• ПОЗВОЛЬТЕ УМУ ПАРИТЬ В СЕРДЦЕ
  • ГЛАВА 2

    СПОЛНА РОДИТЬСЯ

    Когда мы думаем о смерти, мы воображаем себя в окружении любящих друзей, в комнате, в которой царит покой и безмятежность, приходящая, когда все дела окончены и говорить больше нечего, когда наши глаза лучатся любовью и великой мудростью, пониманием быстротечности жизни. Мы откидываемся на подушку, испускаем последний вздох, напоминающий непроизвольное восклицание «Ах!», и медленно растворяемся в бесконечном свете.

    Но что, если в тот самый миг, когда вы готовы с восклицанием «Ах!» покинуть тело, ваша супруга или супруг признаются вам в том, что имели любовный роман с вашим лучшим другом или подругой? Или если ваш рассерженный сын ворвется в комнату со словами: «Ну ты ничтожество! Когда ты прекратишь играть в свои жалкие игры?» Захлопнется ли в этот момент, с грохотом каменной двери, ваше сердце, закружится ли ваш ум в смятении и сомнении, нужно ли будет вам говорить что-то в свое оправдание? Или же вы с болью выслушаете это и промолчите?

    Как мы можем умереть целостно, если прожили фрагментарную жизнь? Если мы прожили жизнь преимущественно с заветной идеей о себе, как мы можем умереть, приняв великую тайну в свое широко открытое сердце? Где мы найдем себе прибежище? Где возьмется у нас уверенность в совершенстве этого мгновения, когда мы так часто сторонились того, что нас пугало?

    Чтобы понять, как мы далеки от осознанного умирания, достаточно обратить внимание на то, как несовершенно мы себя чувствуем, как мы боимся жизни. Может показаться, что мы все еще до конца не родились, – такая большая толика нас подавлена и сокрыта в глубине. Так много в нас отложено до лучших времен. Так мало внимания мы уделили изучению того, что в жизни вызывает у нас страх. Так часто наши исследования себя прекращаются ввиду «плохой погоды» – потому что уходить глубже мешали различные обстоятельства, приносившие страдание.

    Мы говорим о целостном умирании, но в то же время видим, что внутри нас пребывает то, что никогда не появлялось при свете дня. Мы видим, как много в нас неосознанного, как много в нас еще не рождено, сколько опасностей таит для нас жизнь. Кажется, мы никогда не касались первооснов бытия. Никогда не чувствовали себя в настоящем уверенно, никогда не стояли в нем на двух ногах. Мы всегда переминаемся с ноги на ногу, ожидаем следующего мгновения.

    Когда мы начинаем изучать свой страх смерти, мы видим в нем страх перед тем, чтобы отпустить мгновение, – страх, с которым мы никак не можем совладать. В нем присутствует боязнь мимолетности, неизвестного и вечно меняющегося следующего мгновения жизни.

    Чтобы сполна родиться, стать целостными, мы должны перестать откладывать жизнь. В той мере, в которой мы откладываем жизнь, мы откладываем смерть. Мы огульно отрицаем смерть, а с нею – и жизнь.

    Внутри нас есть так много того, что мы не желаем переживать. Внутри нас так много страха, вины, гнева, смятения и жалости к себе. Так много сомнений в своих силах, так много неубедительных оправданий. Если принять во внимание странное требование нашего воспитания – поддерживать в уме конфликт одних представлений с другими, – покажется ли удивительным то, что мы так несовершенны? В одно мгновение ум говорит «Бери самый большой кусок», а затем продолжает «На твоем месте я так бы не сделал». Поэтому неудивительно, что все мы сдвинуты, надломлены, стараемся защититься от того внутри себя, что нас пугает. Мы не решаемся поделиться своими сокровенными переживаниями с кем-то другим, даже с собой. Мы больше всего боимся показаться плохими, не любимыми и не достойными любви – только потому, что думаем не так, как все.

    Между тем состояния сознания непредсказуемы; они постоянно приходят и уходят, и некоторые из них мы никогда не хотели бы переживать. Но эти состояния возвращаются, и мы поспешно ищем возможности подавить страх, ощущаем отвращение к себе и опасность своего положения.

    Это постоянное устранение из сферы внимания нежелательных состояний сознания заставляет нас чувствовать страх каждый раз, когда мы оглядываемся на себя и говорим с сожалением: «Это не я; этот страх не может быть мной. Гнев – это не я; отвращение к себе и сознание вины не относятся ко мне». Однако эти чувства преследуют нас. И мы продолжаем спрашивать себя, каковы же мы на самом деле. Как нам открыться тому, что мы отрицаем? Тому, что есть, хотя, по нашему мнению, его не должно быть?

    Мы желаем быть какими-то другими, и это – наш ад, наше сопротивление жизни.

    Приближаясь к концу своей жизни, мы смотрим на свое прошлое и спрашиваем себя, как можно целостно умереть, если мы прожили такую фрагментарную жизнь. Мы спрашиваем себя, кто, за всеми нашими мнениями о себе, на самом деле есть тот, кто умирает.

    Создается впечатление, что мы стали ущербным подобием своего изначального облика. Наш мир напоминает разбитое зеркало, а переживания – многочисленные отражения в осколках этого зеркала. Поэтому вместо единой целостной реальности мы видим несогласованные фрагменты того, что есть, и того, что мы воображаем. Глядя на эту ущербную реальность, мы с досадой обнаруживаем, что отдельные ее аспекты не такие, какими бы мы хотели их видеть. «Я не хочу, чтобы люди видели мое вожделение, ведь оно не должно быть таким сильным, как у меня. Я не должен быть таким. Никто от этого не сходит с ума так, как я». И этот кусочек переживаний также устраняется. Вы замечаете свою жадность и корысть, свои сексуальные фантазии, желание быть лучшим и постоянную обеспокоенность чем-нибудь. И тогда вы начинаете всеми силами избавляться от этих переживаний. Ведь они представляют собой недопустимые аспекты того существа, которым вы себя считаете.

    Но мне кажется, что очень разумно и даже более точно называть это «умом», а не «моим умом».

    Ведь когда вы называете это «мой ум», вы исключаете из него те фрагменты, которые вам не нравятся, и поэтому, взглянув в свое ущербное зеркало, вы не видите в нем практически ничего реального. Оно отражает лишь те качества, которые вы желаете иметь, исключая все остальное, не показывая вас целиком. Мы думаем, что у нас есть то, что мы должны прятать. Однако это мнение ограничивает нас. Вообразите себе, что в течение следующих двадцати четырех часов вам нужно носить шапку, которая делает ваши мысли очевидными для всех, кто находится в окрестности сотни метров вокруг вас. Вообразите себе, что поток ваших мыслей другие слушают, как радио, и каждый человек из вашего окружения может узнать все «ваши» опасения и фантазии, все «ваши» мечты и сомнения. Насколько страшно и неловко вам будет выходить на улицу? Насколько долго вы будете позволять своему страху изолировать вас от других людей? И хотя лишь немногие, должно быть, решатся на то, чтобы принять участие в этом эксперименте, вообразите себе, какое облегчение наступит, когда вы в конце концов поймете, что скрывать ничего больше не нужно. И как удивительно было бы видеть, что умы окружающих тоже заполнены бессмыслицей и фантазиями, опасениями и сомнениями. Сколько времени понадобится рассуждающему разуму на то, чтобы разжать свою «хватку», чтобы постичь иллюзию отделенности и с улыбкой признать, что вы не более помешаны, чем все остальные?

    Чтобы быть целостными, мы не должны ничего отвергать.

    Мы думаем, что у нас есть что терять, и подтверждением этому чувству служит психологическая защита, отделяющая нас от жизни и оставляющая нам фрагментированную реальность, с помощью которой мы пытаемся проявлять естественность. Однако, когда мы отделяем себя от истины, жизнь становится запутанной. И мы удивляемся тому, что человек может целостно жить или умирать, принимая все, что приходит ему на ум. Ведь мы видим, что если мы не желаем сталкиваться с какими-то своими проявлениями, наши сердца закрываются всякий раз, когда эти проявления дают о себе знать.

    Мы удивляемся тому, как человек может открыть сердце, когда переживания неприятны для него, когда он видит свою эгоистичность, страх, сомнение, вину? Если беспокойство является основным состоянием сознания, могу ли я оставаться открытым текущему мгновению? Или же я должен убегать от него? Мы проявляем так мало снисхождения к самим себе. Мы запечатываем свое сердце и чувствуем себя одинокими во враждебном мире. Мы редко отказываемся от своих суждений, чтобы найти в себе место для самих себя. Как мы можем быть столь бессердечными по отношению к тому, кто, как мы чувствуем, страдает у нас в сердце? Если без жалости к самим себе мы полностью примем свои страдания, нам трудно будет удержаться от сострадания и забот о нашем собственном благосостоянии. Сама необходимость постоянного ухода от того, что есть, необходимость быть кем-то другим, превращает нашу жизнь в ад, в постоянное сопротивление. Таким образом, большую часть своей жизни мы проводим в аду.

    В нашем уме возникает гнев, и это сбивает нас с толку. «Если я – духовная личность, я не должен поддаваться гневу. Надо полагать, я на самом деле не так уж духовен. Как бы то ни было, я не должен показывать свой гнев другим». Однако гнев – истина того мгновения, и если мы отвергаем его, если мы притворяемся, что его нет, мы упускаем еще одну уникальную возможность быть свободным, мы теряем еще один аспект понимания себя, какими мы являемся. А все потому, что мы не знаем, что такое наш гнев, хотя мы и переживали его тысячи раз. Мы не знаем также, что такое страх или сомнение – ведь каждый раз, когда они возникают, вместо того чтобы использовать эти ментальные состояния для исследований, мы видим в них опасность, потому что они подрывают наш имидж. Лишь иногда при встрече с опасностью мы продолжаем следовать дальше по тропе, навстречу неизвестному. Однако чаще мы пытаемся свернуть в сторону, направо или налево. Мы стремимся убежать от опасности, перескочив в следующее мгновение, ищем себе укрытие в фальшивой реальности, в раздробленном мире, в котором чувствуем себя как дома. Мы постоянно скрываемся от истины. Нас устрашает широкое пространство исследований, незащищенность перед истиной текущего мгновения, открытость того, что есть. Мы желаем остановить мир, овладеть реальностью и согласовать ее с одним их наших представлений о ней.

    Поэтому каждая попытка управлять собой прибавляет нам страданий. Мы стремимся приукрасить прошлое и защитить будущее от разочарования, которое наступает из-за наших несбывшихся ожиданий. Однако жизнь каждый раз дает нам понять, что она не подвластна нашему контролю. В одно мгновение она одна, в следующее – совсем другая. И истина порой в том, что мы сердимся, боимся или беспокоимся, тогда как в другой раз она может проявиться в желании или в заблуждении. Все это хорошо на своем месте, потому что любое переживание позволяет пойти глубже, выйти за пределы отождествления с каждым конкретным состоянием.

    Но если вы не принимаете эти состояния, они отвлекают вас от настоящего, управляют вашей жизнью вместо того, чтобы открывать вам ее тайны. При этом общение с другими людьми становится молчаливым заговором против истины. Вы притворяетесь, что вы и ваш собеседник прочно стоите на ногах, упорно не признавая, что под вами ничего нет. Такова социальная игра. Ведь считается невежливым признать, что и вы, и ваш собеседник отвернулись от истины своего бытия. Подобным образом считается невежливым быть сердитым или испуганным. Подобным образом мы боимся, что нас будут презирать, когда узнают, о чем мы иногда помышляем, когда узнают, каковы мы на самом деле.

    Гнев дает хороший пример того, как мы скрываем свои переживания от самих себя. Для многих людей гнев – совершенно неприемлемая эмоция, с одной стороны, и очень навязчивый образ действия, с другой. Однако когда гнев подвергают исследованию, он становится медитацией на жизни, а не уходом от нее – в этом случае феномены побега от жизни и сопротивления ей становятся осознанными, и мы понемногу начинаем выходить из укрытия на дневной свет.

    Ум сравнивает себя с Буддой и Иисусом, со святыми и освобожденными существами, о которых мы читали. При этом уму явно недостает равновесия. Он проклинает себя за то, что является таким, хотя и боится войти в пространственную свободу, которая спасет его от рабства. Подобно избитому ребенку, которого уносят от матери, его мучительницы, ум в страдании устремляется к тому, что он оставляет, боясь неизвестного впереди. Для ума даже ад кажется лучше и предпочтительнее неизвестного.

    Мы ругаем себя за то, что у нас на уме, за гнев и сомнение, за страх и отвращение. Именно это осуждение умом самого себя порождает в нас чувство отделенности от себя и от других. Ум постоянно оценивает наше поведение и участие и редко уступает настолько, что мы сливаемся со своими переживаниями, становимся с жизнью одним целым.

    Я встречал нескольких очень светлых людей, но, кажется, я не видел человека, который был бы полностью свободен от гнева. Быть без гнева означает не иметь желаний и стереотипов по поводу того, какой должна быть жизнь. Нет желаний – нет и разочарования. Нет разочарования – нет гнева. Однако это тоже модель, которая, если мы к ней привяжемся, может привести к разочарованию и заблуждению. Если ум не привязывается к жизни, какой бы она ни была, у нас нет страха. Наш гнев представляет собой спонтанный взрыв, который случается, когда действительность начинает противоречить нашим представлениям о ней.

    Наши модели, наши идеи о том, кто мы и каким, как предполагается, является мир, становятся нашей клеткой. Каждое представление превращается в препятствие на пути принятия истины. Каждая идея о вещах ограничивает нашу способность переживать все в реальном виде. Мы не можем выйти за пределы своей идеи о мире и реально прикоснуться к миру. Когда мы уходим от наших моделей и представлений, мы чувствуем угрозу и начинаем защищаться. Столкновение с реальностью, которая не согласуется с нашим имиджем, с нашими ожиданиями, смущает и расстраивает нас. Мы не знаем, кем в действительности являемся, потому что думаем о себе в терминах своих идей и старых моделей. Мир постоянно являет нам истину. Мы же постоянно отворачиваемся от нее. Наши переживания всегда причиняют нам боль.

    Когда мы сталкиваемся с реальностью, которая не удовлетворяет нашему представлению о состоянии вещей, у нас начинается паника. Мы ищем место, чтобы укрыться. Часто я вижу, как люди, умирая, все еще пытаются прятаться. Я подозреваю, что многие умерли, так и не раскрывшись. Такие люди относились к жизни и смерти так, будто это что-то внешнее по отношению к ним. Подобно этому, они связывают гнев, страх и другие эмоции с окружающим миром, предполагая, что все неприятности приходят к ним извне, а сами они становятся жертвами своих чувств и мыслей, а не пространством, в котором имеют место эти проявления ума. Ценой потери реальности мы покупаем безопасность пребывания в клетке. И неважно, насколько она тесная. И неважно, сколько страданий нам причиняет отрыв от жизни.

    Наш страх смерти прямо пропорционален страху жизни. Думая об умирании, мы представляем себе потерю того, что называется «мной». Мы желаем всеми силами защитить свою личность, хотя, за вычетом постоянно меняющейся идеи, у нас почти нет доказательств реальности «я». Мы боимся, что в смерти потеряем свое «я», способность быть «собой». И мы замечаем, что чем сильнее наше представление о «я», тем глубже наше отмежевание от жизни и тем сильнее страх смерти. Чем больше мы пытаемся защищать это представление, тем меньше мы переживаем то, что лежит за его пределами. Чем больше сил мы вкладываем в защиту своего «я», тем больше у нас того, что мы боимся потерять, и тем меньше мы открыты для глубинного восприятия того, что умирает, и того, что реально существует. Чем больше мы скрываемся, выжидаем, откладываем жизнь, тем больше мы боимся смерти.

    Защищая свое драгоценное «я», мы отталкиваем от себя жизнь и удивляемся ее бессмысленности.

    Мы не можем быть свободными, пока у нас есть что терять. Если мы считаем проявления ума враждебными, мы пугаемся, думая, что у нас в уме действительно не все в порядке. И мы не видим, что здесь нет ничего особенного – что наш ум просто-напросто обусловлен прошлым. Мы не видим, что все эти пугающие нас состояния сознания могут быть переработаны с тем, чтобы превратиться в удобрения, стать катализаторами дальнейшего роста. Это означает, что мы сможем позволить этим материалам разложиться и стать удобрением для нашего дальнейшего роста только тогда, когда найдем в своем сердце место для самих себя. Мы должны развить в себе сострадание, позволяющее мгновению быть таким, каково оно есть, мы должны увидеть его в чистом свете осознания, ни на мгновение не откладывая истину.

    Фактически, мы часто относимся к себе как к разрезной картинке, в которой недостает многих частей. С недоумением мы смотрим на очень искаженный и неправильный образ себя, который построили сами. Мы смотрим на этот образ себя и замечаем только его фрагменты, только поверхностные разделения и частности. Мы удивляемся: «Кто же на самом деле этот я?» Сосредоточиваясь на нашей фрагментарности и отождествляя себя с ней, мы начинаем бояться самих себя. Но когда мы позволяем себе проникнуть глубже, работаем над тем, чтобы осознать это все, отпустить свою ущербность и подавленность, тогда части больше не скрывают от нас вида всей картины. Это напоминает погружение в спокойные морские глубины, когда на поверхности моря разыгрался шторм.

    Проникая в безмятежность, царящую под поверхностью, мы обнаруживаем, что чувство вины, гнев и весь ассортимент ментальных феноменов не столь страшны, чтобы их бояться. Мы воображаем, что все подавленное нами представляет собой наше подлинное лицо. Однако начиная признавать эти качества, мы привносим в них осознание, открываемся им, понимаем их связь с условиями, в которых находимся мы и другие люди, – все это дает нам возможность пойти глубже, к тому, что лежит в основе этой на первый взгляд подлинной реальности. Пока мы отталкиваем от себя какую-то часть нас самих, мы не можем пойти глубже. «Самопознание – это одно расстройство», – сказал однажды один мой испуганный приятель. А тибетский учитель так выразился о прохождении уровня подавленных переживаний: «Здесь одна неприятность следует за другой». Большинство людей боятся столкнуться со всем тем, что они подавили, потому что думают, что это худшая часть их самих. Они опасаются запретных проявлений своего естества, которые были задвинуты ими за порог осознания для того, чтобы защитить свой имидж.

    Но мы видим, что мы не должны подавлять ничего. Ведь подавляя, мы исключаем из сознания то, что нам кажется неприемлемым. В ходе подавления мы порабощаем себя. Мы снова и снова откладываем начало полноценной жизни. Ничто не выйдет из юдоли мрака, пока не будет вынесено на свет осознания. Подавление устраняет из сознания нежелательные проявления, делает их недостижимыми. При этом все, что мотивировало наше поведение, по-прежнему присутствует, однако мы не имеем к нему доступа, потому что оно оказывается за порогом осознания. Поэтому каждая эмоция должна быть в свое время признана, ей нужно позволить существовать без осуждения и страха в чистом восприятии, где мы можем видеть ее в подлинном виде – как мимолетное безличностное состояние сознания. Мы воображаем, что пойманы в безвыходной ситуации, что жизнь – это наказание, а не дар.

    Каждый раз, когда мы отождествляем гнев со своим «я» или думаем, что сомнение и вина – наши нежелательные проявления, мы подавляем эти состояния сознания и не можем пойти глубже. Как только вы называете что-либо собой, вы останавливаетесь на этом. Это ваша глубина проникновения. Это этаж, на котором вы выходите из лифта. Но если вы остаетесь открытыми гневу, просто позволяя ему быть, вы уходите глубже. Вы начинаете чувствовать пространство, из которого эти феномены возникают и в которое они затем возвращаются. Когда вы начинаете чувствовать пространство, в котором витает гнев, вы перестаете отождествлять себя с ним. Вы наблюдаете за ним, но не теряетесь в нем.

    Мы прекращаем думать об этих состояниях сознания как о «себе» и начинаем открываться целостности, в которой происходят эти события, – открываться неосуждающему, несудящему, исключительно сострадательному пространству, к которому мы имеем доступ в сердце и которое не привязывается и не отрицает ни одного проявления сознания. Это пространство составляет суть самого сознания. Оно не называет себя Сюзан, Фред, Ондри или Стивен. Оно просто есть. Это пространство чистого бытия. Это основание того, что мы имеем в виду, когда говорим «Я есть». Это осознание, которое мы по ошибке называем «я».

    Мы так привыкли к тому, чтобы смотреть на себя со стороны, что забыли спросить, кто смотрит.

    Мы осознаем свою естественную пространственность так редко, что начали верить, что зависимы от проявлений своего сознания. Когда в нашем уме возникает путаница, мы отождествляемся со своим ущербным представлением о себе. Мы теряем свою естественную пространственность. Рассуждая о смерти, мы думаем о потере самих себя. Мы думаем, что после смерти не сможем больше быть тем или иным надуманным образом себя. Но, присматриваясь к себе, мы замечаем, что всякий раз, когда мы говорим «Я есть это» или «Я есть то», в какой-то мере нами движет иллюзия. Когда «Я есть» чистого бытия привязывается к одному или другому аспекту мира, появляется чувство искусственности, незавершенности и искажения истины. Когда мы говорим «Я счастлив» или «Мне грустно», «Я красив» или «Я справедлив», мы видим, что то, к чему мы привязываем это «Я есть», постоянно меняется; что в одно мгновение мы можем быть счастливы, в следующее – горды, в следующее – рассуждать о своей гордыне, затем – смутиться, затем – снова, вспомнив о себе, вернуться к своему «Я есть» из чистого бытия.

    «Я есть это» и «Я есть то» – в этих высказываниях есть что-то неискреннее. Поскольку в этой изменчивой вселенной нет ничего, что я бы мог достаточно долго считать собой, во мне нет ни одного проявления, которое я бы мог по праву назвать собой. Фактически, большую часть времени мы притворяемся кем-то просто потому, что мы привыкли притворяться. Мы замечаем, что, когда мы просто говорим «Я есть», присутствует только пространство, только бытие. Мы чувствуем, что это «я» не указывает на что-то отдельное, внешнее по отношению к нам, на наше тело или ум. Речь идет о чувстве присутствия, о бытии. Когда вы говорите «Я есть» и когда я говорю «Я есть», мы имеем в виду одно бытие. Мы указываем на одно и то же. Подлинное «я» всех людей едино. Оно становится отдельным и воинственным, только когда мы ассоциируем его с этим или тем. Когда вы говорите «Я есть это», универсальность бытия оказывается потерянной. Когда вы говорите «Я есть эта радость, этот страх, этот ум или это тело», истина рассыпается на кусочки, как вдребезги разбитое зеркало. Единое уступает место множественности.

    Мы постоянно пытаемся стать кем-то или чем-то. «Я есть это» дает нам понять, что я не есть то. Однако, если в вашем уме есть зависть, страх или вина, как вам включить эти качества в свой имидж? И можете ли вы не держаться за это воображаемое «я» настолько долго, чтобы открыться содержимому мгновения, каким бы оно ни было? Как можно открыться и выйти за пределы того, что грек Зорба назвал «великой катастрофой»? Ведь если вы от чего-то скрываетесь, встреча с ним оборачивается для вас катастрофой. Что нужно делать, чтобы, когда приходит ревность или зависть, не закрыть своего сердца, а начать исследовать глубины сознания и увидеть, насколько изолирующими могут быть эти тяжелые эмоции и как быстро они возвращают нас к представлению о «я»? Как редко мы выходим за пределы эмоций, как редко мы понимаем, что их не нужно ни проявлять, ни выражать, как редко мы чувствуем себя пространственностью самого бытия.

    Как, видя навязчивую реакцию ума на его собственные проявления, мы можем не чувствовать участия к существу, которое ежеминутно преследуют различные страдания? Мы не даем себе проявить сострадание. Мы обращаемся с собой так, как никогда не стали бы поступать с другими. Мы считаем, что с собой можно делать что угодно, потому что утратили чувство, какими мы должны быть. Мы забыли, что в нас тоже есть зерно истины.

    Забвение этого причиняет нам великие страдания. Когда мы говорим о своем горе, мы, в основном, имеем в виду именно это. Потерю контакта со своей подлинной природой. Мы настолько подавлены, так много аспектов нас были признаны неприемлемыми и пугающими, что когда эти качества проявляются, мы подминаем их под себя, но все же сохраняем ощущение, что это хитросплетение страстей является «нашим тайным обликом». Поскольку нежелательные состояния сознания очень плохо согласуются с нашими представлениями, они становятся новыми прутьями в решетке нашей клетки. После каждого подавления наша клетка становится все теснее.

    Мы развиваем неведение, когда не позволяем осознанию соприкоснуться с тем, что лежит в глубине нашей «индустриальной свалки».

    Мы боимся, что там окажется наша «подлинная природа», потому что не видим, как гнев, страх и ревность удаляют нас от живой истины. Но не верьте тому, что говорю вам я, что говорит вам Кришнамурти, Будда или Иисус. Откройте это сами. Ведь вы сами есть истина. И никто не может открыть вам истины, кроме вас самих. Будда оставил светильник на пути, Иисус, Кришна и Рэнд Мак-Нэлли оставили светильники на пути. И все же идти по пути вы должны сами. Помнится, одна моя знакомая пришла к мастеру дзэн, чтобы узнать, как ей освободиться от поверхностных иллюзий отдельности и страха.

    – Я пришла изучать путь, – сказала она. Мастер дзэн после небольшой паузы указал на нее пальцем и с беззлобной яростью воскликнул:

    – Ты и есть путь!

    Когда вы начинаете понимать, что вы – путь, что вся ваша жизнь – это всего лишь последовательность состояний сознания, тогда каждое переживание даст вам шанс освободиться из тюрьмы. Тогда вы начнете видеть, что жизнь дает возможность для целостности, для открытия себя истине. Вы начинаете исследовать вопросы: «Что отделяет меня от этой основополагающей пространственности бытия? Кто же я такой на самом деле?»

    В Таиланде есть учитель медитации по имени Ачаан Чаа, который в молодые годы стал монахом, потому что ему больше всего хотелось понять, кто сидит здесь, кто существует. Он стремился понять, как он выразился, «всего лишь это» – всего лишь это одно нарождающееся мгновение. После нескольких лет практики до него дошел слух об учителе медитации на севере Таиланда, который славился тем, что никогда не сердился. Свобода от гнева – великое достижение, ведь подумайте, что это значит. Это значит, что ум ни к чему не привязан. Это значит, что существо осознало свою природу в такой мере, что видит свой ум, свое естество без единого объекта, даже без гнева. Это существо не отождествляется с тем, что отлично от истины.

    Когда Чаа услышал о великом учителе, он покинул свой монастырь и отправился к нему, чтобы попросить разрешения стать его учеником. Он провел полтора года с этим учителем, и за все это время учитель ни разу не вышел из себя. Это было очень впечатляюще. Затем однажды случилось так, что Чаа с учителем были на кухне, которая имела форму буквы «Г», причем учитель не знал, что Чаа тоже находится рядом. Чаа увидел, как на кухню зашла собака и запрыгнула на стол, чтобы схватить себе лакомый кусок. Учитель медитации посмотрел направо и налево и, убедившись, что никто за ним не наблюдает, пнул собаку ногой. Ачаан Чаа постиг учение! Вообразите себе, сколько усилий нужно прилагать и каким лживым нужно быть, чтобы создавать видимость, что каких-то проявлений ума в нем нет! Однако все мы проделываем то же самое с собой, притворяясь кем-то другим, будучи рожденными не до конца, живя лишь отчасти, задаваясь вопросом о том, почему жизнь такая тяжелая.

    Чтобы быть целостным, жить полной жизнью, умереть полной смертью, мы не должны ничего отрицать. Мне рассказывали, что у американских индейцев есть традиция, которую называют «пожиранием нечистот»: в праздничный день – например, в день солнцестояния – шаман, мудрец племени, уединялся с каждым человеком и говорил ему что-то типа: «Подумайте о чем-нибудь или почувствуйте что-нибудь такое, что вы бы не хотели, чтобы знал кто-нибудь другой. Это может быть какая-то фантазия, какое-то непозволительное или отвратительное чувство, которое, как вам кажется, должно быть подавлено и сокрыто от других». При этом обычный человек, как правило, становился настолько испуганным, что едва ли мог позволить себе припомнить нечто подобное, ведь он больше всего боится, что его мысль прочтут и огласят во всеуслышание. Тут шаман обращал внимание человека на то, как он боится раскрыться перед другими, быть ранимым, приблизиться к целостности. Через некоторое время шаман говорил ему: «А теперь расскажи мне эту мысль». И тогда человек рассказывал, что это за мысль или образ, и они вместе обсуждали его. Тьма, в которой он находился до этого, уступала место свету доверия и сострадания. Так человек видел, как мало он нуждается в защите, как много места в сердце для самых нежелательных проявлений ума. Как сказал один учитель: «Ум создает пропасть; сердце преодолевает ее».

    Теперь можно выполнить следующее упражнение и понаблюдать за действиями ума и раскрытием сердца.

    ПОЗВОЛЬТЕ УМУ ПАРИТЬ В СЕРДЦЕ

    Пусть в вашем сознании возникнет какая-нибудь недопустимая мысль. Та мысль, которую, как вам кажется, никто не должен знать.

    Пусть она будет там.

    Но пусть она будет вместе с состраданием.

    Чувствуйте, как ум напрягается в присутствии этой мысли, как он желает вытолкнуть ее из себя. Проследите, как ум боится сам себя. Почувствуйте фактуру своего страха. Наблюдайте за своей жизнью перед зеркалом.

    Возьмите теперь эту мысль и, вместо того чтобы окружать ее отрицанием и напряжением, позвольте ей свободно парить в сознании. Позвольте ей просто быть в нем.

    Переживайте эту мысль как ощущение в сознании.

    Чувствуйте ее плотность, ее острые края.

    Теперь позвольте этой мысли погрузиться в сердце. Позвольте этому ощущению опуститься через шею в тело. Позвольте ему войти в пространство сердца в центре груди. Пусть ваша мысль просто мыслится там – в пространстве, в котором нет места для рассуждений.

    Это может быть мысль о мастурбации, гомосексуализме, насилии, страхе или нечестности. Какая бы мысль ни казалась вам всецело неприемлемой в сознании, позвольте ей медленно погрузиться в необычайную открытость сердца, где ее встречает тепло и терпение.

    Естественное пространство сердца не исключает ничего. Оно переживает каждую мысль сострадательно, как одно из многочисленных движений сознания, как еще одно чувство.

    Переживите это сейчас. Пусть ваше переживание парит в мягком сострадании. Убедитесь в том, что страх похож на тюрьму в уме. Выйдите из нее в тепло и любовь своей подлинной природы.

    Чего там бояться? Зачем заключать себя в эту защитную тюрьму?


    * * *

    Мы думаем, что являемся своими мыслями. Мы называем свои мысли «собой». Отпуская свои мысли, мы выходим за свои пределы, за пределы того, что мы, как нам кажется, представляем собой. За пределами беспокойного движения ума находится безмятежность бытия, безмятежность, не имеющая имени, звания, не нуждающаяся в защите. Это естественное сознание.

    Сосредоточивая внимание на ощущениях сердечного центра, мы замечаем каждое проявление умственного напряжения, каждый мгновенный застой, который мы принимаем за наличие «себя». Умственное напряжение, мысли и чувства – все это напоминает тень, падающую на сердце. Каждый раз, когда ум фокусирует на себе наше внимание, он напоминает нам о необходимости легко отпустить то, что ослабляет нашу связь с нашей глубинной природой. Затем каждое состояние сознания, казавшееся до этого угрожающим и принимаемое нами за врага, становится нашим союзником. Каждое движение сердца напоминает нам о необходимости перейти на более глубокий уровень бытия. Тогда ум становится наполненным самим собой, а его плотность – столь очевидной, что он заставляет нас открыться навстречу этой свободе, которая светится в сердце. Тогда, чем тяжелее эмоция, чем она более эгоистичная и волнующая, тем более это состояние становится для нас уроком, который учит нас, что мы не являемся этим болезненным сгустком (болезненным, потому что мы боимся его и сопротивляемся ему, сгустком, потому что это состояние препятствует свободному течению феноменов), что мы, скорее, напоминаем свет, сияющий внутри. Даже тончайший лист фольги, если его держать перед глазами, заслонит от вас свет и тепло огромного солнца.

    В суфийской традиции есть изречение: «Преодолевай любую горечь на своем пути, потому что ты еще не можешь вынести великого страдания окружающего мира. Подобно матери мира, которая носит страдание в своем сердце, каждый из нас является частью ее сердца и поэтому наделен в какой-то мере космическим страданием. Вы причастны к тотальности этого страдания. Вы призваны встретить это страдание с радостью, а не с жалостью к себе. Вот секрет этого: предложите свое сердце в качестве сосуда, в котором космическое страдание преобразится в радость».

    Мы подавили такую большую часть своей жизни, мы держим ее так глубоко внутри себя, что когда мы начинаем отпускать, мы замечаем, как сильно наши ожидания, представления и предубеждения ограничивают наши переживания. Когда самозащита ума становится неэффективной, мы начинаем видеть, что все подавленное нами снова возвращается в сознание. Все старые зацепки снова появляются в сознании. Однако наше отношение к ним изменилось. Мы не пытаемся больше сделать из этого вечно меняющегося потока переживаний «что-то стоящее». Вместо этого мы пытаемся исследовать истину. В ходе этого исследования ни одно состояние сознания нельзя предпочесть другим. Важна здесь только ясность видения. Значение имеет не то, что мы видим, а то, насколько ясно мы это видим. Затем мы доходим до исследования того, что есть истина, кто я на самом деле, что я называю своим «я», кто умирает. Являюсь ли я этими мыслями? Являюсь ли я этим умом? Являюсь ли я этим телом?

    Чем больше мы позволяем своему уму существовать в ясности и сострадании, тем меньше у нас стремления называть каждое мимолетное мгновение «собой». Тем меньше мы теряем себя в отождествлении с поверхностными «Я есть это или то». Тем больше мы переживаем сознание как таковое, не вовлекаясь в его проявления и не привязываясь отчаянно к его радостям. Мы переживаем всего лишь пространственную безмятежность бытия, не нуждаясь в том, чтобы определять, кто переживает бытие, или, точнее, что есть это бытие. Хотя ум может изобрести десятки определений и разграничении, само переживание бесконечно. При этом мы видим, что маленький ум плавает в этой безбрежности.

    В один прекрасный день наступает мгновение, когда вы выходите из себя, но тут же осознаете и принимаете свой гнев. Тогда вы открываетесь гневу для исследования: «Что значит быть сердитым? Что чувствует при этом тело? Что делает при этом ум?» Снова сев в кресло и закрыв глаза, мы начинаем двигаться в сторону того, что закрывает сердце, вместо того чтобы удаляться от него и позволять ему механически препятствовать нашему более полному переживанию настоящего. Изучая гнев, страх, сомнение или сознание своей вины, мы начинаем видеть безличностность того, что раньше нам казалось несомненным «я». Мы видим, что в уме есть еще один ум. Гнев, страх и угрызения совести – все эти состояния обладают собственной личностью, собственной энергией. И мы замечаем, что не «я» желает причинить вред другим, а состояние сознания, именуемое злостью, по своей природе агрессивно и поэтому нередко желает унизить и даже уничтожить свой объект. Затаив дыхание, мы следим за выдуманными разговорами и дискуссиями в уме, за поединками теней, с которыми раньше мы отождествлялись. Так мы начинаем понемногу избавляться от страданий.

    Постепенно мы перестаем привязываться к состояниям сознания, которые заслоняют от нас мудрость сердца. В отношениях между людьми снова появляются любовь и доверие. Все, что раньше вынуждало нас замыкаться в уме, – наши сомнения, опасения и претензии, которые, словно сторожевые псы, предупреждали нас об опасности, – становится для нас напоминанием о невыносимости жизни без любви, способствует открытию себя жизни, а не удалению от нее. Мы видим, как наш страх перед неконтролируемыми проявлениями ума и отождествление себя с ними делает нашу жизнь мелочной. Мы начинаем понемногу отпускать все, что возникает в сознании. Мы просто прекращаем рассуждать и позволяем уму быть открытым, начинаем видеть нескончаемый процесс возникновения и растворения ума. Признавая непостоянство каждой своей мысли, каждого своего чувства, каждого мгновения жизни, мы приходим к видению, что нет ничего, к чему можно было бы привязаться и чтобы счастье при этом никогда не кончалось. Нет места, куда бы мы могли стать и сказать: «Вот кто я такой». Все вокруг – постоянно меняющееся течение, в котором в каждое мгновение рождается и умирает тот, кем мы себя считаем. Все, что мы могли бы назвать бытием, кажется мимолетным и по своей сути лишенным неизменных качеств. В нем нет личности, в нем есть один только развивающийся процесс. Тот, кем мы себя считаем, представляет собой всего лишь облако в небе. А осознание, которое озаряет этот процесс, видится просто как свет. Мы понемногу отходим от отождествления с умом как с «я» и становимся чистым светом осознания, неизреченностью бытия.

    Тело умирает, а ум постоянно меняется. Однако каким-то непонятным образом за всем этим ощущается присутствие того, что называют бессмертием, вечностью, таковым, каково оно есть.

    Сполна родиться означает прикоснуться к этому бессмертию. Пережить, хотя бы на мгновение, пространственность, которая простирается за пределами рождения и смерти. Войти в таинственный и парадоксальный мир без оружия, а только с любовью и осознанием.






     

    Главная | В избранное | Наш E-MAIL | Прислать материал | Нашёл ошибку | Наверх