XV

Королева-узница

Смерть жестока, но более жесток

Удел того, кто жив без упованья.

Как грустно брать воздержности урок

Из милых уст, расцветших для лобзанья![16]

(Аймерик де Пегильян)

«Скажи мне, двуглавая Орлица, скажи мне, где ты была, когда твои орлята, вылетев из гнезда, осмелились нацелить когти на короля Аквилона? Это ты, нам известно, побудила их восстать против отца. Вот потому ты была оторвана от твоей собственной земли и увезена в чужую землю. Твои бароны своими тихими речами хитро ввели тебя в заблуждение. Твоя цитра зазвучала скорбно, а флейта горестно. Прежде ты, утонченная и полная неги, пользовалась царственной свободой, была осыпана богатствами, твои юные подруги пели свои сладкие кантилены под звуки тамбурина и цитры. Тебя пленяло пение флейты, ты ликовала, внимая аккордам, извлекаемым твоими музыкантами. Молю тебя, Королева, увенчанная двумя коронами, прекрати беспрестанно горевать; к чему истязать себя горем, к чему ежедневно удручать твое сердце слезами; вернись, о пленница, вернись, если можешь, в свою страну. А если не можешь, пусть твой плач прозвучит подобно плачу Иерусалимского царя: "Увы! изгнание мое затянулось, я жил с невежественными и непросвещенными людьми". Возвратись, возвратись к своей жалобе и скажи: "Слезы денно и нощно были моим хлебом, и каждый день мне говорили: "Где твои родные, где твои юные служанки, где твои советники?" Одних внезапно оторвали от их земель и предали позорной смерти, другие были лишены зрения, третьи скитаются в разных местах и считаются беглецами. Ты, Орлица порушенного союза, доколе ты будешь взывать понапрасну, не встречая ответа? Король Аквилона взял тебя в осаду. Кричи вместе с пророком, вопи неустанно, возвысь свой голос подобно трубе, чтобы достиг он слуха твоих детей; он и в самом деле ими услышан, и настанет день, когда твои сыновья тебя освободят, и ты возвратишься на твои земли».

Это патетическое заклинание исходит от того же клюний-ского монаха, Ричарда Пуатевинского, который обращался с угрозами к «королю Аквилона». Его пылкий стиль, так отвечающий темпераменту самой Алиеноры, передает чувство, которое, несомненно, испытывало все пуатевинское население, привязанное к своей династии, и прежде всего — сотрапезники пуатевинского двора. «Королева для поэтов — то же, что заря для птиц», — восклицал один из них. И вот этот яркий очаг жизни угас, гостеприимный двор был заперт: королева стала узницей.

* * *

Алиенору, узнанную, несмотря на мужской наряд, препроводили в башню Шинона. Вероятнее всего, именно там она провела приблизительно полгода, отделявшие дату ее пленения от того дня, когда она, в первой половине июля 1174 г., отплыла из Франции.

Обстановка должна была до странности напоминать королеве о другом отплытии, произошедшем двадцатью годами раньше из того же самого порта Барфлера, — о времени, когда они вместе с Генрихом, несмотря на ветер и волны, пересекли Ла-Манш, чтобы получить в Вестминстере свою корону. А теперь, двадцать лет спустя, она оказалась пленницей, узницей этого человека, и все-таки в первую очередь ответственность за битвы, которые он сейчас вел, лежала на нем. Разве не он нарушил договор? И если уж они обвиняют друг друга в предательстве, разве не он предал первым?

Море, как и двадцать лет тому назад, было неспокойным, надвигалась буря, одна из тех летних бурь, которые тем более опасны, что налетают внезапно, и потому выйти из порта никак не решались. Все было ненадежным — и погода, и события. Потому что Генрих еще никак не мог с уверенностью назвать себя победителем. Если он и отнял у Ричарда города Ман, Пуатье и Сент, то отступил перед крепостью Тайбур, где засел верно служивший аквитанским герцогам Жоффруа де Ранкон. В Англии, казалось, уже затихала борьба, которую вели шотландский король, епископ Даремский и несколько сеньоров: среди них был и Гуго Биго, до тех пор выказывавший себя верным слугой короля, но теперь перешедший на сторону Генриха Младшего. Великий шамбеллан Нормандии, Гильом де Танкарвиль, который перед тем пребывал в Англии, испросил позволения переправиться через Ла-Манш и получил его, но отправился вовсе не в Руан, а прямиком к Молодому королю. Тот находился во Фландрии, где занимался сбором войск, которые в скором времени должны были отправиться в Англию на помощь армии мятежников. Таким образом, восстание продолжалось. Генрих победил лишь отчасти, но, захватив в плен Алиенору, он разрубил самый узел заговора. И королева, которая знала его лучше чем кто-либо другой, должна была понимать, что он и на этот раз не испугается грозы.

В самом деле, как и двадцать лет тому назад, Генрих отдал приказ сниматься с якоря. Затем, стоя на палубе главного корабля с непокрытой головой, во всеуслышание произнес молитву: «Господи, если есть у меня в душе мирные намерения по отношению к духовенству и народу, если Царь Небесный в своем милосердии уготовит мир к моему возвращению, пусть Он позволит мне благополучно прибыть в порт. Если же Он воспротивится этому, если решил покарать мое королевство, пусть мне никогда не дано будет достичь берега».

В устах Генриха Плантагенета молитва мало чем отличалась от проклятия.

В тот же вечер флот после перехода по неспокойному морю прибыл в Саутгемптон.

Все думали, что король первым делом, едва сойдет на берег, направится в центральную Англию, чтобы напасть на Гуго Биго, или же на север, чтобы сразиться с королем Шотландии. Но он поступил совершенно по-другому. Сойдя на берег, он отказался от приготовленного для него ужина, съел только кусочек хлеба, запив его водой, а потом объявил, что назавтра же утром отправится в Кентербери.

На самом деле, этот человек, в одиночку противостоявшей всей своей взбунтовавшейся семье, ощущавший, что королевство вот-вот выскользнет у него из рук, и, несмотря на свой деспотический характер, не лишенный чувствительности, на какое-то время впал в уныние. И похоже, что именно через эту брешь просочилось истинное раскаяние. Когда он каялся в Авранше, речь шла, главным образом, о том, чтобы обелить себя, снять с себя вину в глазах своего народа и в глазах Церкви: официальное мероприятие, без которого ни о каком возвращении в лоно Церкви и думать было нечего. Но когда в тот день, 12 июля 1174 г., Генрих вошел в город, где десять лет назад начались его разногласия с архиепископом, он, должно быть, чувствовал, что на этот раз ему предстоит исполнить не приказ, пришедший извне: казалось, на этот раз он повиновался только голосу собственной совести. За несколько дней до своего отъезда Генрих исповедовался архиепископу Руанскому, и тот, растроганный одиночеством этого человека, посоветовал ему «смиренным паломником» посетить могилу Томаса Бекета.

«Если ты согласен пойти вместе со мной, — ответил король, — я отправлюсь туда».

Вот потому-то он и оказался в тот день, босой и в одежде кающегося грешника — простом монашеском платье из грубой ткани, подпоясанном веревкой, — на дороге, ведущей в Кентербери. Добравшись до города, он, ничего не поев, отправился к могиле архиепископа и всю ночь провел там в молитвах. Мученик Томас вот уже год как был канонизирован; паломничества, которые начались спонтанно едва ли не на следующий день после убийства, не переставали множиться; их след сохранился и в самой топографии Лондона, с его улицей Паломника и улицей Томаса, а позже они вдохновили Чосера на создание его стихов.

И можно себе представить, чем должно было стать для короля это бдение у могилы того, кто был самым близким его другом, на том самом месте, где произошла трагедия, там, куда он до сих пор не решался вернуться: в монастыре, где из темноты выступили тени четырех всадников, и дверь загремела под их ударами: «Где этот предатель Томас Бекет?» И архиепископ велел открыть двери, и в апсидальном приделе, пока монахи в ужасе разбегались кто куда, за исключением одного, молодого Эдварда Грина, подставил под удары свое худое тело, а потом, наконец, упал головой на север перед алтарем святого Иоанна Крестителя, упал сраженный, но не побежденный… С тех прошло почти четыре года…

Генрих прослушал утреннюю мессу, а затем, как и в Авранше, скинул одежду, поставив голую спину под розги монахов. Потом отправился в приют для прокаженных в Харблдауне:


И вошел в монастырь, и молился,
И просил у Бога прощения своих грехов;
Ради святого Томаса пожаловал дар:
Двадцать марок ренты бедному дому.

Эту ренту в двадцать марок и сейчас, в XX веке, выплачивают местной больнице английские короли.

После всех этих деяний, слегка подкрепившись и приободрившись, Генрих отправился в Лондон. Ночью к нему явился гонец с известием о поражении шотландского короля, который попал в руки Ранульфа де Гланвиля, королевского юстициария. Борьба после этого еще некоторое время продолжалась, но к концу сентября сыновья Генриха сдались.

Дело Алиеноры провалилось. Все было у нее отнято разом: власть, почести и даже дети, с которыми она отныне была разлучена. В то время ей было пятьдесят три года или около того: ее жизнь как женщины и королевы подходила к концу; она осталась наедине со своими обманутыми надеждами, униженная как в своих честолюбивых помыслах, так и в своих привязанностях.

Когда корабль, на борту которого находилась королева-узница, прибыл в Англию, Генрих сначала распорядился отправить ее в Винчестер, потом в башню Солсбери, где была его обычная резиденция. Речь шла не о том городе, который мы можем увидеть сегодня, с его собором, чья колокольня была выстроена лишь спустя век после описываемых событий, но о замке «Old Sarum»: местонахождение башни, в которой жила Алиенора, и сегодня можно определить по обширной, заросшей травой воронке, сейчас оказавшейся внутри ограды замка. Именно там она и провела наиболее мрачные часы своей жизни. Генрих не пощадил ее самолюбия: отныне он везде появлялся вместе с прекрасной Розамундой; а в 1175 г. попытался получить развод: с прибытием в Англию кардинала церкви Св. Ангела, Угуччьоне, у него появились кое-какие надежды на это. Генрих принял кардинала как нельзя лучше, подарил ему великолепных лошадей, приготовил для него и его свиты роскошные комнаты в Вестминстерском дворце, но, в конце концов, остался ни с чем: легат уехал, не прислушавшись к настойчивым просьбам короля аннулировать брак с Алиенорой.

Что могла делать королева в эти пустые и бесцветные для нее годы? Она оказалась отрезанной от жизни, отделенной от событий, происходивших на континенте. Она не была узницей в том смысле, в каком мы понимаем это сейчас: она несколько раз перебиралась из одной резиденции в другую, уезжала то в Беркширский, то в Ноттингемширский замок, но она постоянно оставалась под присмотром одного из верных слуг короля, Ра-нульфа де Гланвиля или Ральфа Фиц-Стефана, и, несомненно, были приняты все меры предосторожности для того, чтобы предупредить любую попытку к бегству, о чем умолял ее Ричард Пуатевинский. Удерживая Алиенору в Англии, Генрих лишал ее какой бы то ни было связи с сыновьями, и его политика отныне будет направлена на их разъединение. И ему даже удастся на какой-то срок вызвать недоразумение, — правда, кратковременное, — между Алиенорой и Ричардом из-за Аквитании, власть над которой мать и сын все еще делили друг с другом.

Нам ничего — или почти ничего — не известно о жизни Алиеноры во время этого долгого заточения. И, конечно, легко себе представить, что она знала минуты отчаяния, что иногда сидела в оцепенении долгими зимними днями, тонувшими в тумане, и прислушивалась к крикам круживших над голыми деревьями ворон, — крикам, сменившим мелодии флейты и цитры, о которых упоминал Ричард Пуатевинский. Но подобное настроение отнюдь не было преобладающим для Алиеноры, если судить об этом периоде бездеятельности по тому, что ему предшествовало, и в особенности по тому, что последовало за ним. Подолгу предаваться унынию было не в характере Алиеноры, равно как и с головой погружаться в сожаления о прошлом. Да, конечно, будущее представлялось королеве совершенно туманным, но нет никакого сомнения в том, что она, несмотря ни на что, сумела обратить себе на пользу настоящее. Мы получим доказательства этого, когда, выйдя на свободу, она удивит нас, явившись перед нами такой, какой мы еще не видели: никогда еще она не лучилась такой поразительной энергией, никогда еще не действовала так решительно, никогда не была до такой степени женщиной и до такой степени королевой. Все это заставляет нас думать, что годы уединения и безмолвия не пропали для Алиеноры понапрасну. Все ее поступки об этом свидетельствуют. Ее страстная любовь к литературе, живость ее ума, наблюдательность вспыхнули в ней ярко, как никогда прежде, и последние годы ее жизни послужат тому доказательством. Когда закончится этот долгий период бездействия, она снова окажется готовой к бою и намеренной извлечь во всех областях урок из долгих часов одиночества, проведенных под медленно меняющимся с течением времен года английским небом, то затянутым тяжелыми туманами, стелющимися по долине у подножия «Old Sarum», то подметенным морским воздухом, когда ветер с берега достигал башен Винчестера.

* * *

Спокойствие, которое Алиеноре, в конце концов, удалось обрести в этом вынужденном уединении, нарушалось разнообразными событиями. И прежде всего, королеве, несомненно, стало известно о смерти прекрасной Розамунды. В 1176 г. эта последняя заболела и удалилась в монастырь Годстоу, где к концу того же года и умерла. Достаточно взглянуть на эту дату, чтобы опровергнуть легенду об Алиеноре, предлагающей сопернице выбор между мечом и ядом: именно в это время королева сама была узницей. Хочется думать, что в душе она вообще простила

Розамунду, первопричину всех ее несчастий. Впоследствии Генрих каждый год делал подарки монастырю, в котором была похоронена любовница. Рассказывают, будто монахини поклонялись ее могиле, а святой епископ Гуго Линкольнский, придя в негодование, приказал убрать стоявший там мавзолей. Но подобные легенды связаны со многими королевскими фаворитками, в частности, с Агнессой Сорель[17], и в этом невозможно усмотреть что-либо, кроме ханжеской сентиментальности.

Впрочем, Генрих и после всех этих событий, похоже, нисколько не исправился и не изменил свою жизнь. В 1177 г. против него появилось очередное тяжкое обвинение, слухи об этом дошли до короля Людовика VII, и тот, встревожившись, обратился в Рим с просьбой немедленно заключить давно намеченный брак между его дочерью Аделаидой и графом Ричардом, наследником Пуату и Аквитании. Вопрос давно оставался в подвешенном состоянии и служил источником постоянных конфликтов между французским и английским дворами около двадцати лет. А все дело было только в том, что несчастная Аделаида, соблазненная Генрихом, попросту не могла стать женой Ричарда. Все это время она жила почти что на положении узницы, своего рода заложницы в руках английского короля, и, освободившись, вышла, в конце концов, за скромного рыцаря Гильома де Понтье.

Примерно тогда же, в год смерти Розамунды, Иоанна, предпоследняя из детей Алиеноры, отправилась на Сицилию, где ждал ее жених, Вильгельм II, которого История наградила прозвищем «Добрый». Молодую королеву сопровождала великолепная свита: важные прелаты, такие, как епископы Винчестерский и Норвичский, и два брата маленькой принцессы, Генрих Младший, который провожал ее по своим владениям от Руана до Пуатье, и сменивший его Ричард, который сопровождал ее от Пуатье до Сен-Жиля. Иоанне было одиннадцать лет, когда в Палермо отпраздновали ее свадьбу. Впрочем, двор, который ее принял, больше, чем какой-либо другой напоминал пуатевинский, потому что ее супруг, человек очень образованный, чьим наставником некоторое время был Петр Блуаский (впоследствии ставший канцлером короля Генриха II), был безупречным рыцарем; он доказал это несколькими годами позже, любезно приняв у себя дочь марокканского короля, когда ее корабль потерпел крушение у берегов Сицилии. Вильгельм не только не оставил у себя заложницей, как ему советовали, эту сарацинскую принцессу, но велел выходить ее в своем собственном дворце, а после выздоровления отправить домой, к отцу, в сопровождении снаряженного сицилийцем флота. В ответ марокканский король поспешил вернуть Вильгельму Сицилийскому два города, захваченных сарацинами в его владениях.

Кроме того, все еще пребывая в заточении, Алиенора узнала о смерти своего первого мужа, Людовика VII.

Событие, которое могло обернуться трагедией, омрачило последние месяцы его жизни: история, приключившаяся с его единственным сыном, Филиппом, которого сам он называл Богоданным и который в Истории остался под именем Филиппа-Августа. Почувствовав себя больным, Людовик решил короновать наследника, который, собственно говоря, достиг совершеннолетия: ему исполнилось четырнадцать лет. В Реймсе все уже было готово к церемонии, назначенной на 15 августа 1179 г., когда, за день до срока, Филипп, находившийся в пути, решил поохотиться в лесу Кюиз-ла-Мотт поблизости от Ком-пьеня. Понемногу, увлекшись погоней, он отдалился от спутников и внезапно с наступлением ночи обнаружил, что остался один в лесной чаще. Смертельно испуганный, одинокий, окончательно потеряв дорогу, он всю ночь блуждал по этому лесу, а наутро его, растерянного и дрожащего всем телом, нашли угольщики. Они проводили его до Компьеня, где к его изголовью тотчас устремился отец. В течение нескольких недель мальчик был между жизнью и смертью, и уже казалось, что он обречен. Нервное потрясение, которое ему пришлось пережить, было таким сильным, что он никак не мог от него оправиться. И тогда Людовик VII попросил разрешения — и получил его — совершить паломничество к могиле святого Томаса Кентерберийского. Английский король пожелал лично сопровождать его от Дувра, куда приехал его встретить, до собора, где они вместе провели два дня и подолгу оставались на могиле архиепископа. Странная это была встреча — встреча двух враждующих королей на могиле человека, выглядевшего в глазах всего света воплощением пределов, ограничений, которые Церковь ставила королевской власти.

Перед тем как уехать, Людовик подарил монастырю собственный золотой кубок и назначил монахам ренту в сто мюи французского вина в год.

Можно задуматься над тем, какое впечатление должно было произвести на королеву это паломничество, совершенное бок о бок ее мужьями, с каждым из которых она поочередно делила королевскую власть. Первому она сумела внушить любовь, второго любила сама. Теперь эти два человека, между которыми она встала, которых она разделила, примирились перед лицом Господа. Да и в ней самой медленно произошла перемена, которая постепенно отдалила ее от того, кто был для нее воплощением страсти и честолюбия, и довел до такого состояния, что она готова была просить приюта и защиты у человека, которого прежде презирала. Но и это прошло, со всем этим было покончено. И, наверное, Алиенора к этому времени уже достаточно овладела собой, чтобы в душе допустить возможность такой мистической развязки.

Людовик недолго прожил после паломничества в Кентербери. Его сын наконец выздоровел, и первого ноября его смогли короновать. Наметившееся перемирие подтвердилось, поскольку Генрих Младший, наследник английского престола, на этот раз — с разрешения своего отца, участвовал в церемонии коронации Филиппа, который был одновременно его сюзереном и сводным братом; по своему обыкновению, Молодой король щедро раздавал золото и серебро, делился дичью, осыпал всех роскошными подарками; менестрели дружно воспевали его великодушие. Во время церемонии именно ему была доверена почетная обязанность нести, в составе длинной процессии, на бархатной подушке французскую корону, и за свою службу он получил почетную должность сенешаля французского королевства.

Несколько месяцев спустя, 18 сентября 1180 г., король Людовик VII мирно скончался в цистерцианском монастыре де Сен-Пор. Один из летописцев, рассказавших нам о его последних мгновениях, Жоффруа де Вижуа, заявил, что единственное, в чем можно упрекнуть покойного, это в том, что он слишком благоволил к евреям и даровал слишком много вольностей городам своего королевства. Реакционные историки существовали во все эпохи, и этот, должно быть, не подозревал, какой похвалой будут звучать его слова для потомков.

* * *
Мила мне радость вешних дней,
И свежих листьев, и цветов,
И в зелени густых ветвей
Звучанье чистых голосов, —
Там птиц ютится стая.
Милей — глазами по лугам
Считать шатры и здесь и там
И, схватки ожидая,
Скользить по рыцарским рядам
И по оседланным коням[18].

Бертран де Борн


Возможно, именно из стихов Бертрана де Борна, переходивших из уст в уста, Алиенора и узнала о битвах, которые вели между собой ее сыновья и ее муж. С тех пор, как она стала пленницей, куртуазная жизнь покинула пуатевинскую столицу. Бернарт де Вентадорн удалился в цистерцианский монастырь в Далоне, и теперь наследство Алиеноры — трубадуры, труверы, куртуазная лирика и рыцарские романы — воцарилось во дворах Шампани и Фландрии. Но средиземноморская струя на этом не иссякла, и владелец небольшого замка в Отфоре, Бертран де Борн, прославился в окружении молодого короля своими сирвентами, в которых война занимала то место, какое Бернарт де Вентадорн отводил куртуазной любви. Ибо бои возобновились, и сыновья снова выступили против отца, а братья стали сражаться друг против друга.

Алиенора была узницей уже девять лет к тому моменту, когда, в июне месяце 1183 г., увидела поразительный сон: ее сын Генрих, Молодой король, лежит на своей постели со сложенными руками, в позе надгробного изваяния; на пальце у него кольцо с драгоценным сапфиром; над его прекрасным, улыбающимся, но очень бледным лицом сияют два венца: тот, который он надевал в день, когда его венчали английской короной, и другой, сделанный, казалось, подобно святому Граалю, из неведомой смертным материи, из чистого света.

Когда через некоторое время королеве сказали, что с ней, от имени ее супруга, хочет говорить архидиакон Уэльса, она мгновенно догадалась, о чем пойдет речь, и рассказала ему сон, который неотступно преследовал ее уже несколько дней, и этот священник, по имени Томас Эгнелл, передал нам ее рассказ.

Он проливает такой удивительный для нас свет на психологию того времени и на душевную жизнь самой Алиеноры, что мы не можем не повторить его. Архидиакон явно и сам был удивлен, услышав, как королева истолковала этот сон: даже самый набожный священник не мог бы опровергнуть его значение. «Что, если не вечное блаженство, может подразумеваться под короной, у которой нет ни начала, ни конца? И что может означать этот свет, такой чистый, такой блистающий, если не сияние бессмертного, вечного счастья? Эта вторая корона была прекраснее всего, что здесь, на земле, может быть доступно нашим чувствам; но разве не то, что '"глаз не видел, ухо не слышало, сердце человеческое не чувствовало, Господь уготовил тем, кто Его любит?"»

И Томас Эгнелл, вернувшись в Уэльс, где уже частично был выстроен великолепный собор, один из самых прекрасных во всей Англии, наверное, не раз, поднимаясь по знаменитой лестнице Северного трансепта, всегда словно залитого небесным светом, вспоминал это видение королевы. Он сообщает нам, что Алиенора, благородная дама, «весьма рассудительная женщина, постигла тайну этого видения и выдержала со спокойствием и душевной силой известие о смерти сына».

Молодой король умер, проболев несколько дней, врачи не сумели его спасти. Последние часы его жизни в замке Мар-тель, на берегах Дордони, прошли мирно и очень поучительно. Как только Генрих заболел и у него появилось предчувствие близкой смерти, он послал к отцу епископа Аженского, чтобы тот вымолил у него прощение, потому что болезнь застала Генриха Младшего в самом разгаре восстания против отцовской власти. Генрих Плантагенет, преисполненный недоверия, которое с годами только росло в нем, не сразу поверил гонцу; и все же, поскольку тот непременно хотел передать умирающему залог прощения, король взял из своей сокровищницы драгоценное кольцо, украшенное сапфиром, и вручил его епископу, сказав при этом: кольцо подтверждает, что король молится о выздоровлении сына и прощает его.

Когда епископ вернулся, Генрих взял кольцо, надел его на палец и прижался к нему губами; затем попросил окружающих выслушать его последнюю волю. Прежде всего, он, повернувшись к Вильгельму Маршалу, попросил этого самого верного своего товарища после его смерти надеть плащ крестоносца, который носил он сам, и совершить вместо него паломничество в Иерусалим; ко всем присутствовавшим он обратился с просьбой походатайствовать перед отцом, чтобы тот выпустил Алиенору из ее заточения. Затем исповедался, с величайшей набожностью принял Тело и Кровь Христовы и соборовался, а потом велел посыпать пол золой и попросил, чтобы его положили на эту золу в простой рубашке, обвязав ему шею веревкой: он хотел умереть подобно раскаявшемуся разбойнику во искупление ошибок, совершенных им за всю его жизнь. И вот так, лежа на посыпанном золой камне, он раздал все свои богатства, все, чем владел в этом мире, вплоть до своих королевских одежд. Он уже дышал с большим трудом, когда один из монахов тихонько заметил ему, что у него на пальце остался присланный отцом драгоценный камень. «Не хотите ли вы расстаться и с ним, чтобы прийти к полной нищете?» «Это кольцо, — ответил принц, — я оставляю себе не из желания обладать им, но для того, чтобы свидетельствовать перед моим Судией о том, что отец вручил мне его в знак дарованного мне прощения».

Генрих Младший все же позволил снять с него кольцо после того, как он умрет. Но когда вечером того же дня Молодой король навеки закрыл глаза, оказалось, что кольцо не снимается; и тогда все решили, что это знак: Господь подтверждал прощение, дарованное отцом сыну. Так, 11 июня 1183 г., умер Генрих Младший; ему исполнилось всего двадцать восемь лет.


Примечания:



1

Национальная школа Хартий готовит специалистов по палеографии и архивному делу. — Прим. пер.



16

Перевод В. Дынник.



17

Агнесса Сорель (1402–1450) — фаворитка французского короля Карла VI. — Прим. ред.



18

Перевод В. Дынник.






 

Главная | В избранное | Наш E-MAIL | Прислать материал | Нашёл ошибку | Наверх