XI

«Fin amor» В замке Тинтагел

И если я могу говорить и рифмовать,

Это все идет от нее, ибо науку

Дала мне, и умение,

Благодаря которому могу весело петь.

Все, что я делаю приятного,

Исходит от ее прекрасного тела.

(Пейре Видаль)

Если кто-нибудь когда-нибудь и умел «любезно говорить с дамами о любви», это, несомненно, был Бернарт де Вента-дорн. Не станем, прельстившись красивым именем с дворянской частицей, воображать его знатным сеньором или даже мелким рыцарем, каких полным-полно было в Пуату и Гаскони, где расстояния между замками не превышали двенадцати или пятнадцати километров и где, следовательно, можно было кичиться своим благородным происхождением, имея при этом доходов не больше, чем современный средний предприниматель. Кроме того, частичка «де» никогда не означала принадлежности к знати, а тем более — в средние века: в то время она служила всего лишь указанием на город или местность, откуда был родом человек. Бернарт де Вентадорн родился в замке, носившем то же имя, но его отец, по всей вероятности, был простым сервом, а мать — «хозяйкой печи», то есть работала в пекарне у сеньоров де Вентадорн. В этой среде очень любили поэзию. Один из графов Вентадорнских — все они носили имя Эбль, которое передавалось от отца к сыну, — получил прозвище «Певец»; он был современником Гильома Аквитанского, но ему повезло меньше, чем тому: ни одно его стихотворение не дошло до потомков, все они оказались утрачены. Как бы там ни было, но сыновья унаследовали от отца если не талант, то, по крайней мере, склонность к куртуазной поэзии: мы видим, как они, каждый в свой черед, принимают у себя самых известных трубадуров, таких, как Бертран де Борн или Бернарт Марти; а после них поэтов с не меньшей охотой будут принимать у себя графини де Вентадорн. Одна из них и сама начнет сочинять стихи и станет обмениваться «koblas» с трубадуром Ги д'Юсселем: знаменитая Мари де Тюренн, жена Эбля V, одна из «tres de Тorenа», трех сестер, которые, по словам Бертрана де Борна, втроем собрали «всю земную красоту».

В этой куртуазной и просвещенной среде поэтический дар юного Бернарта, должно быть, проявился рано, и скромное происхождение не помешало ему быть допущенным в ближайшее окружение графа и графини, Эбля III и его жены, Алаис де Монпелье. Как и всякий трубадур, этот юноша обращал свои стихи к владелице замка, Донне, — стихи восхитительные, — потому что Бернарт де Вентадорн, был, наверное, величайшим лирическим поэтом нашего XII в., во всяком случае, из писавших на провансальском языке, — и полные любовного пыла. Был ли этот пыл чисто литературным? Как бы то ни было, стихи вызвали недовольство графа, и в один прекрасный день Бернарту пришлось покинуть родной Лиму-зен. Это произошло примерно тогда же, когда Алиенора во второй раз выходила замуж. Бернарт был тогда прославленным трубадуром, несомненно, самым трогательным и волнующим из всех, кто создал куртуазный идеал. Он воспевал одну только любовь и, подобно Маркабрюну, в своих стихах не желал знать никакой другой любви кроме «Fin Amor», — то, о чем он мечтал, что превозносил в своих творениях, была отнюдь не чувственная страсть, но куртуазная любовь, заставляющую влюбленного превзойти самого себя, чтобы достичь той головокружительной радости, какая охватывает влюбленного при одном только взгляде на свою Донну или даже при воспоминании о ней.


Когда мое сердце полно радости,
Все преображается:
Белыми, алыми и золотыми цветами
Расцветает студеная земля,
И ветер с дождем
Украшают приключение,
Оттого рождается и растет моя доблесть,
И песня звучит лучше.
В моем сердце столько любви,
И радости, и нежности,
Что лед мне кажется цветущим,
А снег — зеленой травой.

Куда ему было деваться, уехав из Вентадорна? Алиенора только что вернулась в Пуатье; она была, несомненно, высочайшей Донной, королевой Франции, ставшей благодаря своему браку «королевой нормандцев», и она должна была ласково встретить поэта, который без обиняков объявлял себя самым талантливым из всех трубадуров.


Никакого чуда нет в том, что я пою
Лучше всех других певцов:
Мое сердце больше стремится к любви,
И я лучше всех ему повинуюсь.

Отныне — и именно этому обстоятельству мы обязаны лучшими образцами провансальской поэзии — Бернарт обращался в своих стихах к той, что и в самом деле стала первой Дамой Запада, к английской королеве, которой в те времена в изобилии посвящали романы и стихи. Действительно ли именно ее он воспел под именем Mos Aziman — «мой Магнит»? Трубадуры охотно скрывали имя Донны, которой воздавали почести, под «senhal», вымышленным именем, потому что скромность была неотделима от куртуазности. Не следовало открывать читателю имя своей Донны, оно, подобно сокровищу, должно было оставаться погребенным в глубине сердца поэта. Имя «Aziman», Магнит, как нельзя больше подходит Алиеноре; некоторые песни Бернарта, обращенные к особе, скрывающейся за этим таинственным «senhal», указывают на то, что поэт в то время находился в Англии, где его удерживала служба у короля, и был разлучен со своей Донной, пребывавшей


В нормандских землях,

За диким и глубоким морем.


Это обстоятельство исторгает из его груди тяжкий вздох и заставляет воскликнуть: «Ах, Господи! отчего я не ласточка?»

Могло ли случиться, что Генриха, как случилось до него с Эблем де Вентадорном, несколько раздражали похвалы, расточаемые королеве трубадуром? Не по этой ли самой причине он увез Бернарта в Англию, предпочитая, чтобы его от королевы отделяло море? Так, по крайней мере, уверял век спустя биограф поэта, Юк де Сент-Сирк.

Несомненно, манера обращения Бернарта к «Mos Aziman» порой выглядит достаточно дерзкой и вольной: в одной из своих песен он молит Донну приказать ему явиться в ее спальню, «туда, где она раздевается», — правда, тотчас прибавив, что надеется лишь на ее позволение «смиренно пасть на колени» и снять с ее ноги башмак; но, может быть, этот своеобразный юмор пришелся не по вкусу властному супругу?

Бернарт был вечным влюбленным; Алиенора, как никто, была создана для того, чтобы служить воплощением Донны, дарящей радость. И все же должны ли мы видеть в пылких строфах трубадура нечто большее, чем соответствие законам жанра, чем чисто литературное переживание? Мы никогда не узнаем этого достоверно, но не мешало бы задать себе вопрос: намного ли лучше нас понимали это оба героя предполагаемого романа — сознавали ли они с полной ясностью, что испытывают чувство, затрагивающее самое их существование, или верили, будто всего лишь участвуют в легкомысленной, но восхитительной игре, отвечающей поэтическим требованиям, в соответствии с которыми Поэту полагалось быть влюбленным в Донну?

Зато ни малейших сомнений ни с точки зрения Истории, ни с точки зрения поэзии не вызывают кельтские реминисценции, которые то и дело срываются с уст Бернарта де Вентадор-на, уподобляющего себя Тристану,


Познавшему множество скорбей

Ради белокурой Изольды.


Изольда, Тристан — эти два имени пережили эпоху феодализма и донесли до наших дней отголоски самой волнующей истории любви. Редким средневековым именам удалось дойти до нас через века пренебрежения, — века, в течение которых непомерный культ классической Античности упорно отвергал все, что звучало не на латыни или греческом, а Любви давалось только одно право — быть Эросом или Купидоном, появляясь в литературе лишь в виде подражаний суровой олимпийской мифологии.

Тристан и Изольда, Роланд и Оливье, король Артур и Карл Великий, — вот имена тех немногочисленных персонажей, кому, наряду с королем Лисом и его окружением только и удалось (по крайней мере, во Франции) уцелеть в нашем фольклорном царстве и победить невежество, заботливо поддерживаемое учеными. (Надо ли упоминать о том, что из числа последних исключением являются Гюстав Коэн и Жозеф Бедье?)

Однако во времена Алиеноры встретить эти имена в строках Бернарта де Вентадорна означало вызвать в памяти целый меняющийся литературный мир. Став королевой Англии, Алиенора без труда вошла в тот «бретонский» или «британский» мир, отголоски которого доносились до нее с самого детства, звучали при дворе ее отца в сказках, которые рассказывал Бледри. И разве средь земель, составлявших ее новое королевство, не было исхлестанного всеми океанскими ветрами далекого Корнуэльса, где совершал свои подвиги король Артур? Ведь как раз, в середине XII в., один из сторонников ее мужа, незаконный сын Генриха Боклерка, враг Стефана де Блуа, Рейнольд Корнуэльский выстроил замок Тинтагел. Развалины его, — стены из потемневшего камня, арки, за которыми зияет пустота, — сохранившиеся до наших времен на диком и обрывистом берегу Корнуэльса, и сегодня выглядят величественно. И сейчас еще среди них можно различить два сооружения, главное из которых некогда было высоким донжоном, соединявшимся подъемным мостом с внешними стенами, но теперь в него можно попасть лишь по вырубленной в скалах лестнице. Когда спускается туман, эти руины, словно вырастающие из слоистых прибрежных камней, сточенных бурями за тысячелетия, превращаются в тревожащие и причудливые строения. Но достаточно одного-единственного солнечного луча, — а в этой местности тучи собираются и рассеиваются с поразительной быстротой, — чтобы стоящий на зеленом холме замок, по-прежнему сохраняя свой сказочный облик, превратился в подмостки для героев знакомых старинных легенд. И мы с удовольствием будем представлять себе встающими на фоне морской синевы, в раме круглой арки, фигуры Артура и его племянника Гавейна, сенешаля Кэя, и Персеваля, и Ланселота, и королеву Гвиневру на ее прекрасном белом иноходце, а волшебник Мерлин будет высматривать их из грота, названного его именем.

Но еше до того, как Рейнольд возвел стены замка, Тинтагел считался местом рождения короля Артура, именно там был его двор, именно там он собирал своих рыцарей вокруг знаменитого Круглого Стола, за которым не было ни почетных мест, ни старшинства.

На холме были найдены развалины если и не замка, то, по крайней мере, древнего монастыря, выстроенного в кельтскую эпоху, между V и IX в. Это был один из множества храмов на холмах, которые так часто встречаются в Ирландии и Уэльсе и с которыми местные жители, одаренные пылким воображением, связывали услышанные от сказочников и поэтов легенды.

Однако в то самое время, когда «императрица» Матильда оспаривала свое королевство у Стефана де Блуа, эти легенды неожиданно и всерьез начали занимать место в литературе и, выворачивая наизнанку процесс, нашей логике представляющийся естественным, переходили из фольклора в Историю. Вот тогда-то и складывалась в воображении и сочинениях валлийца Гальфрида Монмутского, который так и остался «самой странной, самой причудливой личностью в мировой историографии» (Рето Бреццола), «История британских королей» — «Historia regum Britanniae» — где в одно повествование собраны все фантасмагорические приключения, приписываемые королю Артуру.

В глазах историка этот король Артур выглядит не более достоверной фигурой, чем Роланд или Гильом Оранжский, но известно, что он приобрел такую славу, какая не снилась даже Карлу Великому. И эта слава складывалась из множества поэтических сочинений, появившихся во времена и в окружении Алиеноры. Сам король Артур и его рыцари, благодаря удивительному взаимопроникновению, сплавившему в единое целое «бретонский материал», основные рыцарские сюжеты и куртуазную Любовь, превратятся в бессмертные образы, и это преобразование станет литературным чудом нашего двенадцатого века. От артуровского корня пустят побеги многочисленные произведения, и в первую очередь — романы, новый жанр, которому, как нам теперь известно, было уготовано большое будущее. В рыцарском романе отражается эпоха точно так же, как на фронтонах, фресках и капителях романских соборов. И всякий раз, как мы пытаемся отыскать, понять, откуда взялся и как образовался этот сплав куртуазности, рыцарских сюжетов и кельтских мифов, мы неизменно возвращаемся ко двору Алиеноры. В ее окружении появляются поэты, благодаря которым для нас привычными и знакомыми станут образы не только Тристана и Изольды, но и Персеваля, Ланселота, короля Артура, феи Морганы, королевы Гвинев-ры, чародея Мерлина.

В числе этих поэтов была и Мария Французская, возможно, незаконная дочь Жоффруа Плантагенета, ставшая настоятельницей Шефтсбери, а главное, среди них был Кретьен де Труа, гениальный романист, из чьих произведений вырастет вся западная литература. А кроме них, еще и все те писатели, которые остались совершенно или почти неизвестными широкому читателю нашего времени, чему виной — простое нежелание полюбопытствовать, что же предшествовало слишком уж прославленному «Ренессансу». Из более или менее известных, в первую очередь, следует назвать нормандца Васе, который был чтецом при дворе Алиеноры и который в своем «Романе о Бруте» пересказал связанные с Артуром истории Гальфрида Монмутского, окрасив поэтическое творение нежными любовными оттенками, усвоенными от Бернарта де Вентадорна и его соперников: неистовая страстность кельтской мифологии в его сочинениях была сильно смягчена куртуазностью. Несомненно, к ним следует причислить и Беруля, и Тома, и стольких безвестных певцов Тристана, в большей или меньше степени, но неизменно отмеченных англо-нормандским влиянием.

Но влияние на литературу Алиеноры этим не ограничилось. Бенедикт де Сен-Мор посвятил той, которую назвал «Богатой Донной Богатого Короля» свой «Роман о Трое», где «античный материал», полностью переработанный, становился всего лишь предлогом для того, чтобы вывести на сцену дам и рыцарей. Филипп де Таон поступил примерно так же со своим «Бестиарием», типично «романским» произведением, в котором животный мир превращается в «лес символов», и целая вселенная становится подобна огромной загадке, где между строк читается история человека и искупления его грехов. Мало того, удалось даже обнаружить довольно тонкие намеки на историю самой Алиеноры и ее первого мужа в эпопее, созданной во времена ее второго брака, — «Жирар Руссийонский», где король весьма напоминает первого супруга Алиеноры.

Хотя конечно особую благодарность тех, кто во все времена и в переводе на все языки Запада ощущал огромную поэтическую силу, исходящую от легенд о поисках Грааля или о Тристане и Изольде, Алиенора, ее двор и окружение заслужили, главным образом, тем, что распространили и превратили в куртуазные романы предания об Артуре.

И если верно, что Генрих II был недоволен чересчур, по его мнению, куртуазными манерами Бернарта де Вентадорна, то не менее верно и другое: нет никаких сомнений в том, что этот же самый Генрих содействовал распространению моды на рыцарей Круглого Стола, не без удовольствия признавая эпическое родство, возникавшее при упоминаниях о короле Артуре. В самом деле, под пером Гальфрида Монмутского тот превратился в едва ли не мессианическую личность. Погибший в бою со своим племянником Мордредом после того, как победил англосаксов, покорил поочередно страну галлов и викингов и заставил трепетать всех, вплоть до римских императоров, Артур должен был в один прекрасный день появиться вновь по знаку волшебника Мерлина, — этого режиссера мировой истории, — для того, чтобы отвоевать свою родину при помощи последних бриттов, укрывшихся в Арморике. За преданиями, населенными мудрецами-звездочетами, пылкими и неистовыми королями, женщинами несравненной красоты, за сценами, происходившими в заколдованных замках, где сменяли друг друга великолепные турниры и пиры, на которых прислуживала тысяча пажей, одетых в горностай, и еще тысяча одетых в беличий мех, — за всем этим угадывалось ожидание прихода некоего великого короля, который вернет Британии ее былое великолепие, поверженное в прах римлянами, установит в ней мир, прославит рыцарские добродетели. Великий король… Да, конечно, Генрих Плантагенет, каким бы он ни был практичным и основательным человеком, не мог не прислушаться к этой легенде. И Генрих, увлекавшийся историей, велел начать раскопки в окрестностях Гластонбери, где находилось королевское аббатство, которое в представлении народа связано было с Авалоном, местом упокоения короля Артура. Речь действительно шла о древнем кельтском поселении, где были открыты и доисторические захоронения. Распространился слух, что там был найден меч Экскалибур, лежавший в самой могиле короля Артура, погребенного рядом с королевой Гвиневрой. Легенды, которыми было окутано царствование Артура и в которых появилась мифическая фигура чародея Мерлина, постепенно укоренились в этом древнем селении, куда и сегодня стекаются толпы туристов, напоминающих паломников в своем стремлении обойти все часовни и останки величественных стен (монастырь был разрушен в эпоху Реформации). Считалось, что именно в Гластонбери Иосиф Аримафейский впервые приобщил кельтов к христианской вере; он посадил в эту священную землю колючий куст, который должен был цвести два раза в год, на Пасху и на Рождество; и там же, скрытый от всех глаз, был спрятан знаменитый сосуд, та самая чаша, которую держал в руках Иисус во время Тайной Вечери и в которую после Распятия были собраны несколько капель Его крови.

Именно в землях древнего аббатства родилась легенда, заставившая поверить весь Запад в приход рыцарей, которые, во имя превратившейся в почти мистическое чувство любви к своей Даме, отправятся странствовать по свету в поисках приключений и испытаний и смогут, в конце концов, обрести святой Грааль.






 

Главная | В избранное | Наш E-MAIL | Прислать материал | Нашёл ошибку | Наверх