способность ушей слышать, – поскольку осознание не прикоснулось к звуку, слышание как еще одно переживание просто не возникло. Там, где появляется осознание, «я» что-нибудь переживает. Koгда осознание задевает слух, мы слышим. Когда оно затрагивает зрение, мы видим. Когда оно соединяется с каким-то ощущаемым предметом, мы переживаем прикосновение. Без осознания невозможно ни одно переживание. Когда мы говорим «Я здесь», мы подразумеваем наличие осознания.

Когда в уме есть желание, широкое осознание сокращается до одной мысли или чувства, и пространственность, присущая нам изначально, оказывается утраченной. Будь то мысль о яблоке или страх перед неизвестным, ум зацикливается, полностью сосредоточивается на объекте, и тогда естественность ума теряется. Этот процесс называется отождествлением. Когда пространственное «я» осознания ограничивается формой какого-то воображаемого объекта, мы принимаем эту мысль или чувство за «я». Именно это состояние отождествленности с содержимым ума приводит к тому, что мы переживаем ум как свое «я». Это еще один пример ошибочного отождествления. Большинство наших переживаний себя сводятся к восприятию объектов в уме. Весь вечно меняющийся поток, вся необъятность естественного сознания оказывается потерянной в единственном объекте желания, в этой жажде, в этом мираже.

Мы не умеем различать осознание и осознаваемый объект и поэтому принимаем все умственные объекты за свои собственные, за «нас самих».

Желание – это облако в уме. Оно закрывает нашу подлинную природу.

Ум постоянно замыкается на своем содержимом. От мгновения к мгновению мы отождествляем себя с тем, что проплывает в уме, лишь изредка замечая пространство, в котором оно парит, лишь изредка осознавая свою подлинную природу. Вместо этого мы переходим от миража к миражу, от одного момента привязанности ума к другому, теряясь в ощущении «Я есть это желание», «Я есть этот ум», «Я есть эта жажда».

Переживания ума, который потерял свою пространственность, называются страданиями. Чувство тяжести, изоляции мы замечаем в сильных желаниях и тяжелых эмоциях. Когда мы теряемся в ощущении, думая, что объект является «нами», он становится нашей основной реальностью. Именно потеря всего контекста привносит страдание в наши жизни, а вслед за ним приходит чувство смущения и разочарования, которые мы так часто чувствуем.

Мы не знаем, кто мы и куда идем, потому что весь наш мир находится в уме. Обычно мы постоянно погружены в мысли, образы, страхи и желания, лишь изредка переживаем глубину осознания, которое встречает каждый объект в ясности и безмятежности, без желания, без цели.

Пытаясь удовлетворить устремления ума, мы замечаем, что даже объекты желания подвержены изменениям. Удовлетворение очень непродолжительно. Объект желания стареет, увядает, разрушается и исчезает. Иногда для этого нужны годы, иногда считанные мгновения. А у нас остается чувство незавершенности и пустоты. Жизнь, управляемая желаниями, жизнь, ограниченная жаждой ума, редко содержит в себе пространственность бытия. Это чистое осознание, в котором есть все, которое не стремится ни к чему, которое просто принимает форму, появляющуюся в его естественной пространственноcти.

Можно сказать, что осознание напоминает воду. Оно принимает форму любого сосуда, в котором оказывается. Если человек принимает свое осознание за его разные мимолетные сосуды, жизнь становится унылым путешествием от одного сиюминутного желания к другому. Жизнь становится суетливой и заполненной страхом, и человек больше не может переживать эти формы, признавая, что вода – это вода, какую бы форму она ни занимала.

Осознание, принятие желания позволяет уму раскрыться для своего содержимого, пережить какое-то пространство, и впоследствии желание больше не является единственной мотивирующей силой. Вместо этого оно становится напоминанием о необходимости осознания, зеркалом, показывающим нам, как сильно мы держимся за содержимое ума и как мы забываем о своей подлинной природе и привязываемся к поверхностным уровням. Когда ум замыкается на своем желании, сердце также оказывается недоступным.

Таким образом мы начинаем работать с содержимым сознания вместо того, чтобы действовать под его влиянием. Мы наблюдаем за наблюдателем. Мы начинаем прислушиваться к сердцу. Мы наблюдаем все, что происходит в уме, осознавая, например, мысль о яблоке и не давая уму «заяблочиться», замкнуться на мыслях так, будто они реальны. Мы начинаем замечать, что мысль есть мысль, что это всего лишь еще одно облако, проплывающее в сознании. Ведь вы не можете укусить мысль о яблоке, равно как вы не можете запачкаться кровью, прикасаясь к ужасной воображаемой картине с изображением автомобильной катастрофы. В мысли о яблоке все кажется таким мимолетным! Однако когда ум замыкается на мысли, страхе или желании, ориентация на открытость дает возможность в течение мгновения ясно видеть, переживать свободу, которая может сопровождать всю нашу жизнь.

Когда мы работаем с умом вместо того, чтобы действовать под его влиянием, мы работаем с желаниями, а не раболепствуем перед ними. Работая со страхом, мы не пугаемся; работая же под влиянием страха, мы боимся всего, что видим. Работая со смятением, мы проникаем в ясность; работая под влиянием смятения, мы все путаем. Каждое мгновение работы под воздействием ума – это мгновение неведения, в котором каждое состояние сознания, каждое чувство становится окрашенным стеклышком, через которое мы наблюдаем мир. Мы сердимся, и мир представляется нам царством агрессии и несправедливости. Мы испуганы – и видим только свои опасения и враждебность. Мы смущены – и нам кажется, что весь мир перевернут вверх дном. Когда мы доверяем сердцу, мы видим мир осознания и действий, которые не требуют усилий. Когда мы доверяем уму, наше восприятие мира ограничивается нашими предпочтениями и желаниями.

Какая часть наших жизней оказывается прожитой в этой безжизненности, в этой механистичности, в этой обусловленности?

Когда ум желает, когда он рассматривает свои цели, мы почти чувствуем его тяготение к ним. Он устремляется к следующему мгновению, мгновению предполагаемого удовлетворения. Часто нам кажется, что нас влечет от одних действий к другим, потому что в наших жизнях так мало пространства, так мало свободы выбора. У нас мало пространства, в котором мы можем сознательно участвовать в жизни. Когда мы смотрим на ум из сердца, весь изменяющийся поток рассматривается как мимолетное представление. Когда мы смотрим на него из ума, изменения становятся нашей тюрьмой.

Часто, когда мы начинаем отпускать жажду ума, нас немного пугает ее сила, ее способность заставлять нас действовать вслепую. У нас есть склонность пойти на эту жажду с топором, но очевидно, что топор берет в руки только другое желание. Наблюдая за лавиной желаний в уме, мы видим, насколько мы обусловлены. Как навязчиво мы реагируем на каждую мысль, будто это единственный шанс в бесконечном потоке возможностей. Мы замечаем, что чем больше ум желает, тем больше он навлекает на себя страдания. Мы видим, что в основе любого желания лежит незавершенность, отсутствие. Нетерпеливое ожидание другого мгновения, которое должно принести удовлетворение.

То, что мы обычно называем счастьем, есть способность повторять прошлые удовольствия. Стремление к счастью – это попытка удовлетворить старые желания. В самой природе желания – чувство неполноты, несовершенства. Мы видим, что эта жажда порождает то, что можно назвать умом «если только». Желание говорит нам: «Если только я куплю новую спортивную машину, я буду счастлив» или «Если только я добьюсь этой должности, этой встречи, этих денег, которые мне так нужны, тогда все будет о'кей». Однако чем больше ум желает получить объект, все еще не материализовавшийся в его мире, тем меньше он осознает происходящее. Он уплывает в будущее или мечтает о прошлых удовольствиях. Весь мир сужается до одного желания, до одной спортивной машины, награды или милого личика. Весь мир исчезает в ожидании, и жизнь снова оказывается потерянной, проданной за призрак, существующий в сознании. Мы редко встречаемся с реальностью непосредственно; чаще мы видим лишь ее плоские тени, которые она отбрасывает в уме.

Желание может быть довольно болезненным, потому что это чувство, что у вас чего-то нет, стремление к чему-то большему. Настоящее неудовлетворительно, потому что оно не содержит желаемого объекта. Чем сильнее желание, тем большую неудовлетворенность настоящим чувствует человек.

Желания могут быть очень тонкими. Они не обязательно должны иметь своей целью столь осязаемое приобретение, как покупку спортивной машины или завоевание первого приза. Это может быть утонченное желание того, чтобы ваши дети были здоровы. Это может даже быть желание ясности. Неважно, каков объект желания; желание – это всегда сужение восприятия до объекта, которое заставляет нас забыть о пространственности, потерять гармоничность жизни. Объект желания не имеет никакого значения, поскольку ум закрывается и начинает страдать под воздействием любого желания. Сексуальное желание и желание счастья в равной мере ограничивают сознание. Неважно, что является объектом желания: золото или спокойствие. Интересно отметить, что счастье, которое ищут, оказывается потерянным, когда естественный ум замыкается вокруг очертания его мимолетной тени. Мы теряем счастье, стараясь обрести его.

Природа желания такова, что мы отворачиваемся от текущего мгновения в поисках «чего-то еще». Ваш поиск «лучшего манго» или «самой модной спортивной машины» имеет в своей основе чувство неудовлетворенности. Затем наступает мгновение удовлетворения. Это момент перехода от неимения к обладанию, который имеет место, когда вы мельком видите желанное манго. Вы радуетесь: «О, какое оно желтое! Какое это прекрасное манго!» Манго оказывается в вашей руке, и за этим следует мгновение покоя. В течение короткого времени у вас в уме нет желаний, а в теле чувствуется необычайная легкость. Вы переживаете спокойствие не потому, что получили желаемое, а потому что какое-то мгновение другие желания не заслоняют от вас радости и спокойствия вашей глубинной природы. То, что мы называем удовлетворением, – это мимолетное переживание безграничности, которая лежит в основе всего. Внезапно облака расступаются, и мы видим яркое солнце. Болезненных устремлений больше не существует. Ум на какое-то время становится целостным. В это мгновение нежелания ум становится подобным чистому пруду, по поверхности которого больше не бегут волны, и поэтому сквозь толщу прозрачной воды мы видим, что находится на дне. Мы переживаем мгновенную причастность к радости, которая наполняет нас, когда мы приближаемся к своей подлинной природе.

Через какое-то мгновение это удовлетворение исчезает, а на смену ему приходят другие желания, которые призваны защитить мое новое приобретение. Я хочу теперь спрятать манго, посадить семечко в землю, получить из него как можно больше. Свобода оказывается потерянной среди других желаний, защитных реакций и корыстных намерений.

Вы купили новую спортивную машину и на какое-то время освободились от желания. Вы чувствуете легкость, счастье, радость, даже любовь по отношению к объекту, который помог вам пережить это мгновение освобождения. Затем вы слышите, как на улице едет паровой каток, подбегаете к окну и напряженно произносите:

«Только бы он не задел мою машину. Мне нужно было поставить ее в подворотне. Надеюсь, я ее хорошо застраховал. О, если я теперь постоянно буду так беспокоиться, мне с самого начала не нужно было ее покупать!» Возникает желание, а за ним следуют страх и неудовлетворенность. Наше чувство целостности оказывается потерянным в попытках защитить объект желания от постоянного потока перемен.

Желание является результатом непроявленных особенностей ума. Оно несет в себе отпечатки предыдущих переживаний. Это память о приятном, которое ум пытается воссоздать. Отход от воспоминаний сопровождается недовольством. Память создает как желание, так и страх, стремление к тому, чтобы вещи были не такими, какими они есть. Каждая мысль, чувство или ощущение, возникающее в уме, проходит через фильтр бессознательных тенденций и предпочтений. Ум напоминает морскую волну; она то тянется за чем-то на берегу, то снова выбрасывает его на берег. В непрекращающемся возбуждении ум ищет спокойствия, которое он находит лишь в мгновения удовлетворения и отсутствия желаний. В такие мгновения мы обнаруживаем, что каким-то образом нам все же удалось подобрать ключ к пространственному чувству безмятежности. В основе стремления к удовлетворению, возможно, лежит присущее нам влечение к истине, которое мы называем «тоской по Богу». Это желание быть причастным к Единому. Несовершенство наших желаний только в том, что они слишком мелочны. Это желания «мои» и «для меня». Они не включают в себя вселенную. Это желания того, чего у нас нет, а не нас самих.

От мгновения к мгновению мы ищем удовлетворения. Изо дня в день мы тоскуем по завершенности, которой наш ум не переживает в своем постоянном стремлении и отмежевании. Так мы переходим из жизни в жизнь с мыслью: «Если б только эта жизнь оказалась приятной!» Эти бессознательные тенденции отражают тонкие привязанности ума, которые он накопил в течение многих миллиардов лет существования. Это предпочтения, рождающие ожидания, и модели, под которые мы пытаемся подогнать реальность. Но когда эти тенденции проявляются в уме, который помнит о своей пространственности и развивает доверие к ней, тогда осознание не сжимается до отождествления, а остается широким и открытым. Осознание замечает каждый объект по мере его прохождения, однако никогда не забывает себя. Мы признаем пространственность, в которой дает свои представления наш ментальный цирк. Львы и тигры, шуты и канатоходцы – все присутствуют здесь, но рассматриваются всего лишь как игра ума. Как проекции прошлого в настоящее. И поскольку нет никакого отождествления, поскольку цирк не считается «моим», мы просто наблюдаем за представлением. Пышность и помпезность, цвета и движение – все это мы ценим, но видим в нем лишь событие на сцене, которое, по существу, не реально, лишь мимолетное празднование какогото давно забытого праздника. Эти бессознательные тенденции, хотя они и могут порождать форму за формой в пантомиме ума, не вызывают больше отождествления. И мы наблюдаем, как они утрачивают свою ценность, подобно воздушным акробатам, которые после выступления раскрывают свои парашюты и приземляются на землю. Наш ум всегда остается спокойным, стабильным и осознающим. Фактически, желания продолжают возникать и исчезать, рождаясь под влиянием бывших устремлений и страхов, вожделений и отвращений, еще очень долго после того, как мы стали равнодушными к содержимому сознания.

Возникает вопрос: «Зачем играть в осуществление каждого желания? Почему бы не прервать эту игру в середине и не отправиться на поиски источника удовлетворения внутри?»

По мере того как мы начинаем отпускать отождествление с умом, мы открываем, что существуют другие способы открытия подлинной пространственности ума. Иногда в глубокой интроспекции, в медитации или в минуты покоя мы выходим за пределы своих привязанностей, и наш ум становится безоблачным, когда ничто не препятствует проявлению присущей ему радости. Его просторы так широки, что волны энергии прокатываются по телу, принося нам удовлетворение, по сравнению с которым бледнеет даже удовольствие от секса. При этом высвобождается естественная энергия ума. Привязанности сохранялись так долго, и теперь мы, наконец, переживаем безбрежность и силу нашей глубинной природы. Мы переживаем радость, которая в дзэн называется Единым Умом, светящимся изнутри.

Мы работаем не для того, чтобы приобретать новые безделушки или «становиться лучшей личностью», а для того, чтобы отпустить кажущуюся закрепощенность ума. Желания проникли в нас так глубоко благодаря нашему постоянному вниманию к нему и неправильно понятому отождествлению с ним. И вот теперь, пробуждаясь, мы видим, как глубоко вошла в нас эта жажда и как ум боится внешней жизни. Наши желания дают нам возможность сделать что-нибудь во внешнем мире, где, кажется, мы можем оправдать свое существование только действиями. Отпускание того, что блокирует наше естество, означает, что мы начинаем легко играть с желаниями. Мы больше не относимся к ним как к чему-то серьезному.

Спокойно наблюдая за желаниями, мы замечаем, как ум воображает, что, если бы он только мог получить больше, каким-то образом ему бы хватило этого. Мы видим иллюзию принципа «если бы только», который рисует перед нами картину «прекрасной жизни». Однако, встречая счастливых людей, мы замечаем, что на самом деде они счастливы не потому, что они что-то имеют, а потому, что они чем-то являются. На душе у них легко, потому что они прикоснулись внутри себя к великому источнику удовлетворения.

Есть притча о человеке, который умер и, покинув тело, обнаружил себя в сказочной стране. Стоя среди сияющих цветов и разноцветного неба, он смотрел вокруг себя и думал: «О, да я, оказывается, на самом деле лучше, чем предполагал! Я попал на небеса. Кто бы мог подумать! Однако мне здесь нужно где-то жить». И только он так подумал, как перед ним материализовался дом, о котором он всегда мечтал. Когда он подошел к двери, она открылась, и внутреннее убранство дома оказалось таким, какое он всегда хотел иметь. Усевшись на идеально удобный диван, он посмотрел вокруг себя на этот совершенно прекрасный дом и подумал: «А теперь мне не мешало бы чего-нибудь поесть», – и тут одна из стен гостиной раздвинулась и там на полках оказались его любимые блюда, приготовленным как раз так, как ему больше всего нравилось. Сидя в доме и с удивлением рассматривая его интерьер, человек подумал: «Мне бы хотелось прямо сейчас услышать какуюнибудь музыку». И в то же самое мгновение стены зазвучали его любимой токкатой Баха. «Это действительно круто! – подумал он. – В точности как я всегда мечтал».

Проваландавшись некоторое время без дела в этой роскоши, он почувствовал себя отдохнувшим и исполненным сил. «Хорошо было бы, – подумал он, – если бы здесь был кто-то, с кем я мог бы разделить это все», – и тут же стук в дверь. В следующий миг дверь настежь распахивается и на пороге оказывается женщина – его идеальный сексуально-интеллектуальио-психологически-духовный партнер. «Заходи!» – говорит человек. И вот они живутпоживают, изо дня в день осуществляя свои самые заветные желания. Одно за другим материализуется все то, что им нужно. Но где-то через полгода такой жизни человек замечает, что он уже получил все, что хотел, но все еще не чувствует себя удовлетворенным в глубочайшем смысле. Он замечает, что в его уме все еще гнездится страх. Он понимает, что если бы все это исчезло, для него это было бы катастрофой. Заметив, как он сильно привязался к роскоши, он думает: «Мне всегда казалось, что если только я получу все, что мне хочется, я буду счастлив. Но как я могу быть счастлив, если я полностью зависим от всего, что составляет мое счастье? Как я могу так сильно зависеть от внешних условий для того, чтобы находиться в спокойном расположении духа? Все эти удовольствия, на самом деле, не дают мне возможности стать более легким, более мудрым и более спокойным. Конечно, приятнее жить там, где все у тебя есть, однако, если разобраться, здесь не намного спокойнее».

Еще несколько содовых напитков с мороженым, еще несколько занятий любовью, и где-то через месяц или около того он начинает задаваться вопросом, действительно ли все это ему так сильно нравится. Ничто из того, что он получил, не помогло ему пойти дальше своих желаний. Он не прикоснулся еще к тому месту в своем сердце, которое переживает удовлетворение. Он не приблизился еще к своим устремлениям, которые заставляют его так сильно страдать. Более того, он чувствует, что, получая все желаемое, он питает в себе именно это начало. И он начинает задаваться вопросом о том, может ли в этой вселенной быть другое место, в котором можно было бы более глубоко поработать над своими затаенными страхами и отделенностью, с которыми связаны все его трудности.

Еще через некоторое время он идет к начальнику и говорит:

«Я не хочу, чтобы это прозвучало как неблагодарность или как нелепость, но я предпочел бы переселиться в ад». Начальник поворачивается к нему и отвечает: «А где, по-твоему, ты находишься?»

В одной песне есть такая строка: «Из тысячи богатых я видел только одного со спокойным умом». Счастье нельзя купить. Счастье сокрыто в нашей собственной природе. Оно приходит с постоянным отказом от того, что рождает страдания. Оно, кажется, приходит к людям, которые глубоко погружаются в жизнь, которые постигают само бытие. По мере роста мы становимся похожи на человека, который идет по замерзшему озеру весной, – мы учимся идти легко. По мере того как лед начинает таять, мы становимся все более осмотрительны. И мы учимся распределять свой вес более равномерно, чтобы он не был весь сосредоточен на одной области, ведь мы провалимся, если не будем за этим следить.

Изучая возможность легко идти по этому миру, мы убеждаемся, что жизнь не обязательно должна быть страданием, привязанностью. Мы превращаем жизнь в искусство; мы учимся, как сказал один индеец, «ходить, священнодействуя»; мы начинаем уважать жизнь не за то, что она позволяет нам получать удовольствие, а просто за то, какая она есть: бесконечная, бескрайняя, содержащая все, что нужно, самодостаточная. Только осознавая страдание, которое порождается в нас жаждой получать маленькие удовлетворения от маленьких желаний, мы приближаемся к великому удовлетворению великого желания: свободе от непрекращающихся блужданий ума.

Я был с людьми, которые, умирая, оглядывались на свое прошлое и говорили: «Все это было пустым, зачем оно было нужно? Каждое удовлетворение миновало. Ничто из того, что осталось из прошлого, не помогает мне чувствовать себя более целостно, более завершенно. Ничто из того, что я делал, не готовило меня к этому мгновению. Поэтому теперь, когда приближается моя смерть, я сомневаюсь, что моя жизнь вообще имела какой-то смысл».

Иногда на встречах единомышленников, общаясь в узком кругу, рядом могут сидеть два человека, истории жизни которых сильно отличаются. Одна женщина говорит: «Моя жизнь была очень трудной. Я потеряла мужа. Мой сын погиб в автокатастрофе еще в юности. Я пережила смерть всех своих близких. Однако всегда сквозь это все я видела, что не найду подлинного удовлетворения во внешнем мире, и поэтому устремилась внутрь в поисках того, кем или чем я являюсь. С каждой утратой я понимала, какие сильные страдания причиняет жизнь, и поэтому привязывалась все меньше. Все то, что раньше казалось лишениями, теперь представляется мне великим учением. Я научилась проживать свою жизнь легко и ценить то, что мне дано. Хотя я потеряла ребенка, я нашла для себя что-то более важное».

У меня не возникает чувства жалости к ней. Я вижу, что так называемая трагедия для некоторых людей может оказаться величайшей милостью. Я вижу, как много исследование страданий дает для установления связи с чем-то глубинным. Я вижу, что, не будь страданий, сердце этой женщины не было бы таким открытым.

Рядом с ней сидит довольно жеманный университетский профессор, который говорит «Все это не имеет ничего общего со мной. Я никогда никого не терял. Я пришел сюда просто для того, чтобы решить, брать ли на следующий семестр курс по смерти и умиранию. Я не нуждаюсь в том, чтобы мне помогали узнать, кто я такой. В этом мире я получил практически все, что хотел. Моя жена хорошо управляется по дому, а мои дети всегда мне послушны».

А этот человек вызывает у меня жалость, потому что подлинная трагедия – не потеря близких. Подлинная трагедия – забвение любви, которая связует нас со всеми. Намного большая потеря – не прикоснуться к сути удовлетворения, к нашей подлинной природе, к источнику покоя в своей жизни. Мне больно смотреть на людей, которые потеряли своих главных возлюбленных – себя. На людей, которые потеряли связь со своей человечностью, с состраданием и добротой по отношению к самим себе и окружающим. Им не суждено переживать глубокого горя. Они страдают от медленного угасания, которое выжигает их жизнь. Это смятение, сжигающее питательные вещества плодородной почвы, на которой мы растем; оно оставляет наши поля под паром; оно приостанавливает рост наших цветов и деревьев и заставляет их усыхать. Оно берет наш лес и превращает его в пустыню. Это стремление, которое заставляет нас умирать от жажды.

Поиск счастья – это поиск нашей подлинной природы. Это поиск достижения того, что выходит за пределы нашего «я», за пределы отождествления с пузырями, возникающими в нашем сознании. Жизнь во имя удовлетворения маленьких желаний – это жизнь страдания. Мы можем даже сказать, что в мире желаний не найти удовлетворения; к нему можно прийти только, погрузившись в свою собственную природу.

Мы начинаем видеть различие между желанием самоудовлетворения, отождествлением с умом, и другим качеством ума, которое является нашей мотивацией к свободе. Не имея лучшего термина, мы также можем называть эту мотивацию желанием. Но это уже не желание наших старых предпочтений; это великое желание освобождения. Желание, которое своим присутствием помогает нам отпускать желания. Это чувство присутствия, которое не ищет удовлетворения. Оно обозревает ум без суждений и насилия. Желания пребывают внутри этой терпеливой открытости, без всякого отождествления с ней; они возникают и уходят полностью независимо от нас.

Непривязанность – это не устранение желаний. Это пространственность, которая допускает любое качество сознания, дает возникнуть любой мысли или чувству, не замыкающихся вокруг него, не затмевающих чистого свидетеля бытия. Это активная восприимчивость в отношении жизни.

Когда истина становится важнее всего остального, наша жизнь открывается для исследования, и вскоре мы постигаем силу терпения, так явственно отличающуюся от нетерпеливости – ожидания в состоянии желания. Мы видим, что терпение – это просто присутствие того, что есть, постоянство внимания ко всему, что возникает. Но поскольку в основе желания лежит стремление к цели, даже великое желание освобождения может стать ловушкой, которую один тибетский учитель назвал «духовным материализмом» – стремлением к ясности или «глубоким переживаниям», стремлением, которое замедляет процесс отпускания и постижения нашей подлинной природы. Чтобы освободиться, мы должны в конце концов отпустить даже свое желание быть свободным, и тогда привязанности ума уйдут, уступив место проявлениям нашей глубинной природы.

Желание желает того, чего оно не имеет. Свобода – это обретение того, что у нас всегда было.

Рамана Махарши, великий индийский святой и учитель, говорил об использовании Великого Желания для искоренения меньших желаний. Он говорил о важности желания постичь истину, о стремлении к достижению целостности, которым нужно пользоваться так, как присматривающий за погребальным костром использует палку – для перемешивания догорающих углей. Человек использует Великое Желание к достижению освобождения для перемешивания огня, в котором сгорают меньшие желания, порабощающие ум. Постоянно перемешивая палкой останки своих желаний, человек наблюдает за тем, как они распадаются в пламени осознания. И в конце концов, когда кости, плоть и органы наших привязанностей, нашей кажущейся неизменности, сгорели в великом огне очищения, палку, которой перемешивались угли, желание самой свободы, тоже бросают в огонь. Таким образом, ничто больше не стоит на пути безусловной свободы.

Альберт Эйнштейн предложил теорию, согласно которой край вселенной постоянно расширяется. Изначально представляя собой ничто, совершенный вакуум, вселенная расширяется в то, что Эйнштейн назвал «меньше, чем ничто». Он предположил, что если космический корабль приблизится к краю вселенной и будет двигаться быстрее скорости ее расширения, он исчезнет, поскольку очевидно, что даже «ничто» имеет край и реальность. Отпуская содержимое ума и желаний, мы получаем возможность пройти в то, что «меньше, чем ничто». Реальное переживание того, что «меньше, чем ничто», нельзя точно себе вообразить, потому что при этом в уме всегда присутствует «еще одно нечто». Переживание нашей бескрайности лежит за пределами ума. Даже привязанность к мысли о нашей безбрежности блокирует переживание. Мы видим, что свобода – это не мысль. Что подлинное удовлетворение не приходит с приобретением или обладанием. Что для расширения в то, что «меньше, чем ничто», у нас не должно быть ничего – даже представления о том, что у нас ничего нет. Любая закрепощенность, любое ограничение ума не даст нам почувствовать пространство, внутри которого какое-то мгновение существует наша жизнь. Когда желание не ограничивает ум и не препятствует мышлению, сознание становится прозрачным. Входя в пространственность подлинного ума, мы становимся самой безбрежностью. Мы неотделимы от всего остального, едины со всем, что есть.






 

Главная | В избранное | Наш E-MAIL | Прислать материал | Нашёл ошибку | Наверх