XIII

Томас-мученик

Бога молю, и мученика, которому я

много дней служил,

Чтобы царствование было мирным,

и жили в любви

Отец, и сын, и супруга.

(Гверн дю Пон-Сент-Максанс)

Душная августовская ночь 1165 г. В тесной студенческой каморке, где он поселился в Париже, в Латинском квартале, рядом с «Clos Garlande», превратившимся к нашему времени в улицу Галанд, некий молодой англичанин по имени Гирольд де Барри только что задул свечу. Он допоздна читал и мгновенно заснул, едва улегся; но сквозь сон ему слышался гул, и этот гул все нарастал и нарастал. До чего же шумный народ эти французы! Гул продолжал расти, вливаясь в распахнутые настежь окна, до тех пор, пока не заполнил собой всю комнату, где спал школяр. Мигом проснувшись, он прислушивался к звону колоколов и, заметив мелькавшие огоньки, подумал, что начался пожар — величайшее бедствие того времени. Эта мысль окончательно его разбудила, он подбежал к окну и выглянул наружу: улица была полна народу, и колокола всех двенадцати приходов Сите, — да и старого собора, который тогда как раз начали восстанавливать, — ударили разом. Но это был не набат, а веселый перезвон.

— Что случилось, отчего такой шум? — крикнул Гирольдде Барри двум старушкам, семенившим по тротуару напротив его дома, оберегая в ладонях пламя свечей, которыми они освещали себе дорогу.

— Смотри-ка, англичанин! — заметила одна, а вторая, злорадствуя, крикнула в ответ: — А то, что у нас родился король. Бог послал королевству наследника, и вашему королю от этого будет только позор и убыток!

Продолжение ее речи потонуло в радостных криках и топоте ног.

В самом деле, за несколько часов до того Людовика VII разбудил один из его придворных, явившийся сообщить радостную новость: королева, которая в это время находилась в Гонессе, только что произвела на свет сына. Едва не помешавшись от радости, король Франции немедленно отдал распоряжение оповещать об этом событии на улицах Парижа; он продиктовал грамоту, согласно которой гонец, принесший радостную весть, должен был за свои труды ежегодно получать по три мюи[15] зерна из королевских амбаров, а затем поспешил в Гонесс, чтобы собственными глазами увидеть наследника, на появление которого уже и не надеялся, Филиппа «Богоданного».

Задолго до того, как осуществилось на самом деле зловещее предсказание, сделанное неведомой старухой Гирольду де Барри, именно это событие разрушило надежду, которую могли в то время лелеять Генрих и Алиенора. Надежду на то, что в один прекрасный день обе короны, французская и английская, увенчают чело их старшего сына. Они, должно быть, уже некоторое время назад начали опасаться, что это событие произойдет: с тех пор, как Людовик женился еще раз — на Адели Шампанской. В 1160 г. злополучный французский король похоронил вторую свою жену, Констанцию, сразу после того, как она родила девочку. Но две недели спустя разнеслась ошеломляющая весть: король решил жениться в третий раз, и на этот раз выбор его пал на Адель Шампанскую. Этот выбор довольно забавным образом запутал родственные связи французской королевской семьи, поскольку Адель доводилась сестрой тем самым двум графам, Генриху Шампанскому и Тибо де Блуа, которых Людовик намеревался сделать своими зятьями. Но королевская женитьба имела и более серьезные последствия, чем эта деталь, которая в будущем должна была заметно осложнить задачу специалистов по генеалогии: новый королевский брак стал прямым ударом по анжуйскому дому, французское королевство было буквально отдано в руки шампанцев.

Генрих с Алиенорой тотчас сделали ответный выпад, отпраздновав в Руане свадьбу маленького принца Генриха (пяти лет) с маленькой принцессой Маргаритой (двух лет). Благодаря этому они вступили во владение приданым, обещанным королевским детям: тем самым нормандским Вексеном, защищенным Жизорской крепостью, который оставался яблоком раздора между Францией и Нормандией и который за десять лет до того Генрих Плантагенет добровольно отдал королю Франции, желая доказать тем самым свое стремление к миру. Охрана Жизорской крепости на время помолвки Генриха и Маргариты была поручена тамплиерам; после того, как детей обвенчали, им незачем было сохранять ее за собой, и они вернули ключи от крепости английскому королю. Людовик VII почувствовал себя одураченным и для начала выгнал тамплиеров из их парижского жилища. Затем на границах Вексена произошло несколько стычек, но Людовику, как всегда, пришлось смириться и признать свершившийся факт.

И вот теперь его третья по счету супруга подарила ему, наконец, долгожданного наследника. И произошло это именно тогда, когда Генрих Плантагенет распространил свои честолюбивые замыслы за пределы французского королевства и начал поглядывать в сторону Империи. В самом деле, весной 1165 г. состоялась помолвка его старшей дочери Матильды с саксонским герцогом Генрихом Львом, и должно быть, этому браку особенно радовалась его мать, экс-императрица Матильда, которая по-прежнему жила в Руане и продолжала выпускать от своего имени документы, где, правду сказать, чаще всего в качестве свидетеля называла врача Гуго.

К моменту рождения Филиппа Французского, который вошел в историю под именем Филиппа Августа, Алиенора снова была беременна. В сентябре она произвела на свет девочку, Жанну, третью, которая родилась у нее от Генриха, потому что раньше, в 1161 г., у нее уже родилась вторая дочка, и Алиенора назвала ее своим именем. Последний ребенок родился у нее еще год спустя, это был мальчик, назвали его Иоанном, и в Истории он остался под именем Иоанна Безземельного.

Но уже к этому времени в отношениях супругов появилась непоправимая трещина: между ними встала «прекрасная Розамунда», которую Генрих сделал своей любовницей. Отныне было покончено с той общностью надежд и устремлений, которая до сих пор заставляла их действовать совместно. Предав Алиенору, изменив ей, Генрих превратил ту, что была его союзницей в лучшем и худшем, в заклятого врага, стремящегося навредить ему с такой же страстью, с какой прежде Алиенора ему помогала.

Прекрасную Розамунду в Англии воспевали в бесчисленных балладах и стихотворных драмах. Одно ее имя приводит на память множество легенд, в которых Алиеноре неизменно отводится самая неблагодарная роль: не только отвергнутой и осмеянной жены, но и злобной, мстительной королевы, которая в конце концов убивает соперницу. Поэты и драматурги с самого начала выбрали Вудсток фоном для любовных приключений Генриха с прекрасной Розамундой, «Fair Rosamund»: они встречаются то на лоне природы, под сводом зеленых ветвей, то в завешанных драпировками комнатах, а для того, чтобы уберечь возлюбленную от мести королевы, Генрих приказывает построить лабиринт, секрет которого известен только ему самому, да еще одному верному слуге. Однако, пока Генрих пребывал на континенте, где его удерживали мятежные сыновья, Алиенора, подстегиваемая неукротимой ревностью, якобы проникла в тайну лабиринта, добралась до убежища Розамунды и заставила ее немедленно покончить жизнь самоубийством, предоставив выбор между кинжалом и ядом. Прекрасная Розамунда выпила яд и умерла, и тело ее было погребено плачущими от жалости монашками в монастыре Годстоу…

Ученым не так уж трудно было отыскать историческую канву под вышитыми по ней легендами, и как всегда, реальность оказалась намного драматичнее вымысла. Розамунда, дочь нормандского рыцаря Готье де Клиффорда, появилась в Истории и в жизни Генриха Плантагенета в том самом 1166 г., когда родился Иоанн, будущий Иоанн Безземельный. Возможно, Алиенора узнала о супружеской неверности короля, когда вернулась в Англию, чтобы отпраздновать там Рождество и чтобы родить. До сих пор, что бы там ни говорили, Генрих оставался относительно верным мужем. Похоже, слухи о его распутстве сильно преувеличены, и, по крайней мере, в этот период своей жизни Генрих, если и позволил себе несколько мимолетных приключений, все же вел себя вполне пристойно. Единственная история, на которую опираются те, кто утверждает обратное, намекает на любовницу, которая была у короля в Стаффорде, даму по имени Авуаза (нельзя ли предположить, что она была матерью двух бастардов, Жоффруа и Гильома, родившихся у него до брака?), которая ему наскучила и которая в один прекрасный день, когда канцлер Томас Бекет проездом оказался в Стаффорде, послала ему различные подарки. Это возбудило подозрения у хозяина дома, в котором остановился канцлер, и он стал подслушивать у дверей спальни гостя, надеясь застать там Томаса с той, что была возлюбленной короля. Не слыша из комнаты никаких звуков, он открыл дверь и нашел там одного Томаса, лежащего прямо на полу: он уснул, пока читал свои молитвы.

Как бы там ни было, у самой Алиеноры, похоже, было не так уж много поводов пожаловаться на мужа за четырнадцать лет их брака. Но все изменилось, как только в жизни короля появилась пресловутая Розамунда, которую Гирольдде Барри, беспощадный сатирик, прозвал, играя с ее именем, «Поганой Розой»: «Rosemonde — Rose Immonde». Именно с появлением Розамунды разрыв между супругами обозначился явственно. И, конечно, не случайно Алиенора с тех пор лишь один раз, в 1167 г., и ненадолго приедет в Англию, — во всяком случае, до того момента, когда ей придется вернуться в эту страну не по своей воле.

Память о Розамунде связывается с резиденцией в Вудстоке; рассказывали о существовании лабиринта, о великолепно украшенной беседке или спальне. На самом деле, вполне возможно, что в королевской резиденции в Вудстоке, которую Генрих с Алиенорой охотно украшали и которую, по словам современников, окружал прекрасный парк, действительно был сад в виде лабиринта (к подобным фантазиям были склонны в ту эпоху, достаточно вспомнить лабиринты, выложенные на каменных полах соборов, или головокружительно сложные переплетения узоров, которыми были украшены страницы «Книги Келлса» и множества других манускриптов того времени, особенно в местностях, населенных кельтами). Был ли лабиринт, или его не было, — так и осталось неизвестным, но трогательная легенда превратила именно его в средство, позволившее спрятать от соперницы прекрасную Розамунду, и это дает нам основания, по меньшей мере, предположить, что Генрих не постеснялся привезти ее в Вудсток. Понятно, что после этого Алиенора отвернулась от Англии и предпочла снова стать герцогиней Аквитанской. Она почти постоянно жила в Пуатье, время от времени совершая поездки по собственным провинциям, и, если можно так выразиться, старалась прочнее прибрать к рукам своих вассалов и своих детей. Постепенно она сумеет заставить тех и других действовать согласно ее воле; и тогда Генрих сможет оценить, во что обошлась ему супружеская неверность, чем обернется для него нарушение заключенного между ними союза, заставлявшего их ранее действовать единодушно. Как написал в своем превосходном исследовании историк Лабанд, «месть Алиеноры состояла не в том, чтобы убить Розамунду. Она поступила лучше: подняла восстание в Пуату».

Все эти события несколько отступили на второй план как для Истории, так и раньше — в глазах современников, потому что их затмила разгоревшаяся одновременно с ними ссора между королем Англии и тем, кто, по его собственному выражению, был «его единственным советником», его верным канцлером, его неразлучным другом: Томасом Бекетом.

Генрих считал, что сделал все как нельзя лучше, устроив так, чтобы во главе епископства Кентерберийского встал Томас, который так хорошо помогал ему в политических делах и в управлении королевством: благодаря этому власть церковная и светская власть сосредоточивались в одних руках, и последняя тем самым избавлялась от необходимости существовать в рамках, навязанных ей Церковью. Разве Томас не был лучшим помощником английского короля, когда речь шла о том, чтобы собрать с духовенства налог, предназначенный на оплату наемного войска, которое надо было содержать во время осады Тулузы? Проводя свою все более и более авторитарную политику, Генрих на каждом шагу наталкивался на препятствия, чинимые ему церковными привилегиями. Он рассчитывал найти в Томасе союзника, который поможет ему мало-помалу поставить церковников на место и тем самым укрепить королевскую власть. Итак, через год после смерти архиепископа Теобальда Томас был рукоположен в священники, — до тех пор он оставался всего лишь диаконом, — ив праздник Пятидесятницы 1162 г. его возведение в сан было узаконено в присутствии Генриха Младшего (Томас воспитывал принца с семилетнего возраста).

Можно было ожидать от нового архиепископа на следующий же день после посвящения в сан какого-нибудь торжественного доказательства лояльности и верноподданнических чувств по отношению к своему королю. Но Томас всю торжественность, какую умел придать различным событиям, пустил на то, чтобы учредить в своей епархии праздник Троицы. Он немедленно изменил свой образ жизни. Любивший роскошь канцлер, став священнослужителем, раздал свое личное имущество бедным; он, прежде державший открытый стол, за которым самые знатные сеньоры всегда вкушали изысканные блюда и благородные вина, теперь то и дело постился, а его резиденцию заполонили грязные и вшивые городские оборванцы, ставшие отныне его постоянными гостями. Бекет даже одеваться стал по-другому, избрав для себя почти сразу после того, как стал архиепископом, одежду монахов-августинцев Мертона, среди которых давным-давно выбрал себе исповедника: длинная черная ряса из грубой ткани, отделанная овчиной, поверх нее — короткий белый стихарь, покрытый епитрахилью; кстати, только после его смерти выяснилось, что под рясой он носил власяницу. Томас был безупречным слугой: сменив службу у короля на служение Богу, он, как делал всегда, полностью отдался исполнению своих обязанностей, и Генрих с изумлением наблюдал за этой метаморфозой, спровоцированной им самим.

Да, на этот раз английский король обманулся в своих расчетах, но, надо сказать, очень быстро это заметил. Не прошло и года с тех пор, как канцлер был назначен архиепископом, а уже обозначились первые разногласия, возникшие во время процесса священника, представшего перед королевским судом. Томас потребовал тогда, чтобы провинившегося, в соответствии с обычаями той эпохи, судил церковный суд. Подобные трения возникали еще не раз, и к 1164 г. король и его бывший канцлер уже находились в состоянии откровенной вражды. В октябре, после того как король попытался навязать свою волю, издав знаменитые Кларендонские постановления, — они понадобились только затем, чтобы основать нечто вроде национальной Церкви, сведя на нет судебную власть епископов и апелляции к папе, — после бурных сцен, которыми сопровождались встречи архиепископа с королем в Нортгемптоне, Томас тайно отправился в монастырь в Истри, на побережье, и назавтра же после дня Всех Святых, еще до рассвета, отплыл во Францию. После этого он вернется в Англию лишь затем, чтобы умереть.

Эпизоды этой драматической ссоры интересуют нас здесь лишь постольку, поскольку они связаны с историей Алиеноры. А она решительно держалась в стороне от всех этих дел и, как мы видели, питала к Томасу чувство, близкое к ревности. Тем не менее, из письма Иоанна Солсберийского мы узнаем, что она за Бекета заступалась, так же, как и «императрица» Матильда. Правда, в другом письме, написанном в конце мая 1165 г. епископом Пуатье Иоанном де Бельменом, последний сообщает архиепископу Кентерберийскому, чтобы тот не рассчитывал ни на помощь, ни на советы Алиеноры, «тем более, — прибавляет он, — что она полностью доверяет Раулю де Фе, который относится к вам все так же враждебно». В самом деле, у Рауля де Фе были личные разногласия с прелатом, и, с другой стороны он играл заметную роль при королеве и участвовал во всех действиях Алиеноры, направленных отныне против ее супруга.

И все же сами поступки и образ действий Томаса окажут решающее влияние на поведение королевы и ее детей. Томас нашел приют при французском дворе и, как некогда во времена тулузской истории, Генрих Плантагенет по этому случаю получил урок от Людовика VII, которого он так презирал и столько раз задирал, оскорблял и высмеивал. В самом деле, на следующий день после встречи в Нортгемптоне, узнав о том, что Томас потихоньку скрылся, английский король поспешил запереть свои порты, попросить графа Фландрского не принимать архиепископа у себя — на тот случай, если ему все-таки удалось покинуть остров, — и, подозревая, что Бекет ринется к королю Франции, немедленно отправил к последнему гонцов. Эти гонцы, благодаря невероятному совпадению, переплыли Ла-Манш в ту ночь, когда то же самое, только тайно, сделал и Томас: в ночь с первого на второе ноября 1164 г. Им удалось встретиться с королем в его замке в Компьене и передать ему письмо Генриха с просьбой не принимать архиепископа Кентерберийского, который покинул свою епархию без разрешения английского короля и тем самым оказался низложенным.

«Да что вы! — воскликнул Людовик VII, притворившись изумленным. — Король судит прелата и лишает его должности? Как такое может произойти? Я тоже король, и, наверное, такой же король в своем королевстве, как король Англии в своем, и, тем не менее, совершенно не в моей власти уволить самого незначительного священнослужителя в моем королевстве!»

Тогда гонцы довольно подло напомнили королю, как Томас, будучи еще канцлером, много раз действовал против него, что, в частности, произошло и при осаде Тулузы. Но на это Людовик ответил: он не может держать зло на канцлера короля Англии за то, что тот старался как можно лучше служить своему господину. Гонцам оставалось только откланяться и поспешно двинуться по дороге в Сане, где в то время находился папа Александр III, который, вступив в открытую борьбу с германским императором, также нашел убежище во Франции. Некоторое время спустя преданный друг Томаса Бекета, Герберт де Бошам, был, в свой черед, принят королем Людовиком, который заверил его в том, что и в этом случае будет придерживаться старинного королевского обычая, согласно которому всякий изгнанник, а особенно — служитель Церкви, всегда находил во Франции приют и защиту. Людовик сдержит слово. Потому отныне именно во Франции будут разыгрываться различные эпизоды борьбы между королем и архиепископом. Томас будет по большей части находиться в аббатстве Понтиньи, основанном святым Бернардом и, похоже, этому аббатству вообще суждено было стать любимым прибежищем изгнанников, потому что и в следующем веке еще один из них, святой Эдм, тоже англичанин, найдет там приют.

Но вернемся во времена Алиеноры. Теперь нам ясно, почему получилось так, что король Франции оказался в роли арбитра между архиепископом, которому предстояло стать мучеником из-за своего усердия в отстаивании прав Церкви, и наиболее могущественным королем Запада, тем самым, кто в течение некоторого времени зарился на его собственную корону. А сколько еще таких беглецов, как Томас, явятся ко двору Людовика и станут, по примеру архиепископа, просить у него защиты, — это мы узнаем из рассказа о дальнейших событиях.

* * *

Алиенора тем временем вернулась в Пуатье. Казалось, она твердо намерена больше не возвращаться в Англию, где ей угрожала встреча с соперницей, прекрасной Розамундой, и, как мы вскоре увидим, отныне она решает действовать только как мать, но не как супруга. Она начинает проводить в своих аквитанских землях личную политику, и очень быстро становится ясно, до какой степени эта политика направлена против Генриха.

Английский король думал, что сможет навязать свою волю аквитанцам, после того как ему удалось это сделать в Англии и Нормандии. Но бароны с того берега Луары, и в особенности — из Пуату, очень дорожили своей независимостью и не собирались повиноваться иноземцу. Когда в январе 1168 г., после того, как вместе с Алиенорой собирал двор на Рождество в Аржантане, Генрих возвращался в Англию, он счел ловким ходом поручить Алиеноре представлять его в Аквитании. В самом деле, мятежи следовали там один за другим; король Англии захотел положить им конец, разрушив крепость Лузиньяна. Однако он рассудил, и довольно разумно, что Алиенору в ее землях встретят намного лучше, чем его самого. Королева, несомненно, поспешила с ним согласиться, поскольку это решение как нельзя лучше отвечало ее собственным намерениям. Не потому ли, что не доверял ей и хотел держать при ней надежного человека, Генрих отправил к Алиеноре графа Патрика Солсберийского? Может быть, и нет. Неспокойная обстановка в Аквитании в то время в любом случае требовала присутствия при королеве надежных и преданных мужчин. События не замедлили дать тому доказательство и подтвердить правоту короля, потому что уже в апреле Алиенора чудом ускользнула из засады, расставленной как раз Лузиньянами и стоившей жизни графу Солсбери.

Все произошло в Пасхальную неделю. Алиенора ехала по дороге вместе с графом и небольшой свитой; должно быть, она находилась неподалеку от Пуатье или от одного из своих замков, — летописцы этого не уточняют, — куда уже послали боевых коней. Как бы то ни было, внезапно она оказалась лицом к лицу с вооруженным войском, над которым реяло знамя Лузи-ньяна. Неустрашимый граф Солсбери бежать не пожелал. Он посадил королеву на самого быстрого коня и, пока та, едва ли не в одиночестве, бешеным галопом неслась к стенам замка, за которыми должна была оказаться в безопасности, граф сдерживал натиск врага. Свита мало чем могла ему помочь, потому что его спутники, как и он сам, были безоружны, и под ним был всего лишь парадный конь; его боевого коня, за которым спешно послали, привели слишком поздно, чтобы от него был хоть какой-то толк. Граф успел вскочить в седло, но, пока его спутники поспешно вооружались, натягивая кольчуги и покрывая головы шлемами, один из людей Лузиньяна напал на него сзади и, ударив рогатиной, убил наповал.

В завязавшейся затем битве принял боевое крещение юноша, который отныне будет очень тесно связан с историей Алиеноры и ее детей: племянник графа Солсбери, Вильгельм Маршал. Воспитаннику Гильома де Танкарвиля (которому предстояло сделаться правителем Пуату после Патрика Солсбери), было тогда двадцать четыре года, и за два года до того он был посвящен в рыцари. Много лет спустя один из потомков приказал воспеть в стихах его подвиги, — потому что вся жизнь Вильгельма Маршала была жизнью безупречного рыцаря того времени, полной достойных романа подвигов и отмеченной событиями, доказывавшими его прямоту и честность. В день схватки с Лузиньянами Маршал сражался, как сказано в хронике, «подобно голодному льву». Под ним убили коня, и тогда он, спешившись, прислонился к изгороди, чтобы никто не напал из-за спины, и крикнул: «Выходи вперед, кто хочет испытать свою силу!» Их было, если верить хронике, больше шестидесяти человек против него одного, и он сражался с ними, «как дикий кабан с собаками». В конце концов, поскольку справиться с ним никак не удавалось, один из рыцарей перелез через изгородь и сзади нанес Вильгельму удар рогатиной в бедро. После этого он был взят в плен, и похитители увезли его с собой, то бросая в повозку (предел бесчестья для рыцаря), то сажая на осла или какую-нибудь старую клячу; при этом на рану его никто внимания не обращал, и он сам кое-как перевязал ее обрывками собственной одежды. Только вечером, когда отряд расположился на ночь в замке, одна из дам заметила высокого бледного юношу, который волочил ногу; сообразив, в чем дело, она передала ему в хлебе, вынув из него мякиш, паклю, чтобы он мог сменить повязку на своей ране. Тем временем Алиенора, обеспокоенная участью своих защитников, заплатила выкуп и, когда юггоша добрался до Пуатье, велела дать ему коня и доспехи и одеть во все новое, потому что он был младшим сыном в семье, и, следовательно, неимущим. Кроме того, она приказала ежегодно служить в Сен-Илер в Пуатье мессу за упокой души графа Патрика Солсбе-рийского и щедро наградила монахов по этому случаю.

Бесстрашный Вильгельм Маршал будет приставлен к королевским детям и вскоре станет неразлучным спутником Генриха Младшего на турнирах. Впрочем, никакого дальнейшего развития этот эпизод не получит, и все ограничится тем, что у королевы появится случай разглядеть у этого юного рыцаря черту, которой будет отмечено все его существование: безупречную верность.

Отныне у Алиеноры руки были развязаны, так что она могла сама заняться управлением собственными владениями и поочередно, одного за другим, сделать союзниками своих непокорных вассалов. Генрих все больше втягивался в ссору с архиепископом Кентерберийским и все глубже увязал в неразрешимых проблемах, которые она за собой повлекла. Вокруг него образовалась пустота: его мать Матильда умерла год назад, в 1167 г., и в ее лице Генрих утратил осторожного мудрого советника. И что же он? Он не замедлил испортить отношения с папой, который поначалу был очень к нему расположен, вступив во время свадьбы дочери в переговоры с кельнским архиепископом Рейнольдом фон Дасселем, ставшим сторонником антипапы по наущению Фридриха Барбароссы. Дело в том, что в 1167 г. Матильда, дочь Генриха и Алиеноры, вышла замуж за герцога Саксонского, более того — именно по этому случаю Алиенора ненадолго вернулась в Англию. Она пожелала лично проводить старшую дочь и вместе с ней отплыла из Дувра, но прежде велела приготовить приданое маленькой принцессы: три судна сопровождали корабль, на котором плыла невеста, и везли они сорок сундуков и столько же кожаных мешков, где были сложены платья, драгоценности и подарки для будущего супруга и его родных, а также королевский подарок, двадцать восемь фунтов золота, предназначавшегося для того, чтобы позолотить посуду новобрачной. Алиенора проводила ее до Нормандии, а там передала с рук на руки свите, высланной навстречу Матильде будущим мужем, и девочка продолжила путь в далекую Саксонию, а сама Алиенора вернулась в Пуату.

Здесь теперь сосредоточились ее надежды и ее честолюбивые помыслы, и те и другие обращены были на ее второго сына, Ричарда. Алиенора снова стала герцогиней Аквитанской, но теперь вместо недостойного супруга рядом с ней был сын. Отныне она будет отстаивать права своих детей, восстав против Генриха. И эти права возвращают ее в орбиту Франции, потому что в качестве герцогини Аквитанской она входит в число вассалов Людовика VII.

И потому отныне Генриху на каждом перекрестке приходится сталкиваться с этим неудавшимся монахом, с мелким королем, которого он издавна презирал. Даже более часто, чем он мог предположить, — поскольку понятия не имел о тайных помыслах своей супруги, — ведь поведение Генриха привело к тому, что французскому королю пришлось выступить судьей в его собственном деле. Чем больше Плантагенет демонстрировал силу, чем более тираническим делалось его правление, чем более он злоупотреблял королевской и супружеской властью, — тем более, казалось, возрастал авторитет Капетинга, считавшегося с правом и справедливостью. Генрих мог сколько угодно кичиться своим богатством; заключая брак дочери, ставшей женой одного из наиболее могущественных баронов Священной Римской империи, он мог сколько угодно проявлять свои имперские амбиции, — в глазах тех самых людей, которыми он правил, он подлежал суду ничтожного короля, того, кого он столько раз побеждал и унижал и кто противостоял своему великолепному вассалу лишь ласковой простотой. Наверное, именно в то время Людовик VII в разговоре с оксфордским архидиаконом Вальтером де Мапом и произнес знаменитые слова, которые пересказал нам этот последний: «Разнообразны богатства королей… Индийские цари богаты драгоценными камнями, у них есть львы, и леопарды, и слоны; византийский император и сицилийский король хвастаются своим золотом и своими шелками, но нет у них людей, которые умели бы что-нибудь, кроме разговоров, и они неспособны воевать. У римского императора, которого называют "Германским", есть люди, которые умеют воевать, и боевые кони, но нет золота, нет шелков, нет других богатств… У твоего господина, короля Англии, нет ни в чем недостатка: у него есть люди, кони, золото, шелк и драгоценные камни, плоды, и скот, и вообще все. А у нас во Франции нет ничего, кроме хлеба, вина и веселья».

Не для того ли, чтобы решительно, раз и навсегда, поставить на место эту власть другого порядка, Генрих Плантагенет в начале 1169 г. совершил впечатляющий поступок? На день Богоявления в замке Мормирай, высившемся на границе Мена и шартрского края, была назначена официальная встреча между королями Франции и Англии. Последний привез с собой троих своих сыновей, которые — все трое — должны были принести оммаж Людовику VII, обещать быть его верными вассалами в предназначенных для них континентальных провинциях: Генрих Младший — в Нормандии, Мене и Анжу, Ричард — в Пуату и Аквитании, а Жоффруа — в Бретани.

— Господин мой, — сказал Плантагенет, — в этот праздник Богоявления, в день, когда три царя принесли свои дары Царю царей, я отдаю под вашу защиту троих моих сыновей и мои земли.

— Поскольку, как мне кажется, слова эти внушил вам Царь, получивший дары волхвов, — ответил Людовик, — пусть ваши сыновья вступают во владение своими землями перед лицом Бога.

И снова английский король получил урок от короля Франции: нельзя было яснее напомнить ему об обязанностях, неотделимых от прав сюзерена.

Во время той же самой встречи была совершена попытка примирения с Томасом Бекетом, который, признав, что покоряется королю Англии, выдвинул знаменитое условие, определявшее Божие право по отношению к королевскому.

«В присутствии короля Франции, папских легатов и принцев, ваших сыновей, я предоставляю все это дело и все трудности, которые из-за него возникли между нами, на ваш королевский суд… без ущерба для славы Божией».

Алиенора не присутствовала на переговорах в Монмирае, но, наверное, обрадовалась тому, что эта встреча состоялась: ведь это означало, что сделан первый шаг к цели, которую она отныне упорно преследовала — добиться того, чтобы власть ее супруга перешла в руки ее детей. И потому она появилась рядом с Генрихом на пышном придворном приеме, который в тот год был устроен на Рождество в Нанте. В присутствии собравшихся бретонских баронов и прелатов объявили о свадьбе маленького Жоффруа — ему тогда было девять лет — с бретонской наследницей, Констанцией, дочерью к тому времени уже покойного герцога Конана. Все поклялись в верности мальчику, и Генрих смог убедиться в том, что в этой отдаленной западной провинции его власть была не пустым словом. Но и Алиенора не замедлила испытать на деле собственную власть. Генрих вернулся в Англию, более чем когда-либо ощущая угрозу церковной кары. Алиенора же тем временем лелеяла планы, заключавшиеся в том, чтобы в праздник Пасхи 1170 г. Ричард официально вступил во владение своим наследством.

Новый герцог Аквитанский, граф Пуатье, был представлен своим вассалам и принял от них оммаж во время ассамблеи в Ньоре. Алиенора вместе с ним отправилась верхом объезжать владения от Луары от Пиренеев. Вернувшись в Пуатье, Ричард, по старинному обычаю, получил почетный титул аббата Сен-Илера, и там, в монастыре, который для графов Пуатье был примерно тем же, чем Сен-Дени для французских королей и Вестминстер — для английских, принял от Иоанна, епископа Пуатье, и Бернарда, архиепископа Бордо, копье и знамя, которые были знаками его сана.

Но наиболее характерная церемония из тех, которыми устанавливалась власть нового сеньора к югу от Луары, состоялась в Лиможе. Здесь Алиенора ловко использовала открытие, незадолго до того сделанное монахами из Сен-Марсьяля: они раскопали в своих монастырских архивах очень древнюю историю жизни покровительницы города, святой Валерии, от которой осталось кольцо, почитаемая ими реликвия. Подвернулся случай возродить забытый церемониал, который некогда, как говорили, был едва ли не главным при интронизации аквитанских герцогов; кроме того, легенда о святой Валерии, мученице первых веков христианства, была связана с главенством лиможского епископства. И вот Ричарда у дверей собора Сент-Этьен встретила длинная процессия священнослужителей в шелковых облачениях и стихарях; благословив юношу и обрядив его в шелковую тунику, епископ надел ему на палец кольцо святой Валерии. Таким образом, Ричард, на глазах у торжествующей Алиеноры, вступил в мистический брачный союз с городом Лиможем и со всей Аквитанией. Увенчанный золотой короной, со знаменем в руках молодой герцог направился к алтарю во главе кортежа священников и принял меч и шпоры, как полагалось в ту рыцарскую эпоху. Затем он поклялся на Евангелии и выслушал мессу, а потом начались пиры и турниры, не менее роскошные, чем при коронации самого короля.

После этого Ричард с Алиенорой вместе заложили в городе первый камень монастыря, который должен был быть посвящен святому Августину. Теперь как в глазах лимузенских баронов, так и в глазах священников и всего народа, Ричард был признан законным наследником Гильома IX Трубадура и его предков. И Алиенора не случайно захотела показаться в Лиможе. Ведь именно в этом городе Генрих проявил себя особенно деспотичным: дважды, из-за неясных разногласий с настоятелем Сен-Марсьяля, он приказывал снести городские стены и требовал, чтобы жители города заплатили ему штраф. Отныне между лиможцами и принцем, которого Алиенора избрала наследником своей души и своей страны, воцарилось согласие.

Мы видим также, что королева приобщила Ричарда к тем щедротам, которыми осыпала Фонтевро при каждом значительном событии в своей жизни: в этом, 1170 г Алиенора подарила монастырю от собственного имени, от имени короля и его сыновей, но также и от имени своего отца и своих предков земли и право рубить деревья для обогрева и для строительства в одном из своих лесов. Свидетелями при этом выступали ее главные приверженцы: коннетабль Сальдебрейль, Рауль де Фе, ее капеллан Петр, который, возможно, является писателем Петром Блуаским, о котором не раз пойдет речь в дальнейшем, и, наконец, ее писец Иордан, который также останется одним из наиболее верных королеве людей.

И с какой радостью, читаем мы в хрониках, узнала она, что Генрих по собственному побуждению решил короновать в июне 1170 г. в Лондоне своего старшего сына, Генриха Младшего. Несомненно, в представлении Генриха эта коронация была прежде всего оскорблением, наносимым епископу Кентерберийскому, которому принадлежало право короновать английских королей, как архиепископу Реймскому — французских. Но для Алиеноры подобный поступок означал еще один шаг к осуществлению ее личных замыслов: Генрих по собственной воле отказывался от власти в пользу своих детей. Отныне они имеют право поймать его на слове и потребовать всей полноты власти, которую он сам им подарил.

Генрих Младший как нельзя лучше подходил для этой роли. Во время пира, который последовал за коронацией, — его отец захотел, опять же для того, чтобы задеть Томаса Бекета, устроить все с возможно большей пышностью и, например, только за золото для короны он заплатил своему ювелиру, Гильому Каду, очень большую сумму, тридцать восемь фунтов шесть шиллингов, — молодой король сидел за столом на почетном месте, а отец непременно захотел ему прислуживать, чтобы показать тем самым, на какую высоту он его вознес. Но Генрих еще и захотел привлечь к этому внимание, и потому, словно шутя, сказал сыну:

— Не так часто случается видеть короля прислуживающим за столом.

— Однако довольно часто случается видеть, — возразил тогда Генрих Младший, — что сын графа прислуживает сыну короля.

Услышав этот дерзкий ответ, стоявшие рядом сеньоры онемели от изумления.

Пройдет еще немало времени, прежде чем Генрих II сумеет оценить истинное значение совершенного им поступка и выгоду, которую могла извлечь из этого Алиенора. Зато он без промедления должен был почувствовать, что насильственное действие, посредством которого он надеялся показать архиепископу Кентерберийскому, как мало для него значат и сам Томас, и все его угрозы, напротив, сделало его собственное положение в христианском мире безвыходным, как никогда. В самом деле, архиепископ Йоркский, давний враг Бекета, совершил коронацию, несмотря на категорический запрет папы; как написал об этом один из современников, он действовал «вопреки желанию и мнению едва ли не всего населения королевства». Возвратившись в Нормандию назавтра же после совершения обряда, Генрих II встретился там с одним из тех епископов, у которых рассчитывал найти поддержку, — со своим родственником, епископом Ворчестерским. Встреча произошла в Фалезе, в Нормандии, где прелат оставался несмотря на то, что Генрих отдал приказание всем епископам королевства явиться и присутствовать при коронации. Генрих стал жестоко упрекать его в том, что он в этом случае пренебрег его приглашением вдвойне, и как его прелат, и как родственник, на что епископ ответил, что., когда он собирался отправиться в Англию, королевский приказ воспрепятствовал его отъезду.

— Как, — воскликнул Плантагенет, — королева сейчас в Фалезе, и с ней мой коннетабль Ричард дю Омм; уж не хотите ли вы сказать, что кто-то из них запретил вам ехать, несмотря на мои распоряжения?

— Не спешите обвинять королеву, — ответил епископ, — если из уважения к вам или из страха перед вами она утаила от вас правду, пусть даже от этого возрастет ваш гнев на меня. Если она расскажет все как есть, ваше негодование обратится против нее. А я предпочел бы сломать ногу, чем знать, что из-за меня эта благородная Дама услышала хотя бы одно жестокое слово из ваших уст.

И прибавил:

— По-моему, лучше так, чем присутствовать при коронации, совершившейся неправедно и против Божией воли, но не по вине того, кто был коронован, а из-за дерзости того, кто его короновал.

Весь этот разговор в достаточной степени свидетельствует о том, в каком смятении и душевном разладе пребывали свидетели трагического поединка между королем и его бывшим канцлером. Выясняется при этом также и то, что как бы ни счастлива была Алиенора видеть своего сына коронованным, в ее планы в этом случае ни в коей мере не входило способствовать осуществлению замыслов ее супруга.

Последний поручил ей заботиться о Маргарите Французской; впрочем, отец Маргариты, Людовик VII, отчасти принял на свой счет оскорбление, нанесенное архиепископу Кентерберийскому: в самом деле, его дочь должна была короноваться одновременно с Генрихом Младшим, чьей супругой она была. И потому французский король вынудил Генриха доказать свое раскаяние: в частности, он должен был пообещать, что Маргарита получит корону, как только архиепископ Кентерберийский вернется в свое епископство. Именно с этой целью и была устроена Людовиком VII последняя встреча между королем и его прелатом. Состоялась она в Фретевале в день святой Марии Магдалины, 22 июля 1170 г. На этот раз Генрих представил все возможные доказательства раскаяния и дружбы: он сам держал стремя Томасу, когда тот садился в седло, пообещал, что состоится вторая коронация, теперь корона будет получена из рук архиепископа Кентерберийского, и вообще, казалось, готов был вновь завязать со своим бывшим канцлером те же дружеские отношения, в каких они состояли раньше.

Но эти успокаивающие слова следовало скрепить печатью, как было принято: обменяться с архиепископом поцелуем в знак примирения. А от этого Генрих отказался, и ни Людовик, ни сам Томас не могли обманываться насчет того, что означал этот отказ.

«Государь, у меня такое чувство, что нам с вами никогда больше не встретиться», — такими словами Томас простился с Генрихом. Что касается Людовика, он умолял архиепископа не верить в слова Генриха и оставаться в безопасности во французском королевстве.

Нам довольно трудно понять, почему они так повели себя после того, как английский король многократно заверил их в своем раскаянии и пообещал мир. Но в представлении людей того времени поцелуй был важнее любых слов и даже всех письменных заверений, какими он мог сопровождаться. В те времена, когда за образец поведения бралась литургия, значение имел жест. Свою верность сеньору вассал показывал, вкладывая свои руки в руки сюзерена в тот момент, когда приносил ему оммаж, и именно этот жест означал принятие вассальных обязательств, — как и поцелуй, полученный им в ответ, обязывал сюзерена оказывать ему защиту и покровительство. Генрих мог сколько угодно клясться в дружбе, но, если он отказывался от поцелуя, этого таинства мира, каждый понимал, что все его обещания — пустые слова, брошенные на ветер.

Первого декабря 1170 г., через шесть лет после своего тайного отплытия, Томас высадился на берег в Сандвиче. Огромная толпа, — простой народ, бедняки, — провожала его до Кентербери; в празднично убранном соборе его встречало'все население города.

Алиенора, по приказу Генриха, провела Рождество в Бюре, в Нормандии. Там она и узнала о том, что 29 декабря архиепископ был убит в своем соборе.


Примечания:



1

Национальная школа Хартий готовит специалистов по палеографии и архивному делу. — Прим. пер.



15

Мера емкости; для сыпучих тел 1 мюи = 1872 л. — Прим. пер.






 

Главная | В избранное | Наш E-MAIL | Прислать материал | Нашёл ошибку | Наверх