ГЛАВА 13

ПИСЬМО ОТ ДРУГА

Дорогие друзья,

некоторое время я работаю помощницей медсестры и знаю, как трудно приходится в больнице тем, кто не принял смерть. Большинство людей не признают присутствие смерти, и поэтому они призывают умирающих держаться за жизнь, поправляться, не думать о приближении смерти и никогда ни при каких обстоятельствах не говорить о ней. Одним словом, больных учат убегать от смерти и прятаться от нее всеми возможными способами. Это напоминает комедию. Близкие «успокаивают» умирающего, притворяясь, что не видят приближения его смерти, и умирающий отвечает им тем же. Никто не решается заговорить о смерти. Каждый прячет свою голову от страха и волнения.

Эта великая свобода пугает большинство людей, и поэтому они могут передать друг другу только страх. Они верят, что жизнь – это что-то отличное от смерти и противоположное ей. Поэтому они не замечают смерть и не принимают ее каждый день, что помогло бы им познать свободу.

Я часто замечаю (не просто верю), что все люди обладают просветом в своей личности, в своем эго, или «я», – и через этот просвет виден Бог, пребывающий внутри; это наше понимание истины, это место, где мы все свободны. Когда вы входите в эту истину и предлагаете другим любовь (безусловную любовь), люди ослабляют свою хватку и отпускают.

Лишь немногие из тех, с кем я работаю, могут на вербальном уровне ответить на вопрос об умирании (каким бы насущным он ни был). Если им сказать, что так оно и есть, что нужно просто присутствовать, отпускать, сливаться с Иисусом или уходить в Него, они только смутятся или начнут интеллектуальную дискуссию. Каким-то образом вы должны выйти с ними в пространство, называемое любовью, открытостью, свободой, Богом. Пригласите их туда самим своим пребыванием в этом пространстве, своей открытой жизнью в любви, видением и принятием совершенства каждого человека (а не осуждением его мелодрамы). Только откройте руки, откройте сердце и ждите. Часто я просто сижу у чьей-то кровати. Я жду, я открыта, я принимаю все. Откройтесь для этого бытия, откройтесь для Бога, который через меня поет для Своего младенца, который присутствует в моем желании помочь, сделать все, что нужно, в этом состоянии «Да». И я слушаю, прислушиваюсь в сердце ко всему, что Бог шепчет в это мгновение, в это время, в этом существе, в этом переживании.

Каждый раз, когда я смотрю на смерть, это совершенно новое переживание. Я не знаю о нем ничего. Я могу только оставаться открытой, и возможно, в этой открытости умирающему легче открыться самому, легче найти самый прямой путь к Богу. О, Смерть, ты великий учитель!

По большей части моя работа в больнице состоит в том, чтобы облегчать страдания. Даже те, кто приближаются к смерти, часто оказываются в ловушке страданий и изо всех сил борются с ними. Я каждый раз удивляюсь, когда вижу, как сильно простое участие помогает тем, кто просто переносит сильную физическую боль (скажем, на последних стадиях рака).

Был старик, которого звали мистер Пайн и которого я любила, как родного. Он умирал от рака, и я тогда была его сиделкой. Время от времени у него начинала нарастать боль в правой части спины, и тогда он пилюля за пилюлей начинал глотать таблетки, а когда это не помогало, он просил меня сделать ему массаж спины и пропеть для него Двадцать третий псалом, его любимый (песня, которая всегда превращала его в ребенка и помогала ему довериться Богу). Я говорю «массаж», но в действительности мое прикосновение пробуждало в нем свет, из которого он был сделан. И когда он понимал, что это и есть он сам (и сообщал мне об этом через руки), боль утихала, и устанавливался покой. Да, имело место что-то наподобие этого. Это просто случалось.

Можно рассказать вам несколько необычных историй? Вот, например, миссис Гудолл (Mrs Goodall) – Бог дал ей прекрасное имя для роли, которую она играла в этой жизни, – старая негритянка, умирающая от рака. Всю жизнь она трудилась во имя Бога. К ней постоянно приходили посетители, и все они уходили с чувством облегчения, вдохновленные и насыщенные этим сияющим светом. В течение месяцев она переносила сильную физическую боль, но все время излучала любовь. Стоило только поправить ей одеяло, как она тепло говорила вам: «Благодарю вас от всей души!» – словно вы подарили ей целый день жизни. Эта женщина была готова к смерти (как, впрочем, и к жизни – объемля их в одной открытости). Мы глубоко любили друг друга и имели возможность говорить о любви Бога (Христа) и немного о смерти. Когда приблизились ее последние минуты, малейшее движение заставляло ее испытывать сильнейшую боль. Меня послали, чтобы я сменила ей постели и одежду. Она, по-видимому, была в коме; глаза казались стеклянными. Но я вспомнила, как она сказала мне однажды: «Ты думаешь, что я лежу и сплю, но я лежу и молюсь за тебя». Я знаю, что можно находиться в таком осознании. Она была очень внимательной и присутствовала здесь и теперь, что бы ни делало ее тело.

Я легко приступила в выполнению своих обязанностей. Прикосновение бывает любовным, и тогда оно скорее лечит, нежели доставляет телу боль. И вот, предложив свои руки Богу и исполнившись Его любовью, я начала ухаживать за ее телом. Я видела, что передо мной на постели лежит тело Христа. Оно не было похоже на Христа, но напоминало мне Христа своими страданиями. Это тело было и является Христом. Я была ослеплена стеной света, которая исходила от нее-Него. В состоянии благоговения при виде Бога я перевязывала ей раны и пела для нее. Не знаю, какая это была песня, потому что она просто пелась из света. Думаю, что эта песня была о покое в Иисусе. Миссис Гудолл была слишком слаба, чтобы говорить, но она могла поднять одну руку и положить ее мне на плечо. Мое сердце истекало слезами от ощущения доброты этой женщины, которая, умирая, излучала любовь. В смерти так же, как и в жизни. Миссис Гудолл отошла в сиянии славы. И если ангелы вообще когда-дибо пели, они пели тогда, когда она отправлялась в дом своего Господа. Смерть для нее была любовным объятием Христа.

Миссис Тайлер не была готова. Да, у нее был рак, но ей нужно было еще несколько месяцев. Врач предложил операцию, чтобы удалить образовавшуюся пробку в толстой кишке. Тогда бы ее не вырывало после еды, и она могла бы испражняться в маленький мешочек, что было бы более удобно.

Я провела с ней немного времени. Достаточно для того, чтобы разделить любовь, но недостаточно для того, чтобы разделить пространство, называемое Богом. Она вернулась из операционной, и было ясно, что она умирает. Она лежала в агонии часами; каждый ее вздох был стоном. Ее боль прогнала всех из комнаты. Доктора и сестры не могли зайти к ней в комнату, поэтому я могла подолгу сидеть с ней сама. Я была открыта и ждала того, что должно было случиться. Но ничего не случалось. Только стоны. Я сидела, желая сделать что угодно, чтобы помочь ее душе освободиться. Но миссис Тайлер боролась со смертью. Я думала: «Что я здесь делаю? Какой смысл мне сидеть здесь с женщиной, которая умирает в агонии? Я не знаю». Что же, не-знание – мое обычное состояние, поэтому я продолжала сидеть. Она боролась, и я чувствовала ее борьбу. Я ушла от нее обеспокоенной, мое тело было наполнено ее стенающей агонией.

Понимание пришло только на следующий день. Я пришла к другу, чтобы поговорить о борьбе, которую я чувствовала в своем теле, и положила голову ему на колени. Я не чувствовала различия между миссис Тайлер и собой. Ее тело, мое тело было одним и тем же. Мое тело начало стонать так же, как и ее, и стонало оно нашими общими стонами, пока не наступила ясность. Ясность пришла точно так же, как иногда видишь птичку, которая садится на ветку у окна и начинает петь. Она поет хвалу Господу. Жизнь птички, песня птички – все это утверждение совершенства Бога. И жизнь миссис Тайлер, ее смертельная агония были песней во славу Бога. Это была совершенная песня, совершенное утверждение Бога. Стоны были родовыми муками, и рожала она свою душу, которая должна была выйти из тела, и поэтому ее смертельная агония напоминала родовые муки. Я не могла этого видеть, потому что мне хотелось прекратить то, что я называла борьбой.

Миссис Карас была готова. Настолько готова, что ждала смерти. Старая, немощная, она решила перестать принимать пищу. Первый раз она отказывалась от еды шесть месяцев назад, когда лежала в больнице, чтобы потерять вес. Сейчас она весила 68 фунтов. Доктор сказал: «Она здорова, как лошадь, только кушать не хочет», и отправил ее домой. Но мне посчастливилось немного познакомиться с ней, с этой крохотной птичкой, улыбка которой озаряла сразу всю комнату. Она была женой министра и не желала пачкать постель, приняв твердое решение прекратить есть. Ее решение сработало. Через шесть месяцев она умирала, и ее семья организовала круглосуточное дежурство у ее постели, но иногда у них был перерыв, и тогда я могла подменить их.

Казалось, она практиковала умирание. Она проваливалась в забытье на несколько часов, приходила в себя на пять минут, чтобы выпить воды или попросить, чтобы ее повернули, и снова проваливалась в забытье. Очень спокойно, почти без боли. И вот она приходит в себя последний раз и уходит навсегда. Я прихожу на свою смену через двадцать минут после ее смерти, захожу в комнату и протираю глаза, как пьяница при виде розовых слоников. Это похоже на психоделическое путешествие. Миссис Карас здесь больше нет. Ее разнесло по всем уголкам вселенной. Ее глаза устремлены в вечность. Ее рот – бездонная черная дыра. Все в ней устремляется навстречу свободе. Нет стен. Нет личности. Все ее существо – взрыв в бесконечность. Я нахожусь в каком-то загадочном пространстве. Может, кто-нибудь подсыпал мне в чай кислоты? Я захожу в соседнюю комнату, думая, что со мной что-то случилось. Здесь старенькая миссис Руфь занята сохранением своей индивидуальности. Она лелеет маленький комочек своего тела и личности. Это в точности миссис Руфь, которая делает все так же, как должна делать миссис Руфь. Она морщит нос, сжимает в руке платок, что-то бормочет. Возвращаюсь к миссис Карас (которая мне казалась необычной и до своей смерти), и психоделическое путешествие в бесконечность продолжается. Какая свобода в том, что мы называем смерть! Я просто остаюсь в этой комнате, стою некоторое время рядом со взрывом, который мы называли миссис Карас, и наблюдаю, как тело уносят в морг.

Бабушка. Она никого не беспокоила, когда впервые попала к нам в больницу. Все делала сама, проводила большую часть времени одна, никого не вызывала. «Не хочу никого беспокоить». Затем она сильно заболела, прежде всего сердцем, едва могла ходить и была очень слабой. Она упала, сломала бедро и нуждалась в помощи во всем: в том, чтобы вставать, одеваться, пройти в ванную, расчесать волосы. Вместе с болезнью к ней пришел страх смерти. Тело причиняло ей много страданий, у нее были трудности с дыханием, она уже «не могла надеяться на улучшение». Она хотела, чтобы возле нее кто-то постоянно сидел, жаловалась на то, что медсестра приходит не сразу, как только ее позовут. Многим няням она сильно надоела. Каждые пятнадцать или двадцать минут Бабушка выкрикивала: «Няня!» У нее было много недоброжелательности в отношении других людей за то, что они не могли облегчить ей страдания. «Не может ли доктор сделать что-нибудь?» «Не может ли сестра дать мне что-то еще?» «Не можете ли вы что-нибудь сделать?» «Почему они ничего не делают?»

Что же, было понятно, к чему это все. Бабушка боролась со смертью. Поэтому она каждый раз спрашивала как бы в воздух:

– Думаешь ли ты, что мне когда-нибудь станет лучше?

– Ваше тело болеет, и доктор сделал все, что мог, – отвечала я ей.

– Почему доктор не приходит?

– Потому что он ничего не может сделать. – Считается, что в больнице очень неэтично говорить человеку: «Бабушка, вы умираете».

Но она должна была это знать. Все поддерживают иллюзию о том, что ей вот-вот станет лучше, и это удесятеряет страдания. И вот после нескольких разговоров со мной она наконец понимает это. Мы говорим о «Господе» (ее слово), и я направляю ее к Нему, а не к доктору за утешением и поддержкой. Она перестает бороться и говорит что-то наподобие следующего: «О, какое облегчение! Наконец-то я знаю, что меня ждет. И с этим ничего нельзя поделать».

В течение всего дня я прихожу по ее первому требованию, любовно делаю все, что нужно делать по уходу за ней, обнимаю ее, целую, и она говорит:

– Я рада, что они приписали тебя ко мне.

– Меня не приписали, – отвечаю я. – Я здесь, потому что я люблю вас.

– Ты мне нравишься, потому что ты добра и заботлива, и я чувствую в тебе любовь Иисуса, – говорит она.

И я говорю ей, что я люблю ее и что ее любовь ко мне и моя к ней – это Иисус, и поэтому мы чувствуем Его здесь. И она успокаивается и говорит, что осознает присутствие Господа, и я знаю, что это так, потому что мы просто вышли в открытое пространство, и между нами больше нет разделения, и ее сияющая душа предстает передо мной, а моя – перед ней, и мы глубоко понимаем друг друга без слов. Поэтому мы молимся вместе, и слова нам больше не нужны. Мы просто присутствуем. Я стою на коленях возле ее кровати, она прижимает мои руки к сердцу, и мы парим во свете. Когда входят ее родственники, первые их слова: «Что, что-то не так?» Просто смешно. Я говорю им, что все прекрасно, что мы просто молимся и что они сами могут видеть спокойствие Бабушки. Они говорят «Да благословит тебя Господь!» и «Спасибо», и я выхожу из комнаты. Бабушка говорит «Ты сделала для меня больше добра, чем любой врач». И я знаю, что она получила то, для чего две недели постоянно вызывала медсестру. Я знаю также, что это провинциальная больница и что ни ее родственники, ни кто-либо другой не помогут ей утвердиться в новой реальности. Все они убеждают ее, что она скоро поправится, рассказывают ей о внуках, которые ждут ее дома. Ей нужен кто-то, кто бы подтвердил, что она умирает, кто бы молился с ней, просто был с ней, чтобы она могла обратиться к Богу. Как может она принять смерть, когда никто рядом даже не признает, что она умирает?

Некоторое время я общалась только с людьми, которые были «на пути», которые по крайней мере стремились познать Бога. В течение трех лет я была директором ашрама, пока не обнаружила, что ничего не знаю. Затем три года я провела в Индии и в Соединенных Штатах. Я практически не почувствовала переход от этой святой жизни в гранитную не-реальность больницы. И там, и там мой ум оставался свободным в одних местах и привязывался в других. Но больница оказалась идеальным учителем. Там, где окружение не подтверждало реальности Бога, я должна была искать истину в себе, не опираясь на внешний мир. Я должна была жить в ней и быть ею. Никакие слова, никакие идеи не могли заменить ее здесь. Ничто, кроме подлинного, ничто, кроме безусловной любви, здесь вообще не реально. Люди всегда открываются ей, поворачиваются к ней, как цветы к солнцу. Вы не можете имитировать любовь, общаясь с глухой старушкой, которая выжила из ума настолько, что не знает, как пройти в ванную.

Одна интересная особенность работы с существом в старом теле состоит в том, что оно не имеет ни малейшего представления о том, за кого вас принимать. Вы можете стать для старого человека матерью, дочерью, священником, нянюшкой. Но они окунаются в вашу любовь. Они не бывают слишком старыми или слишком больными, чтобы не почувствовать ее. Они устремляются к ней, как мошки к огню. Они знают свет. Чем большая тьма их окружает, тем быстрее они устремляются к свету. Я много работаю с пожилыми. (Недалеко от больницы находится богадельня, прикрепленная к ней.) Для них важнее отказаться от своей обычной роли, чем для людей, которые обычно попадают в больницу.

Итак, если у вас есть какое-то место для меня в вашем Проекте по работе с умирающими, я бы хотела работать в нем и учиться. Могу ухаживать за лежачими больными.


С Божьей любовью,

Марджи Коэниг.






 

Главная | В избранное | Наш E-MAIL | Прислать материал | Нашёл ошибку | Наверх