VIII

Генрих Плантагенет

И чтобы донну молодой считали,

Достойный чтить ей подаю совет

И отстранять все подлое подале —

Не наносить своей же чести вред[12].

(Бертран де Борн)

На обратном пути в Пуатье Алиенора, наверное, испытала тот ужас, какой испытывает лань, затравленная сворой собак во время охоты, или девушка, которую преследуют великаны из бретонских сказок.

По окончании собора она, взяв с собой лишь небольшую свиту, направилась в Блуа. В окрестностях города царило оживление, поскольку наступало вербное воскресенье, и все готовились к празднику: с деревьев срезали ветви, чтобы нести их в руках и украшать фасады домов, стоявших вдоль пути процессии. Алиенора, наверное, собралась остановиться в одном из монастырей города, Сен-Ломере или каком-нибудь еще, но каким-то образом ее предупредили о грозящей опасности: возможно, это стало известным из разговоров людей из замка с кем-то из ее свиты, а возможно, об этом говорило присутствие большого количества вооруженных людей вокруг замка, выстроенного графом Блуа, за которым осталось не слишком лестное прозвище — Тибо Обманщик. Так или иначе, но она узнала, что молодой граф, в то время живший в замке и также носивший имя Тибо, собрался силой ее похитить, чтобы сделать своей женой. Не давая себе труда возмутиться дерзостью этого младшего сына в семье (Тибо был вторым сыном того самого Тибо Шампанского, с которым у нее было столкновение из-за брака ее сестры), Алиенора среди ночи дала своей свите сигнал трогаться в путь и при свете луны покинула Блуа, при этом, наверное, сказав себе, что этого Тибо прозовут Тибо Обманутым.

Но ее злоключения на этом не закончились. Теперь она стала осторожной и, наверное, выслала вперед в качестве разведчиков нескольких оруженосцев, поскольку ее предупредили о том, что в Пор-де-Пиль, где она намеревалась перебраться через Крез, ее ждет настоящая засада. Пришлось снова менять маршрут. Она решила вброд перейти Вьенну ниже слияния рек и как можно быстрее добраться до Пуатье, чьи надежные стены выросли, наконец, перед ней незадолго до Пасхи, которую молодая герцогиня могла отпраздновать там в полной безопасности.

Оказавшись в Пуатье, Алиенора смогла посмеяться над этим двойным приключением. И кто же это посмел сплести заговор против нее и попытаться захватить ее в Пор-де-Пиле? Молодой Жоффруа Анжуйский, да еще к тому же младший отпрыск в семье! Он был вторым сыном злополучного Жоффруа Красивого, скончавшегося незадолго перед этим; этот шестнадцатилетний мальчик был совсем не прочь получить отцовское наследство, но старший брат явно не собирался с ним делиться.

Таким образом, на пути между Божанси и Пуатье бывшая королева Франции дважды чуть было не попалась в западню. А что было бы с ней, если бы ей пришлось, управляя своими владениями, постоянно сталкиваясь с беспокойными вассалами, выступать в поход против самых непокорных?

В течение этого праздничного апреля — потому что пуате-винский город расстарался ради своей вновь обретенной герцогини — постоянно сновали взад и вперед таинственные гонцы. И, когда весна была в самом расцвете, утром 18 мая, колокола собора святого Петра оглушительно зазвонили, возвещая всему миру, что Алиенора, герцогиня Аквитании и графиня Пуату, стала графиней Анжуйской и герцогиней Нормандской.

К венчанию готовились тайно, и сама свадьба была не такой великолепной, какая приличествовала бы рангу новобрачных.

Они не стали, как поступили бы при других обстоятельствах, приглашать всех своих вассалов. За праздничный стол, накрытый в большом зале графского дворца в Пуатье, сели только самые близкие люди, В самом деле, новобрачные оказались в щекотливом положении и всем, а в первую очередь им самим, это было хорошо известно: не прошло и двух месяцев после того, как первый брак Алиеноры был признан недействительным, и вот она уже стала женой вассала того самого французского короля, которого только что оставила; ко всему прочему, она должна была, как все вассалы, получить согласие своего сюзерена, прежде чем выходить замуж, однако у нее были серьезные причины для того, чтобы пренебречь этой формальностью. Но у нее и у нее нового мужа, по крайней мере, хватило осмотрительности для того, чтобы их венчание не выглядело слишком вызывающим.

* * *

Кем же он был, этот человек, которого Алиенора выбрала себе в мужья? Ведь на этот раз выбирала именно она. Все сходится на том, что она сама стремилась к этому браку и что первые планы на этот счет возникли во время пребывания Плантагенетов в Париже в августе 1151 г. Именно тогда стал обсуждаться вопрос о признании ее первого брака недействительным и именно тогда начались переговоры с архиепископом Санса, поначалу настроенным против этого. И один из наиболее информированных летописцев того времени, Вильгельм Ньюбургский, недвусмысленно утверждает, что Алиенора захотела расстаться с Людовиком, и что тот на это согласился.

Он, несомненно, никогда на это не согласился бы, если бы знал, какой эпилог приготовила Алиенора для этой истории. Должно быть, она действовала с величайшей осторожностью, — доказательством тому служит удивление современников. Некоторые доходят даже до Того, что утверждают, будто сговор между Алиенорой и анжуйцами возник задолго до встреч, состоявшихся тем беспокойным летом, когда святому Бернарду пришлось выступить глашатаем мира; они уверяют, будто Алиенора прежде «знала» Жоффруа Красивого; она действительно могла с ним встречаться на Востоке, поскольку он сопровождал своего сюзерена в крестовом походе; но незачем и говорить, что из этого вовсе не следует, будто между ними существовала более интимная связь, и это обвинение, лишенное каких-либо доказательств, выглядит явной клеветой.

Напротив, то, что она совершенно сознательно выбрала сына Жоффруа, сомнений не вызывает.

Он был на десять лет моложе Алиеноры: ей тогда было под тридцать, а Генриху, который родился 5 марта 1133 г., не исполнилось и двадцати. Но мы знаем, что королева в то время была в самом расцвете своей ослепительной красоты, и, с другой стороны, вполне вероятно, что Генрих выглядел старше своих лет; мы видим, что уже тогда он действовал как зрелый человек, вел войны, проявлял себя настоящим государем; что касается его личной жизни, то у него уже были два бастарда, которых по обычаям того времени заботливо воспитывали в королевском доме. Генрих был красивым мужчиной, среднего роста, но с крепкими мускулами, у него, как у всех анжуйцев, были светло-рыжие волосы и серые, немного навыкате, глаза, которые наливались кровью, когда он впадал в гнев: он, как все в его роду, был подвержен «припадкам меланхолии», до которых лучше было его не доводить. Искушенный во всех физических упражнениях, он вместе с тем был и образованным правителем. Впрочем, это было семейной традицией. Один из его предков, Фульк Добрый, прославился тем, что отправил королю Франции письмо, составленное в следующих выражениях:


«Королю Франции от графа Анжуйского.

Знайте, государь, что неграмотный король — коронованный осел».


Он написал это, узнав, что в королевском окружении высмеивали его образованность и то, что он поет на латыни, как монах.

Жоффруа Красивый, отец Генриха, почерпнул свои знания о военном искусстве непосредственно из сочинения Вегеция. Генрих и сам читал на латыни и говорил на нескольких иностранных языках: «на всех, на каких говорят между Французским морем и Иорданом», утверждали, не без некоторого преувеличения, его близкие; во всяком случае, провансальский язык входил в их число. В детстве у него были знаменитые наставники: прежде всего, некий мэтр Петр Сентский, который, как говорили, лучше всех своих современников разбирался в искусстве стихосложения; в девятилетнем возрасте его отец, неизменно руководствовавшийся своими видами на Англию, отправил его в Бристоль, где у него был другой ученый наставник, мэтр Матвей, канцлер его матери Матильды. Алиенора, оказавшись рядом с ним, угождала его склонности к поэзии и словесности.

Наконец, Генрих принадлежал к знатному роду, что имело большое значение в те времена, когда личность не отделяли от группы, человека не выделяли из его семьи. Он был внуком того самого Фулька Анжуйского, которому выпала столь удивительная судьба: в сорок лет, в полном расцвете сил, этот человек, правитель одного из самых богатых графств в королевстве, только что женивший своего сына на наследнице английского престола, покинул свои владения и отправился защищать Святую Землю; он женился на королеве Мелизинде — той самой, что встретила крестоносцев в 1148 г. — и юный Балдуин 111, на которого теперь возлагались все надежды латинских королевств, был его сыном; в 1143 г. несчастный случай на охоте внезапно положил конец подвигам Фулька, и лишь год спустя Зенги осмелился напасть на Эдессу.

Но, чтобы ничего не упустить, следует прибавить, что Генрих числил среди своих предков и слишком хорошо известного Фулька Черного — Nerra — который жил в начале XI в. и полностью соответствовал (случай настолько редкий, что его следует специально оговорить) нашим представлениям о феодальном сеньоре, каким его описывают наши учебники истории: грубый, свирепый, он убивал всякого, кто оказывал ему сопротивление, разорял города и грабил монастыри; трижды, в виде покаяния, его заставляли совершать паломничество в Святую Землю, и, поскольку его раскаяние было столь же безмерным, сколь и совершенные им злодеяния, в последний раз его видели в Иерусалиме, у Гроба Господня, с обнаженным торсом, и двое слуг, по его приказу, бичевали его и кричали, приводя в изумление толпу мусульман: «Господи, прими негодяя Фулька, графа Анжуйского, который предал тебя и отрекся от тебя. Взгляни, Иисусе, на покаяние его души».

Вот какой личностью был Генрих Плантагенет и вот что представлял собой его род. Руководствовалась ли Алиенора, решив сделать его своим супругом, одними лишь политическими соображениями? Для того, чтобы понять, что она не могла долго оставаться в одиночестве, достаточно вспомнить двойную засаду, расставленную на ее пути из Божанси в Пуатье. Защита своих владений в те времена, когда сеньор лично руководил необходимыми мерами по восстановлению порядка, требовала присутствия мужчины, способного надеть кольчугу и взять в руки меч. Владения графов Анжуйских граничили с владениями герцогов Аквитанских и, вероятно, это обстоятельство также повлияло на ее решение: возможность контролировать вдвоем такую обширную область (почти весь Запад Франции, от Ла-Манша до Пиренеев, поскольку Генрих был также и герцогом Нормандии) не могла не показаться соблазнительной честолюбивому воображению Алиеноры.

Но ее, несомненно, привлекала и сама личность этого человека: Алиенора была слишком женщиной для того, чтобы не ее не взволновало исходившее от него ощущение мужественной силы. Она была влюблена в него: множество подробностей, и еще более того — вся ее жизнь в целом это доказывают.

Что касается Генриха, то на его решение, конечно, во многом повлияло то обстоятельство, что вместе с Алиенорой он получал огромные территории, но было бы несомненной ошибкой видеть в его желании вступить в этот брак лишь честолюбивый расчет. Французская королева, такая красивая и ставшая еще более пленительной оттого, что ее окружал ореол приключений, не могла не привлечь столь энергичного человека, и разница в возрасте в момент женитьбы не имела значения; напротив, рано развившийся Генрих был больше склонен оценить опытную женщину, чем наивную девочку. Впрочем, он был так же честолюбив, как и Алиенора, и здесь оба также хорошо понимали друг друга: Генрих дорожил своими землями не меньше, чем Алиенора своими. Они сходились в планах территориальной экспансии; все то время, пока они будут едины сердцами и волей, они будут дополнять друг друга и, следовательно, составят идеальную пару, которая будет стремиться к одной цели и добьется потрясающих результатов; несомненно, Алиенора именно к этому и стремилась. В свои тридцать лет она была уже не легкомысленной девушкой, но женщиной, которая хотела жить полноценной жизнью. Когда Вильгельм Ньюбургский сообщает нам, что она стремилась к этому браку, поскольку он больше подходил ей, чем первый ее опыт, надо понимать это в том смысле, какой летописец смог придать выбранным им словам: magis congruus. Встретив Генриха, она нашла того мужчину, который был ей нужен.

Сочинения, которые показывают нам Алиенору времен заключения ее второго брака, весьма красноречивы: мы видим, что она спешит забыть прошлое и с радостной готовностью устремляется к раскрывающимся перед ней перспективам. Она снова становится герцогиней Аквитанской и, кроме того, становится графиней Анжуйской. Она осыпает милостями многих рыцарей из своего окружения: вне всякого сомнения, речь идет о тех, кто помог ей освободиться и сопровождал ее на полной ловушек дороге, которая привела ее в Пуатье. В их числе был и Сальдебрейль де Санзе, коннетабль Аквитании, которого она назначает своим сенешалем: должность не вполне определенная, как всегда бывало в те времена, и состоявшая, главным образом, в том, что он должен был занимать место сеньора всякий раз, как тот не мог присутствовать лично; среди приближенных сенешал был «старейшим», senescallus (да и сам сеньор был «самым старшим», senior). Нет ничего удивительного в том, что среди тех, кто во время этой свадьбы получил подарки, мы встречаем ее дядю, преданного Рауля де Фе, брата виконта Шательро.

Мы видим также, что она щедро одаривала расположенные в ее владениях монастыри и с удовольствием упоминала в документах, которые диктовала по этому случаю, о тех герцогах Аквитанских, своих предках, которыми так гордилась: через неделю после своей свадьбы, 26 мая 1152 г., проезжая через Мон-тьернеф, она сообщает монахам о том, что подтверждает все привилегии, которые были даны им «моим прадедом, моим дедом и моим отцом». Ее предыдущий супруг, король Франции, также делал им подарки, но об этом она не упоминает… На следующий день она оказывается в Сен-Мексене и здесь также, говоря о том, какие милости оказывает монастырю, уточняет: «Я, Алиенора, Божьей милостью герцогиня Аквитании и Нормандии сочетавшаяся браком с Генрихом, герцогом Нормандии, и графом Анжуйским». И подчеркивает: «Когда я была королевой, женой короля Франции, король пожаловал монастырю Севрский лес, и я также отдала ему и пожаловала этот лес; затем, расставшись с королем по решению Церкви, я взяла назад свой дар; но, следуя совету мудрых людей и по просьбе аббата Петра, я возобновила дар, сделанный прежде как бы поневоле, и на этот раз сделала это по собственному желанию… как только сочеталась браком с Генрихом, герцогом Нормандским и графом Анжуйским».

Но ничто не рассказывает нам о ней и о тех чувствах, которые владели ею в момент заключения этого второго брака, лучше, чем та грамота, которую она продиктовала несколько дней спустя для аббатства Фонтевро. Как и многие другие исходящие от Алиеноры документы, эта грамота несет на себе отпечаток ее личности: официальный и строгий стиль, принятый в старых канцеляриях, ей явно не нравился. Это эмоциональный документ, потому что здесь Алиенора предстает перед нами в смятении чувств, и мы, кажется, впервые (если только нечто подобное не происходило во время ее встречи со святым Бернардом в аббатстве Сен-Дени) видим ее взволнованной. В конце концов, вполне возможно, что способность любить пробудилась в ней только теперь. Несмотря на сдержанность выражений мы чувствуем, что она готова на весь мир прокричать о своем счастье и о том, какие радужные перспективы открывает перед ней ее новое существование: «Расставшись, по причине близкого родства, с моим сеньором, Людовиком, прославленным королем Франции, и сочетавшись браком с моим благороднейшим господином, Генрихом, графом Анжуйским, я ощутила вдохновение свыше и пожелала посетить святых девственниц из Фонтевро и, Божией милостью, смогла осуществить намерение, занимавшее мой ум. Итак, ведомая Господом, я прибыла в Фонтевро, переступила порог, за которым собрались монахини и там, с сердцем, исполненным трепета, одобрила, подтвердила и скрепила согласием все дары, каковые мой отец и мои предки вручили Богу и церкви в Фонтевро, и в особенности — дар в пятьсот су пуатевинской монетой, который вручили им сеньор Людовик, король Франции, в то время, когда он был моим супругом, и я сама».

Этот монастырь в Фонтевро и его настоятельница Матильда, упомянутая в грамоте Алиеноры, занимали в жизни королевы особое место. Мы непременно должны, как сделала и она сама в первые дни своего брака, ненадолго задержаться в Фонтевро и поговорить о монастырской церкви, чья история будет тесно связана с историей жизни Алиеноры, и о настоятельнице, которая в те времена управляла монастырем.

Ко времени посещения монастыря Алиенорой орден Фонтевро был еще совсем молодым; не прошло и тридцати лет со дня смерти его основателя, Робера д'Арбрисселя, одной из самых притягательных личностей конца XI в., периода необычайного религиозного пробуждения. Поначалу он был, как и многие другие в те времена, отшельником в Краонс-ком лесу; вокруг него собирались ученики, а вскоре стали стекаться и целые толпы людей, убежденных его речами. Рождение ордена Фонтевро было отмечено тем же пылом, что и реформа Робера де Модема, и многие другие начинания этого времени, но от всех прочих его отличала глубокая оригинальность. В самом деле, Робер основывал одновременно мужские и женские монастыри, расположенные, как правило, в одном и том же месте и разделенные глухой стеной: монахов и монахинь объединяла лишь церковь; если одной из монахинь требовалось соборование, ее относили на носилках в церковь, и там совершалось таинство. Весь этот двойной монастырь существовал под властью настоятельницы. Монахам следовало, по отношению к ней, взять за образец святого Иоанна Евангелиста, которому распятый Христос поручил Пресвятую Деву, чтобы тот относился к ней как к своей матери. Похоже, что это требование подчинения мужского монастыря женщине, — в наше время представляющееся недопустимым, — в те времена никого не смущало. Робер д'Арбриссель предпочитал, чтобы настоятельница, которой предстояло осуществлять эту власть, была по возможности вдовой, готовой к роли матери: настоятельница — это «domina», госпожа, и в конечном итоге в монашеском ордене она занимала то же место, что и тот персонаж, та Донна, которую в то же самое время воспевало поколение за поколением трубадуров. Первой избранной им настоятельницей была Петронилла де Шемилле, овдовевшая в двадцатилетнем возрасте и равно прославившаяся своим умом и своей красотой. К ней присоединились многие знатные дамы, и среди них была (это произошло в 1114 г., за сорок лет до описываемых событий, и некоторые монахини из числа принимавших Алиенору могли ее знать) знаменитая раскаявшаяся грешница: графиня Анжуйская, Бертрарда де Монфор, чья скандальная связь с королем Франции, Филиппом I, привела к отлучению от церкви всего французского королевства.

В 1149 г. Петрониллу сменила та самая Матильда Анжуйская, которая, как мы видели, встречала Алиенору в 1152 г., и у которой была столь трогательная история: она доводилась теткой Генриху Плантегенету и была дочерью того самого Фулька, ставшего королем Иерусалима. Она уже в детстве почувствовала влечение к монастырской жизни и в одиннадцатилетнем возрасте постриглась в монахини. Но, по настоянию Фулька, впоследствии она покинула монастырь, чтобы стать женой Гильома Аделина, сына и наследника английского короля Генриха Боклерка. Вскоре после этого, в 1120 г., ее муж погиб во время трагического крушения «Белого Корабля» у Барфлера: Гильом, его брат, его сестра и вся их веселая молодая свита плыли на этом судне, которое пожелал вести, считая это за честь, бывший лоцман Вильгельма Завоевателя. Матильда осталась на другом судне вместе с новыми родственниками. Что же произошло? Оба корабля шли к Англии, но внезапно, среди ночи, послышались громкие крики. Никто особенно не встревожился, поскольку было известно, что молодые люди намеревались угостить команду вином и весело провести время в плавании; на самом же деле «Белый Корабль» натолкнулся на риф и затонул. Лоцман выплыл, но, поняв, что королевские дети погибли, снова бросился в воду. О том, как разыгралась эта трагедия, рассказал впоследствии единственный оставшийся в живых из тех, кто был на судне. Генрих Бок-лерк так никогда и не оправился от горя, и больше никто и никогда не видел улыбки на его лице. Матильда вернулась в Фонтевро, и несколько лет спустя монахини избрали ее своей настоятельницей.

Уже в этой грамоте Алиенора проявляет явное предпочтение, которое будет оказывать Фонтевро в течение всей своей жизни, а в других актах будет нежно называть Матильду: «моя тетушка», «amita tea». Она признает родных по мужу. Кроме того, из чтения этого документа становится ясно, какое глубокое впечатление произвело на нее посещение Фонтевро Матильда, пришедшая к служению Господу трагическими путями, — она «перешла от английского короля к ангельскому», как говорил о ней один из ее современников, — казалось, как нельзя лучше выполняла выпавшие на ее долю обязанности; при ней, а она оставалась настоятельницей около двадцати лет, Алиенора могла видеть церковь Фонтевро такой или почти такой, какой мы видим ее сегодня, во всяком случае, архитектура ее не изменилась: залитый светом величественный неф под четырьмя куполами, с прекрасными капителями. Могла она полюбоваться и знаменитой монастырской кухней, шедевром «функционального» строительства: большая центральная труба и двадцать второстепенных обеспечивали превосходную вентиляцию; вся эта конструкция давала возможность, не страдая ни от печного жара, ни от дыма, использовать огонь центрального очага для того, чтобы готовить в различных кухнях: для монахов, для монахинь, для больных и для заезжих гостей; в одной только монастырской гостинице могло разместиться до пятисот человек, но и она иногда оказывалась слишком тесной для толпы гостей и паломников, которым давала приют.

* * *

Первые недели своего брака Генрих и Алиенора провели в Аквитании и, наверное, были слишком заняты друг другом для того, чтобы следить за сбором винограда, а урожай в тот год, как и в прошлый, оказался плохим. По всей Франции пили пиво, что было «не видано на человеческой памяти», как заметил один из летописцев того времени, явно преисполнившись горечи при воспоминании об этом; наиболее сообразительные пытались возродить старинные рецепты приготовления меда.

Одна из сложенных в те времена песен на провансальском языке кажется до такой степени навеянной историей Алиеноры, «королевы Апрельского дня», что нам легко вообразить, как распевали эту песню ей вслед и как кружились под эту мелодию на берегах Жиронды пуатевинские парни и девушки.


A I'entrada del tems clar, eya,
Per joya recommenzar, eya,
E per jelos irritar, eya,
Vol la regina mostrar
Qu'el'es si amorosa.

Все цветет! Вокруг весна!
      — Эйя! —
Королева влюблена,
      — Эйя! —
И, лишив ревнивца сна,
      — Эйя! —
К нам пришла сюда она,
Как сам апрель, сияя.
            А ревнивцам даем мы приказ:
Прочь от нас, прочь от нас!
            Мы резвый затеяли пляс.
Ею грамота дана,
      — Эйя! —
Чтобы, в круг вовлечена,
      — Эйя! —
Заплясала вся страна
       — Эйя! —
До границы, где волна
          О берег бьет морская.
А ревнивцам даем мы приказ:
Прочь от нас, прочь от нас!
           Мы резвый затеяли пляс.
Сам король тут, вот те на!
      — Эйя! —
Поступь старца неверна,
      — Эйя! —
Грудь тревогою полна,
      — Эйя! —
Что другому суждена Красавица такая.
          А ревнивцам даем мы приказ:
Прочь от нас, прочь от нас!
          Мы резвый затеяли пляс.
Старца ревность ей смешна,
      — Эйя! —
Ей любовь его скучна,
      — Эйя! —
В этом юноши вина,
      — Эйя! —
У красавца так стройна
Осанка молодая.
          А ревнивцам даем мы приказ:
Прочь от нас, прочь от нас!
          Мы резвый затеяли пляс.
В общий пляс вовлечена,
      — Эйя! —
Королева нам видна
      — Эйя! —
Хороша, стройна, видна, —
      — Эйя! —
Ни одна ей не равна
Красавица другая.
          А ревнивцам даем мы приказ:
Прочь от нас, прочь от нас!
          Мы резвый затеяли пляс.

И все подхватывали припев:


А ревнивцам даем мы приказ:
Прочь от нас, прочь от нас!
Мы резвый затеяли пляс[13].



Примечания:



1

Национальная школа Хартий готовит специалистов по палеографии и архивному делу. — Прим. пер.



12

Перевод В. Дынник.



13

Перевод В. Дынник.






 

Главная | В избранное | Наш E-MAIL | Прислать материал | Нашёл ошибку | Наверх