XIX

Львиное сердце

Высокие волны, что катятся по морю,

Волны, которые ветер гонит туда и сюда,

Принесите мне вести о моем друге,

Которого вы унесли — и он не возвращается!

Увы, Бог любви,

Вы даете мне то радость, то боль.

(Рамбаут де Вакейрас)

Можно было ожидать, что Алиенора сразу после отъезда Ричарда вернется в Англию. Разве не первой ее заботой должно было стать сохранение его королевства? Но она избрала противоположное направление и двинулась в сторону Пиренеев.

«Переход через море» обоих королей несколько раз откладывался. Филипп-Август потерял жену, Изабеллу де Эно, она скончалась 15 марта 1190 г. после того, как произвела на свет близнецов, которые также умерли вскоре после рождения; ей не было и двадцати лет, и тремя годами раньше она успела родить наследника французского престола, будущего короля Людовика VIII. Король Филипп устроил пышные похороны в новом соборе Парижской Богоматери, где в XIX в. во время раскопок была найдена ее могила, и там рядом с останками Изабеллы обнаружили два крохотных гробика ее детей. Филипп обращался с супругой совсем не так, как подобало бы куртуазному правителю: пока он вел борьбу против Генриха II Плантагенета, он грозил, что разведется с Изабеллой, желая тем самым произвести впечатление на тестя, Бодуэна де Эно, который вместе с графом Фландрским встал на сторону короля Англии.

В конце концов Ричард и Филипп встретились на Сицилии, в порту Мессины. Они должны были провести там зиму 1190 г., продлив тем самым свое пребывание на острове на полгода. Историки не находят объяснения этому промедлению, которое, вероятнее всего, было вызвано всего лишь отсутствием попутного ветра и тем, что флот, выйдя в море во время зимних бурь, подвергался бы опасности. Как правило, последние суда отплывали на восток в ноябре, и навигация не возобновлялась до конца марта. В тот год море, должно быть, оказалось особенно неспокойным, поскольку Ричард, добравшись до Марселя, откуда рассчитывал отплыть, узнал, что вышедшие из Дувра суда не могут из-за противных ветров преодолеть Гибралтарский пролив. В конце концов, устав от ожидания, он вместе со своей свитой совершил переход на пизанских кораблях.

Как бы там ни было, но эти отсрочки никак не способствовали тому, чтобы вернуть христианам Святую землю. Крестоносцы распыляли силы вместо того, чтобы объединить их для решительных действий. До Запада уже дошла весть о смерти императора Фридриха Барбароссы, который 10 июня 1190 г. утонул в реке Салеф, и это, по словам одного из летописцев, австрийца Ансберта, «обезглавило» крестовый поход; лишь горстка немцев присоединилась к Ги де Лузиньяну под стенами Акры. Зять Алиеноры, Генрих Шампанский также направился туда. Но эта беспорядочная помощь была недостаточной для того, чтобы решительно изменить ситуацию.

И все же кому-то эта потеря времени была на руку, а именно — она была на руку Алиеноре, которая отправилась в сторону Пиренеев с вполне определенной целью. «Позабыв о своем возрасте», не побоявшись зимы, она добралась, по словам одних, — до Бордо, по словам других — до Наварры, и пустилась в долгий путь: перебравшись через перевал Монженевр в Альпах, пересекла Ломбардию и, поочередно попытавшись отплыть из Пизы и Неаполя, нашла, в конце концов, суда в Бриндизи и отправилась на Сицилию к сыну.

Она была не одна: ее сопровождала молодая девушка по имени Беренгария, дочь наваррского короля Санчо. Алиенора очень вовремя вспомнила о том, что, когда Ричард, по случаю турнира, устроенного братом Беренгарии, был при памплонском дворе, он посвятил ей пылкие стихи. Летописец Амбруаз, сопровождавший в крестовом походе английского короля, описывает Беренгарию как «благоразумную деву, милую, красивую и храбрую».

Аделаида, сестра французского короля, осталась в Руане под надежной охраной: Алиенора ни за что не хотела допустить французского брака. Впрочем, эта свадьба все равно состояться не могла, и Филипп, в конце концов, должен был с этим согласиться после достаточно бурных споров, которые происходили между ним и Ричардом во время их пребывания в Мессине. Прибытие Беренгарии положило конец всяким переговорам, и Филипп почувствовал это так ясно, что ушел и увел свой флот 30 марта 1911 г., в тот самый день, когда на корабле, посланном Ричардом в Реджио, в Мессину приплыли его мать и его невеста.

Говорили, и вполне справедливо, о том, что Алиенора, пустившись в это долгое и опасное путешествие, — а ей к тому времени было уже почти семьдесят лет, — действовала «одновременно как мать и как королева» (Лабанд). Совершенно необходимо было, чтобы у короля Англии появился законный наследник. У Ричарда был бастард по имени Филипп, впоследствии он женит его на дочери Эли де Коньяка, Амелии, которая принесет ему в приданое богатые владения в Гаскони. Но ему требовался законный сын, чтобы по праву передать ему наследство Плантагенетов, на которое претендовали его брат Иоанн и его племянник Артур, — ни тот, ни другой, на взгляд Алиеноры, достойными преемниками не были. Кроме того, ему необходима была жена, способная удерживать на прямом пути, не давая с него свернуть, это неисправимое создание, одержимое всеми страстями, какие только могут терзать человека, чьи великолепные достоинства могли заглохнуть, пропасть, задушенные склонным к всевозможным излишествам темпераментом. Ричард, ставший для истории «Ричардом Львиное Сердце», вполне заслужил свое прозвище не только рыжей гривой, но и легендарными храбростью и великодушием. Иногда можно было увидеть, как этот изысканный поэт и утонченный музыкант в церкви срывается со своего места и бросается лично руководить хором монахов и задавать ритм их песнопениям. Везде, при любых обстоятельствах, где бы он ни оказался, он проявлял ненасытное любопытство, стремление узнавать новое. Встретившись с морем, — это произошло впервые в его жизни, до тех пор его опыт мореплавания ограничивался пересечением Ла-Манша, — он мгновенно заинтересовался обращением с парусом и рулем; приобщенный к этому искусству итальянскими матросами, он тотчас, словно по наитию, сделался настоящим моряком: должно быть, в нем взыграла кровь норманнов. Едва ступив на землю Италии, он немедленно отправился осматривать руины, сохранившиеся с римских времен в окрестностях Неаполя, — похоже, в нем проснулась любознательность археолога. Он пожелал совершить восхождение на Везувий и, приблизившись к самому кратеру, так бесстрашно собирал куски застывшей лавы, что тех, кто на это смотрел, дрожь пробирала. В Калабрии он услышал о старом отшельнике Иоахиме Флорском, который, как говорили, совершенно изумительным образом толковал Апокалипсис, и сразу же отправился к нему: удивительное зрелище, наверное, представляли собой этот калабрийский монах, пророчествовавший перед английским королем, и сам король, который, по словам спутников, «упивался его речами». Иоахим говорил о новой Церкви, о Церкви милосердия, молитвы и созерцания, хранящей дух святого Иоанна, которая, в соответствии с совершенно невероятными расчетами, должна была явить себя миру в 1260 г.

Вот каким был Ричард, который, кроме того, был несравненным воином, неутомимым всадником, но, если это требовалось, способным и целыми днями идти пешком. Во время осады Акры мы увидим, как он сам будет перетаскивать на спине бревна, предназначенные для осадных машин, перед тем отобрав и указав своим лесорубам те деревья, которые могли подойти для этой цели. Его летописец, Амбруаз, рассказывая о походе, свидетелем которого он был, передал нам довольно любопытный разговор между султаном Саладином и епископом Солсберийским, Губертом Вальтером: они сошлись на том, что, если бы можно было соединить дополнявшие друг друга достоинства обоих правителей, христианского и мусульманского, одного — прославившегося своими подвигами, и другого — обладавшего редкостным чувством меры,


Не найти было бы столь же

Храброго и испытанного правителя.


Саладин имел случай оценить в Ричарде поочередно и врага с рыцарским поведением, и импульсивного партнера, который, разгневавшись, мог сделаться опасным. Разве не приказал он однажды, раздосадованный тем, что переговоры, на восточный лад, слишком затянулись, убить, пренебрегая данным словом, три тысячи захваченных в Акре пленных, которых Саладин намеревался выкупить?

Алиенора вела себя, как подобает осмотрительной матери: она надеялась, что женитьба поможет образумить ее грозного и обаятельного сына. Знала ли она о том, какая сцена разыгралась несколькими неделями раньше в Мессине? Ричард появился у церкви, где служил капеллан Рено де Майяк и, с непокрытой головой, обнажив плечи, опустился на колени и принялся публично исповедоваться: он молил о прощении за грех против природы, в который он впал. Он был страстным существом, и страсть толкала его на распутство, но, — ив этом он был вполне человеком своего времени, — он умел каяться не менее исступленно, чем грешил. Ричард повторит свое публичное покаяние пять лет спустя и по той же причине. Напрасно раз за разом увещевал его отшельник: «Вспомни о гибели Содома, воздержись от того, что запрещено, не то Господь по заслугам тебя покарает». Через некоторое время Ричард заболел. Произошло это на Страстной неделе, и Ричард, охваченный угрызениями совести, призвал к себе жену и, во вторник на Пасху, снова принялся публично каяться; на этот раз его покаяние продлилось, он ежедневно ходил в церковь и щедро раздавал милостыню.

Можно представить себе, что чувствовала Алиенора во время этого пребывания на Сицилии рядом с любимым сыном, который готовился совершить такое же путешествие, какое совершила в молодости она сама. И тогда же, когда и с Ричардом, она встретилась со своей дочерью Иоанной, которую не видела четырнадцать лет. К тому времени это была очень красивая двадцатипятилетняя женщина; из всех дочерей Алиеноры она больше всего на нее походила. Иоанна уже год как овдовела, и приезд брата оказался для нее нежданной помощью в трудностях, с которыми она столкнулась после смерти мужа, Вильгельма Доброго: Танкред, незаконный сын герцога Рожера (дяди ее мужа), захватил власть при поддержке бывшего канцлера Вильгельма, Маттео д'Айелло и опираясь на сильную сицилийскую партию. Впрочем, эти действия были направлены не против самой Иоанны, но против той, что покушалась на сицилийское наследство, — Констанции, жены германского императора, которого сицилийцы не без оснований опасались. Танкред, боясь, как бы Ричард не выступил против него, решил, что самым ловким ходом для него будет захватить Иоанну и держать ее заложницей, и запер сестру короля Англии в палермской крепости как раз тогда, когда английской флот входил в порт Мессины под шумные возгласы населения, изумленного роскошным видом английских судов. Узнав, что сестра оказалась в заточении, Ричард впал в один из своих знаменитых припадков ярости, и Танкред поспешил ее освободить; Иоанна встретилась с братом в его лагере, разбитом за пределами городских стен Мессины. После чего он занялся тем, что постарался вызволить ее приданое; но тут возникли новые осложнения. В самом деле, Ричард много раз встречался с королем Франции, Филиппом-Августом; на одной из этих встреч присутствовала Иоанна, которая явно произвела на Филиппа сильное впечатление. Как только она вошла, рассказывает один из современников, король Франции чуть ли не подскочил на месте, и его обычно невозмутимое лицо озарилось радостью. Ричард заметил это раньше всех других. И позаботился о том, чтобы Иоанна отправилась в замок Ла Баньяра в Калабрии, где она была надежно защищена от возможных посягательств Филиппа-Августа и откуда она перебралась в Реджио к матери, Алиеноре.

Алиенора провела на Сицилии всего четыре дня; уже второго апреля она попрощалась с детьми и отплыла в обществе Готье де Кутанса, архиепископа Руанского, и рыцаря, которому поручено было ее сопровождать, — Жильбера Васкея. Решено было воспользоваться ясной погодой и попутным ветром, чтобы направиться к Святой Земле, где должна была состояться свадьба Ричарда и Беренгарии. И Алиенора, хотя, наверное, в душе ей не так уж этого и хотелось, стремилась поскорее вернуться в Англию, пусть даже ей ради этого пришлось бы отказать себе в удовольствии полюбоваться сыном в роскошной одежде, приготовленной ею к его венчанию: туника из розовой парчи, расшитой серебряными полумесяцами, алая шапочка с перьями, скрепленными золотой пряжкой, шелковая перевязь, на которой висели золотые и серебряные ножны его меча и золоченое седло, задняя лука которого была украшена двумя стоящими друг против друга львами.

Заботу о Беренгарии поручили Иоанне, и обе молодые женщины через несколько дней после отъезда Алиеноры отплыли, в свою очередь, на тяжелом транспортном судне, которое вел рыцарь из свиты Ричарда, Роберт де Торнхем. В то время никто и предположить не мог, что свадьба, которую собирались отпраздновать в Святой Земле, состоится в Лимасоле, на острове Кипр, которым Ричард, рассердившись, мгновенно завладеет под горячую руку. Живший там византийский император решил, что извлечет большую выгоду, захватив дромон — транспортное судно, на котором плыли обе молодые женщины и которое буря прибила к кипрскому берегу раньше, чем к нему пристал корабль Ричарда. Можно себе представить, как разъярился английский король, когда после тяжелого перехода он узнал, что его сестра и его невеста оказались в плену, а все их имущество захвачено императором Исааком Ангелом. Не прошло и трех недель, как положение совершенно изменилось: император был заточен в одну из его собственных крепостей, а Кипр перешел в руки франков. После чего, предоставив нескольким верным людям охранять остров, Ричард снова поднялся на борт корабля, но на этот раз вместе с Беренгарией, с которой между делом успел обвенчаться в кафедральном соборе Лимасола, и 8 июня 1191 г. добрался, наконец, до Акры. На этот раз осажденному городу оставалось держаться недолго, и 17 июля, проявив чудеса храбрости, Ричард вошел в него победителем, несколько затмив короля Франции, за которым, приходится признать, не числилось ни одного подвига подобного тем, какие только что покрыли славой в Святой Земле Ричарда Львиное Сердце.

Если Алиеноре так не терпелось покинуть Мессину, то ее гнали в путь не одни только тревоги, связанные с ее сыном Иоанном, и интриги, которые он мог плести в Англии в отсутствие брата. В самом деле, едва прибыв на Сицилию, она узнала о смерти папы Климента III. Между тем еще в пути, в Лоди, Алиенора встретилась с германским императором Генрихом VI и его женой Констанцией Сицилийской (последняя была дочерью Рожера II, деда Вильгельма Доброго, и последней его наследницей) и поняла, что не помешало бы более пристально наблюдать за развитием событий.

Алиенора должна была прибыть в Рим к празднику Пасхи, 14 апреля 1191 г. В тот же самый день новый папа — Джачинто Бобоне — был посвящен в сан под именем Целестина III в соборе Святого Петра. Генрих и Констанция должны были из его рук получить свою императорскую корону. Алиеноре не слишком хотелось присутствовать на церемонии, и она ограничилась тем, что после встречи с новым папой, который оказался расположенным к Плантагенетам, пробыла в Риме ровно столько, сколько требовалось, чтобы получить у городских менял деньги на обратную дорогу: восемьсот марок. К Иванову дню (24 июня) она вернулась в Руан и снова взяла в руки управление английским королевством.

Очень скоро, как и следовало ожидать, начались трудности. Иоанн Безземельный, чье прозвище теперь было ничем не оправдано, воспользовался своим положением и принялся в свое удовольствие путешествовать по всей Англии, знакомясь со всеми баронами, прелатами и горожанами и сообщая всем подряд, что Ричард никогда не вернется из Святой земли. Как в своих передвижениях, так и в своих притязаниях он не встречал ни малейших препятствий, кроме недоверия со стороны приверженцев своего брата и бдительности епископа Илийского. Гильома Лон-шана, исполнявшего одновременно обязанности канцлера и главного юстициария. Разногласия между принцем и канцлером были неизбежны; чрезмерное усердие Гильома превратило их в открытую борьбу. Жоффруа, незаконный сын Генриха II. был 18 августа прошлого года возведен архиепископом Турским в сан архиепископа Йоркского; и действительно, Алиенора привезла из Рима папское подтверждение его избрания. После этого он хотел отправиться в свою епархию, но из-за клятвы, которую дал Ричарду перед отъездом последнего, — в течение трех лет не возвращаться в Англию, — он был арестован по приказу канцлера, едва успев ступить на берег в Дувре.

Среди духовенства и в народе поднялось величайшее волнение: у Гильома Лоншана было немало врагов. Архиепископ Бодуэн Кентерберийский только что скончался в Святой Земле, и многие прелаты обвиняли Лоншана в том, что он хочет занять его место примаса в Англии. С другой стороны, у Гильома была твердая и тяжелая рука, и в Лондоне его ненавидели. У Иоанна появился удобный случай возглавить движение, которое избавило бы его от наглого канцлера. Он сумел так повести дело, что Гильома Лоншана, безопасности ради укрывшегося за стенами лондонского Тауэра, призвали и потребовали от него отчитаться перед несколькими тысячами лондонцев, которых Иоанн заранее искусно распалил. Гильом мужественно встретил бурю; у него даже хватило смелости публично объявить о происках Иоанна и обвинить его в том, что он хотел занять место брата, пока тот, не щадя своих сил, бьется, стараясь отвоевать Святую Землю; тем не менее, Лоншана низложила ассамблея, собравшаяся в соборе святого Павла, и это событие, как написал один историк нашего времени, явилось «любопытным примером министерского падения в эпоху Средневековья». После чего, опасаясь за свою жизнь, бывший канцлер, переодевшись старухой, покинул Англию, а прибыв на континент, немедленно отправился в Париж, по примеру всех тех, кто до него имел основания жаловаться на Плантагенетов. Там он встретился с двумя кардиналами, Иорданом и Октавианом, присланными из Рима папой Целестином III, у которого он сумел пробудить сочувствие к себе. Эти кардиналы направились в Нормандию, не позаботившись о том, чтобы попросить у королевы разрешения проехать по ее владениям, они не запаслись и охранным свидетельством, и потому перед ними поднялся подъемный мост, ведущий в Жизорскую крепость, и сенешал Нормандии отказался его опустить. За этим последовала крайне запутанная ситуация, сопровождавшаяся целым ураганом отлучений от церкви, произнесенными как кардиналами, так и епископом Или и английскими прелатами во главе с Жоффруа.

Положение было таким, как мы только что описали, надвигалось Рождество 1191 г., и неизвестно было, чем закончится эта борьба; и тут до Алиеноры, которая была со своим двором в Боннвиль-сюр-Тук, дошла поразительная весть: король Франции покинул Святую землю; он попросил освободить его от обета совершить крестовый поход и только что прибыл в Фонтенбло.

Не теряя времени, королева принялась укреплять замки вдоль всей границы королевства Плантагенетов и рассылать своим сенешалям гонцов с соответствующими наставлениями. Предосторожность оказалась не напрасной, потому что уже 20 января Филипп-Август стоял перед Жизором и требовал от сенешаля Нормандии сдать ему крепость; при этом он ссылался на соглашения, заключенные с королем Ричардом во время его пребывания на Сицилии. Однако сенешал получил от королевы точный приказ, и сослался на обычай, запрещавший распоряжаться имуществом крестоносца, пока тот был в Святой Земле. Поэтому сенешал ответил твердым отказом, и Филиппу-Августу ничего не осталось, кроме как удалиться. Тем временем королева узнала о том, что ее сын Иоанн собирает флот в Саутгемптоне и вербует наемников; ему приписывали намерение принести Филиппу-Августу клятву феодальной верности и — в обмен на пресловутую Жизорскую крепость — получить от него инвеституру Нормандским герцогством: так же, как и французский король, он хотел извлечь максимальную выгоду из сложившейся ситуации.

Уже 11 февраля Алиенора отплыла в Англию. Мы видим, что она тотчас созвала ассамблеи баронов в Виндзоре, Оксфорде, Лондоне, Винчестере: повсюду речь шла о том, чтобы поклясться Ричарду в верности, опровергнуть любые ложные известия, какие только могли распространяться, а главное — слухи о том, что Ричард якобы намерен остаться в Святой Земле и стать Иерусалимским королем; наконец, и это представлялось наиболее существенным, необходимо было лишить младшего из сыновей Алиеноры возможности пополнять припасы и тем самым помешать ему переплыть через море.

Алиеноре все это удалось, по крайне мере — на время, и Иоанну пришлось отложить задуманный поход. Она посылала Ричарду письмо за письмом с просьбами вернуться в свое государство, а в ответ получала лишь описания его подвигов. Слава Ричарда постоянно росла, и не только в его собственных войсках, но и среди французов, которые упрекали своего собственного короля в том, что он отказался от крестового похода. Начались переговоры с Саладином, которого падение города Акры сделала осторожным. В какой-то миг даже показалось, что вековой конфликт, в котором христиане противостояли туркам, может завершиться романическим исходом: Ричард предложил отдать свою сестру Иоанну в жены брату Саладина, Малику-аль-Адилю; они бы совместно правили в Иерусалиме, им сдались бы города на побережье, тогда как с той и другой стороны происходил бы обмен военнопленными, и военные ордена, тамплиеры и госпитальеры, получили бы крепости и маленькие городки в виде гарантии соблюдения договора. Грандиозная перспектива: Плантагенет во главе восточной империи, какой никто прежде не видел, империи, где мусульмане и христиане жили бы рядом в мире и согласии, где паломники могли бы свободно передвигаться, как делали с древних времен и до тех пор, пока Святую землю не завоевали «сарацины»…

Алиенора, — если она вовремя обо всем узнала, — должна была на какое-то время соблазниться этой великой мечтой о господстве на Востоке и о согласии, воцарившемся между двумя мирами и наступившем благодаря ее дочери… Но, как бы там ни было, следующие гонцы могли лишь вернуть ее от грез к действительности: Иоанна, узнав о переговорах, предметом которых стала она сама, впала в ярость, достойную представительницы рода Плантагенетов. Ее руку пообещали, не спросив ее мнения, но никогда, никогда в жизни она не согласится стать женой мусульманина! Разве что брат Саладина сделается христианином…

Следовательно, война продолжалась, с отличавшим ее чередованием битв и переговоров. Ричард чуть было не попал в плен, защищая замок Бланш-Гард; вскоре после этого он нанес войскам Саладина жестокое поражение при Аскалоне; рассказы о его подвигах переходили из уст в уста, разлетались по всей стране, и его слава храбреца росла не только у христиан, но и у мусульман: говорили, будто сарацинские матери, чтобы заставить детей умолкнуть, пугали их королем Ричардом. В Яффе, которую Львиному Сердцу удалось отвоевать одновременно с несколькими прибрежными городами и где враги рассчитывали застать его врасплох, он сражался почти без доспехов и, попеременно вводя в бой копейщиков и стрелков из арбалета, он сумел, сражаясь один против десяти, обратить в бегство войска Саладина.

Алиенора, должно быть, не без волнения выслушала известие о том, что бароны избрали ее внука, Генриха Шампанского (сына Марии), ужа два года сражавшегося в Святой земле, для того, чтобы носить корону Иерусалимского короля. Правду сказать, корона была чисто символическая, потому что Иерусалим не был отвоеван. Ричард подошел к нему достаточно близко, чтобы увидеть очертания Святого Города, но ему пришлось отступить. В конце концов, если не считать горстки баронов, сражавшихся бок о бок с ним, его ресурсы заключались, главным образом, в итальянских или средиземноморских торговцах, в венецианцах, генуэзцах или пизанцах, которые заходили в порты на побережье. А этих людей интересовали лишь их торговые фактории; Иерусалиму не суждено было быть отвоеванным. И уже можно было понять, что выживание, обеспеченное колониями торговцев, обосновавшихся в портах, было лишь видимостью: хотя сами крестоносцы этого толком не сознавали, их поход становился все более похожим на торговую войну. Завоевание Святых мест превращалось в борьбу против ислама из-за рынков. В один прекрасный день этим крестоносцам, — хотя их честность сомнений не вызывает, — придется, благодаря хитрости венецианцев, завоевывать Константинополь. Большинство из них даже не понимало, как они до этого дошли, но представители знатных венецианских семей, которые в то время начинали возводить великолепные дворцы в городе дожей, прекрасно соображали, что к чему…

Что касается Ричарда, то он, осознав свое полное или почти полное бессилие против войск Саладина, чему виной была малочисленность его собственной армии, мог только проклинать измену короля Франции: совершенно очевидно, что несогласие между двумя главными предводителями похода во многом определило его относительную неудачу. В конце концов, после новой победы, одержанной при Яффе, английский король решился пойти на компромисс с Саладином: тот должен был признать за людьми с Запада право на обладание побережьем, от Тира до Яффы, и гарантировать христианам свободу паломничества к Святым местам. Летописец Амбруаз очень трогательно описал разочарование простых людей: «Видели бы вы людей, глубоко огорченных и проклинающих долгое ожидание, которое им пришлось вытерпеть… потому что они не просили бы и лишнего дня прожить после того, как освободят Иерусалим!» Сам Ричард, когда ему сообщили о том, что султан предлагает ему охранное свидетельство, чтобы он мог совершить паломничество в Святой Город, ответил отказом. Жан де Жуанвиль, век спустя, вспомнит связанную с этим историю — говорят, Ричард с плачем закрыл себе глаза кольчугой и обратился к Господу нашему: «Господи Боже, прошу тебя, не дай мне увидеть твой святой Град, потому что я не смог освободить его из рук Твоих врагов!»

В конце концов, Алиенора должна была узнать о том, что в Михайлов день (29 сентября) король посадил свою сестру Иоанну и свою жену Беренгарию на судно, отплывающее на Запад, а сам собирается выйти в море несколькими днями позже: он намеревался встретить Рождество в Англии. Новость, наверное, принесла ей величайшее облегчение: ее долгое ожидание подошло к концу, ее сын вернет себе оказавшееся под угрозой королевство.

Она не знала, что и для него, и для нее самой трудности только начинаются…






 

Главная | В избранное | Наш E-MAIL | Прислать материал | Нашёл ошибку | Наверх