VII

Приятное время года

Мила мне лета славная пора,

Мила земля под ясными лучами,

Мил птичий свист меж пышными ветвями

И мил узор цветочного ковра;

Милы мне встречи дружеских кружков,

Милы беседы и уютный кров, —

Милей всего, что скоро буду там,

Где милой Донне снова честь воздам[11].

(Пейре Видаль)

Дальнейшие события полностью доказали правоту Раймунда де Пуатье. Крестовый поход, направленный против Дамаска, отношения с которым с самого зарождения латинских королевств всегда были сердечными, и бездарное командование привели к жалкому поражению, последствия которого оказались для Иерусалимского королевства весьма ощутимыми и тягостными: франки и германцы, заставлявшие турок трепетать, ушли, так ничего и не сделав. Император Конрад 8 сентября вышел в море. Что касается французского короля, то он задержался до Пасхи 1149 г. Не желая признавать свое поражение, он пытался строить новые планы: вместо того, чтобы опереться на византийцев, которые гнусным образом его обманули (вместо того, чтобы предоставить ему обещанные суда, они буквально предали в руки турок остатки находившейся в Малой Азии армии крестоносцев), пробовал вступить в союз с врагом Раймунда де Пуатье — Рожером Сицилийским. Возможно, он просто-напросто старался оттянуть свое возвращение в Европу, где его ждало двойное унижение: в качестве короля, поскольку его поход провалился, и в качестве супруга, поскольку его брак также оказался неудачным.

Они с Алиенорой поплыли на разных судах сицилийской эскадры. Обратный путь оказался неспокойным. Сицилийский король в то время вел войну с византийским императором, и с наступлением весны возобновились бои на море. На широте мыса Малея, у берегов Пелопоннеса, поблизости от Монемва-сии флот натолкнулся на византийские суда. Во время боя тот корабль, на котором плыли Алиенора и ее свита, был захвачен греками. Пираты, с неожиданно доставшимися им выгодными для византийского императора заложниками, уже взяли курс на Константинополь, когда сицилийские нормандцы пришли на помощь пленным и освободили их. Между тем, 29 июля судно, на котором плыл Людовик, бросило якорь в порту Калабрии. В течение трех недель король ничего не знал о судьбе своей жены, затем, наконец, ему сообщили, что она жива и здорова и находится в Палермо. Людовик с Алиенорой встретились в Потенце, где нормандский король Сицилии, — тот самый, чьи предложения они не так давно отклонили, — принял их с величайшими почестями. Скорее всего именно там они узнали о смерти Раймунда де Пуатье: 29 июня он пал в бою против Нурэддина, и победитель послал багдадскому калифу его прекрасную белокурую голову.

Усталость и волнения (а может быть, и горе) на некоторое время лишили Алиенору той беспредельной выносливости, которой она отличалась до тех пор. Она заболела и, оберегая ее, обратный путь разбили на короткие переходы, с долгой остановкой в знаменитом бенедиктинском монастыре Монте-Кассино.

Папа Евгений III был в курсе злоключений, выпавших на долю армии крестоносцев, и знал о том, что королевская чета прибыла в Италию. Разумеется, знал обо всем и Сугерий, к которому периодически являлись гонцы с письмами от короля. В ответных письмах он посылал Людовику множество мудрых советов: при нынешних обстоятельствах королю не следует принимать никаких решений, пусть он прежде всего вернется в свое королевство, где его присутствие делается все более необходимым; разногласия между ним и его супругой могут оказаться всего лишь следствием усталости и перенесенных опасностей. И настоятель Сен-Дени поспешил обратиться к папе и сообщить ему о том, через какие испытания пришлось в то время пройти королевской чете.

Евгений III, несмотря на суровый вид, был добрым и чувствительным человеком, он сам благословил молодых супругов перед тем, как они отправились в этот поход, полный опасностей, тягот и разочарований. Разволновавшись при мысли о том, сколько испытаний выпало им на долю за эти два года, он пригласил Людовика и Алиенору в свою резиденцию в Тускуле: он не мог в то время жить в Риме, охваченном мятежом, который поднял захвативший город известный бунтарь Арнольд Брешианский.

Король и королева Франции добрались туда только к середине октября. Встретили их как нельзя лучше. У папы с каждым из них состоялась долгая беседа: он всей душой стремился к тому, чтобы воссоединить молодую чету, помочь ей вернуться к той совместной жизни, которую они обязались вести на благо своих народов, выслушивал их взаимные жалобы, старался успокоить и помирить их. Что касается этой истории с родством, папа уверил, что беспокоиться не о чем — Церкви известны подобные случаи, и она вполне допускает их брак.

Людовик испытал от этого явное облегчение: его чувствительную совесть, вне всякого сомнения, смущала эта вполне реально существовавшая проблема родства — прабабка Алиеноры, Одеарда Бургундская, была внучкой Роберта Благочестивого, его предка. По гражданским законам это было родством девятой степени, но, если считать по каноническим нормам, они состояли в четвертой или пятой степени родства, что влекло за собой недействительность брака. А он по-прежнему, несмотря на обиду, которую затаил после антиохийских событий, был влюблен в Алиенору.

К концу этой встречи супруги, казалось, помирились. Папа проводил их в спальню, которую велел для них приготовить: это было роскошная комната, затянутая шелком, — ему известны были вкусы Алиеноры, — с одной-единственной кроватью. Супруги провели в Тускуле несколько дней, после чего уехали, осыпанные подарками и добрыми словами понтифика. «Когда они прощались, — рассказывает летописец Иоанн Солсберийский, — этот человек, несмотря на всю свою суровость, не мог сдержать слез. Перед отъездом он благословил их самих и все французское королевство».

* * *

К дню святого Мартина (11 ноября) Людовик и Алиенора вернулись на берега Сены, и в следующем, 1150 г. — весомое доказательство примирения королевской четы — у них родился второй ребенок. Но не наследник престола, появления которого они оба так желали: как и в первый раз, это была девочка, ее назвали Алисой.

Для Алиеноры началась безрадостная полоса жизни: Сена после Оронта; вместо лимонных садов — берег, усыпанный опавшими листьями, которые уже начали гнить под моросящим ноябрьским дождем; вместо дворцов, уступами расположившихся на берегах Золотого Рога, — старая добрая резиденция французских королей посреди маленького островка Сите. Вокруг нее сгущалась атмосфера недовольства, которую она постоянно чувствовала после разгрома в Кадмоских горах и особенно — после Антиохии; и в утешение — всего лишь неизменно галантный и любезный муж, чье доверие она, похоже, утратила безвозвратно. Еще на обратном пути во Францию он недвусмысленно дал ей понять, что отныне намерен править один. Вскоре после перехода через Альпы он покинул свиту и поспешил в Оксерр. Там его встретил Сугерий, двинувшийся ему навстречу, чтобы сообщить о состоянии дел в государстве. Они вдвоем вернулись в Париж и, чтобы вознаградить верного советника за его преданность, Людовик велел провозгласить во всех своих владениях, что Сугерий заслужил титул «отца родины».

Алиеноре больше не суждено было править; отныне Людовик будет почтительным супругом, исполненным нежности и предупредительности, но непреклонным королем. Но ведь именно супруг перестал к этому времени нравиться Алиеноре — если она вообще когда-нибудь его любила — и вместе с тем теперь она чувствовала, что способна править, не позволяя себе, как было раньше, руководствоваться при этом своими женскими прихотями. Она поняла, какую опасность таит в себе власть и какую ответственность она за собой влечет. Ее отстранили от совета именно в тот момент, когда она окончательно осознала свою роль и могла бы занять в нем подобающее ей место. Эта полная трудностей и опасностей поездка на Восток, должно быть, осталась в памяти Алиеноры ослепительным видением жизни, какую она могла бы прожить. И почему она отдала свою руку не Мануилу Комнину: она чувствовала, что лучше императрицы сумела бы пленить и удержать этого человека, более всего напоминавшего героя эпической поэмы, и вполне могла бы вести вместе с ним тонкую дипломатическую игру, благодаря которой Византия оставалась Византией несмотря на все старания арабов, турок и латинских королевств. И если бы она хотя бы могла призвать трубадуров, которые завораживали ее в юности, чтобы они сочинили рассказ о ее восточном походе, наподобие тех, какие сочиняли для ее деда.

Но французский двор становился все более и более суровым. Людовик, сразу после своего возвращения, совершил искупительное паломничество в тот самый город Витри, который теперь назывался Витри-Сожженный; он собственными руками посадил рядом с заново отстроенным городком привезенные из Святой Земли кедры, потомки которых и сегодня еще удивляют нас на фоне пейзажа Шампани. Он делил свои дни между исполнением религиозного долга и многочисленными трудами феодальной жизни: управлял своими владениями, вершил правосудие, а иногда делал достаточно неопределенные вооруженные вылазки, к которым Алиенора особого интереса не проявляла. До чего убогими казались ей споры из-за жалких клочков земли после неудачи великолепного похода на Восток!

Тем не менее, она и представить себе не могла, какой интерес вскоре станут вызывать у нее эти споры. Людовик поссорился с одним из наиболее могущественных своих вассалов, Жоффруа Красивым, графом Анжуйским. В августе 1150 г. дело приняло серьезный оборот, и король начал собирать войска на берегах Сены, между Мантом и Меланом. Любому, кто недостаточно хорошо разбирался в делах королевства, могло показаться странным, что ссора с графом Анжуйским влекла за собой нападение королевской армии на Нормандию. На самом же деле это означало, что король задумал крупную операцию против своего вассала и намеревался помешать осуществлению замыслов, которые тот лелеял. Жоффруа Красивый, — его прозвали Плантагенетом из-за веточки дрока, которой тот украшал капюшон, отправляясь на охоту, — был женат на дочери английского короля Генриха Боклерка, Матильде, которую продолжали называть императрицей, поскольку в первом браке она была супругой германского императора Генриха V. Эта незаурядная и наделенная безграничной энергией женщина, которая была на пятнадцать лет его старше, принесла ему в приданое притязания на наследство своего отца, короля Англии и герцога Нормандии. У английского короля не было других потомков, кроме нее, но, тем не менее, нашелся человек, который принялся оспаривать ее право наследования: Стефан, граф де Блуа, который по своей матери Адели также был внуком Вильгельма Завоевателя. Стефан даже опередил Матильду в этой погоне за английской короной и сумел захватить власть. Он жил в Англии, где некоторые из баронов приняли его сторону, другие же поддерживали Матильду; из-за этого соперничества страна находилась в состоянии непрекращавшейся гражданской войны, все больше и больше погрязала в анархии, а борьба тем временем переместилась на континент. В 1150 г. Жоффруа торжественно передал герцогскую власть в Нормандии своему старшему сыну Генриху, которому в то время было семнадцать лет. Направив свои войска в Мант, король Франции, до сих пор занимавший между двумя своими могущественными вассалами положение арбитра, тем самым показал, что принимает сторону Стефана де Блуа. Он тем более считал себя вправе это сделать, что Генрих, ставший нормандским герцогом, казалось, вовсе не спешил принести оммаж королю Франции и признать его своим сюзереном.

И все же до военных действий было еще далеко. Сугерий, несмотря на свой преклонный возраст, не щадил сил ради того, чтобы не допустить войны и найти пути к примирению. Но этому неутомимому борцу за мир жить оставалось недолго. 13 января 1151 г. он скончался, к величайшему горю всего французского народа. В еще недостроенной церкви аббатства собралась огромная толпа: здесь отпевали человека, которого его удивительная судьба вознесла к вершинам власти в королевстве и который использовал всю свою энергию и всю свою изобретательность на то, чтобы поддерживать в нем мир и порядок, в то время как вокруг каждый старался ухватить кусок побольше для себя одного. Совсем еще свежие своды Сен-Дени, уходившие ввысь над его гробом, казались воплощением тех видений славы, о которых возвещал хор монахов, нараспев повторявших антифоны заупокойной службы: «Я верю, что он жив, мой Искупитель, и встану в последний день и во плоти узрю Бога, Спасителя моего…»

Узы, которыми были связаны, благодаря непреклонной воле Сугерия, Людовик и Алиенора, распались, едва тот испустил последний вздох. Для того, чтобы полностью принять создавшуюся ситуацию, Алиеноре потребовалось бы призвать на помощь смирение, которое было ей вовсе не свойственно. И, несоменно, Людовик, со своей стороны, в конце концов устал от этой превосходившей его женщины.

Тем временем военные действия в Нормандии возобновились. К прежним проблемам прибавились новые личные обиды короля, недовольного своим анжуйским вассалом Это был настоящий клубок противоречий, нитки в котором еще сильнее запутывались из-за сложной игры феодальными союзами. Жоффруа Красивый по неясной причине поссорился с Жиро Берле, королевским сенешалем в Пуату. В течение трех месяцев тот дразнил его, укрывшись за крепкими стенами своего замка в Монтрей-Белле. В один прекрасный день Жоффруа это надоело: с помощью кипящего масла и раскаленных стрел ему удалось поджечь донжон. В результате вспыхнул такой пожар, что вскоре сам Жиро, его семья и весь его гарнизон посыпались наружу из всех дверей, словно змеи из пещеры! Жиро был взят в плен. Король Франции, горя мщением, напал на крепость Арк в Нормандии и быстро завладел ею. Немедленно после этого сын Стефана де Блуа, Евстахий, поспешил пересечь море и оказать королю Франции небескорыстную помощь в борьбе с его соперником, Генрихом Нормандским. До каких пор они собирались воевать? Сугерия, который мог бы выслушать обе стороны и постараться помирить враждующих, уже не было на свете.

Вот тогда над схваткой раздался мощный голос Бернарда Клервоского. Он призывал короля и его баронов заключить мир, и предлагал свое посредничество в качестве третейского судьи.

События, которые разыгрывались в тот год при французском дворе, повергли современников в недоумение. Все началось с драматического эпизода: толпа, собравшаяся в большом дворце Сите, как бывало везде, где появлялся Бернард Клерво-ский, увидела, как вошли сначала святой аббат, которого с величайшими почестями и уважением встретил король Франции, а затем — Плантагенет, Жоффруа Красивый, со своим сыном, юным герцогом Нормандским. Жоффруа вполне заслужил свое прозвище, если верить рифмованной хронике того времени:


Великий рыцарь, сильный и красивый
И благочестивый и мудрый и воинственный:
Храбрее, чем он, не найти.

Он был в расцвете лет — в то время ему было тридцать девять — и он уже доказал свою доблесть и мужество на Востоке, сопровождая сюзерена в крестовом походе. Но его называли жестоким и властным человеком, говорили, будто он подвержен тем «припадкам меланхолии», какие вообще считались свойственными анжуйцам. Бароны (среди них был и Рауль де Вермандуа), собравшиеся на эту торжественную ассмаблею, увидели явственное доказательство этого. Жоффруа привел с собой Жиро Берле, закованного в цепи, словно преступника: это означало бросить вызов королю и Церкви одновременно, поскольку он был отлучен за то, что поднял руку на представителя короля, пока тот находился в крестовом походе. В самом деле, распря с Жиро началась еще до того, как король вернулся во Францию.

Бернард Клервоский заговорил: он предложил Жоффруа снять с него отлучение от церкви, если он согласится освободить Жиро. Жоффруа ответил на это словами, поразившими собравшихся своей кощунственностью:

— Я отказываюсь освободить своего пленника, а если держать человека в плену считается грехом, то я не желаю, чтобы мне этот грех отпускали!

— Берегитесь, граф Анжуйский, — сказал Бернард, — какой мерой мерите вы, такой и вас будут мерить.

Но граф, не слушая, покинул зал в сопровождении сына, оставив присутствующих в полном недоумении. Жиро Берле подошел к Бернарду Клервоскому за благословением:

— Я жалуюсь не на свою судьбу, я оплакиваю участь моих родных, которые погибнут вместе со мной.

— Не бойся, — ответил ему Бернард. — Будь уверен, что Бог придет вам на помощь, тебе и твоим родным, и произойдет это раньше, чем ты смеешь надеяться.

В следующие дни распространилась странная весть: говорили, будто Жоффруа Анжуйский, не побоявшийся бросить вызов королю и богохульствовать в присутствии Бернарда Клервоского, отпустил Жиро. Больше того, его сын Генрих готов был принести оммаж королю. Ситуация, из которой, казалось, не было выхода, внезапно разрешилась, и никому не пришлось вынимать меч из ножен. В самом деле, несколько дней спустя была торжественно принесена клятва верности. Некоторые видели в этом чудо, произошедшее благодаря вмешательству аббата Бернарда. Другие утверждали, что к такому исходу переговоров была, возможно, причастна королева. Так или иначе, но в Нормандии воцарился мир, а Жоффруа и Генрих Плантагенет вернулись в Анжуйское графство.

На обратном пути произошло еще одно совершенно непредвиденное событие: удушливо жарким летним днем, неподалеку от Шато-дю-Луар, Жоффруа решил искупаться в реке. Вечером у него началась лихорадка, и несколько дней спустя, седьмого сентября, он скончался: никакими средствами спасти его не удалось.

А Людовик и Алиенора в конце осени вместе отправились в Аквитанию с внушительной свитой, состоявшей из прелатов и баронов — как аквитанских, так и французских, поскольку среди них были как Жоффруа де Ранкон и Гуго де Лузиньян, так и Тьерри Галеран и Ги де Гарланд. Некоторые видели в этом признак сближения короля и королевы; другие, более искушенные, только качали головой, утверждая, что в этой поездке королевскую чету в последний раз видят вместе. После смерти Сугерия пропасть между Людовиком и Алиенорой лишь углублялась. На Рождество они вместе собирали двор в Лиможе, затем, на Сретение, в Сен-Жан д'Анжели; почти повсюду в тех владениях и замках, которые были под властью Алиеноры, французов заменяли аквитанцами. Затем супруги отправились в Божанси, где провели последние мгновения совместной жизни. В самом деле, собор под началом архиепископа Сансского признал недействительным их брак, заключенный в Бордо пятнадцать лет тому назад.

Алиенора попрощалась и объявила, что хочет немедленно вернуться в свои личные владения, которые по обычаю были ей возвращены. И немедленно, в сопровождении нескольких приближенных, отправилась в Пуатье.

Был первый день весны, 21 марта 1152 г. Лето еще не наступило, когда французский двор узнал ошеломляющую новость: Алиенора снова вышла замуж; она стала женой Генриха План-тагенета, графа Анжуйского и герцога Нормандского.


Примечания:



1

Национальная школа Хартий готовит специалистов по палеографии и архивному делу. — Прим. пер.



11

Перевод В. Дынник.






 

Главная | В избранное | Наш E-MAIL | Прислать материал | Нашёл ошибку | Наверх