I

Из дворца Омбриер

Сударь, проявив немного терпения,

Вы оказали бы великое благодеяние…

Великое благо дала бы вам Франция,

Если бы вы захотели подождать[2].

(Серкамон)

Алиенора Аквитанская вошла в Историю под звон колоколов собора святого Андрея в Бордо. В тот день, 25 июля 1137 г., ее торжественно обвенчали с наследником французского престола. Шум праздничной толпы, собравшейся у стен собора, проникал в самое его сердце, где на устланном бархатом помосте возвышались два трона. Алиенора в пунцовом платье, гордо выпрямившись, восседала на одном из них; голову девушки украшал золотой венец, только что возложенный на нее новоиспеченным супругом — будущим Людовиком VII. Этот несколько хилый молодой человек выглядел слишком быстро вытянувшимся подростком. Ему было шестнадцать лет, да и на двоих новобрачные вряд ли насчитали бы немногим за тридцать, поскольку Алиеноре было никак не больше пятнадцати: если верить хроникам, она родилась в 1120 или 1122 г. Но все ее поведение говорило о том, что молодая принцесса вполне уверена в себе, уверена в своей внешней красоте, могущество которой она уже успела осознать, и нисколько не смущается под устремленными на нее взглядами баронов, прелатов и простолюдинов. Она сумеет непринужденно ответить на восторженные крики, которыми их встретит толпа, когда обряд закончится и она появится в раме портала, а затем вместе с Людовиком Французским встанет во главе кортежа, который направится к дворцу Омбриер. И на всем пути вдоль улиц города, убранных драпировками и гирляндами и усыпанных листьями, свернувшимися от удушливой жары, будут раздаваться исступленные крики ее подданных, восторженно приветствующих свою герцогиню, такую юную, милую и прелестную; что же касается ее супруга, его всю дорогу, как потом всю его жизнь, будут сопровождать слова, произносимые, правда, сочувственным тоном: «Он больше походит на монаха».

* * *

Брак наследника французского престола с наследницей престола Аквитании стал великим историческим событием. Ровно за сто пятьдесят лет до этого 1137 г. Гуго Капет, «герцог франков», завладел троном, заставив баронов, собравшихся в Санлисе после смерти последнего из потомков Карла Великого, признать себя королем. Династия, которой предстояло будущее, на какое она и рассчитывать не смела, делала первые трудные шаги: в течение целого столетия, и даже больше, преемники Гуго Капета, вслед за ним, ни о чем другом и не помышляли, кроме того, чтобы уцелеть самим и передавать корону от отца к сыну. Не обладая имперским величием Каролингов, они для Запада были энергичными выскочками, которые, сделав ставку на длительность, — великую силу времени, — сумели удержаться во главе королевства. Сумели, потому что они, сеньоры среди прочих сеньоров, смогли извлечь выгоду из феодальной клятвы, той личной связи между людьми, которая соединяла на всей территории великих и малых баронов, опутывала их сетью взаимных прав и обязательств; обширной сетью, сплетенной кольцо к кольцу, и нам представляющейся очень запутанной, поскольку результат этих хитросплетений очень отличался от знакомого нам централизованного государства. Гуго Капет и его преемники, один за другим принуждая еще при своей жизни короновать своих сыновей и добиваясь от вассалов клятвы верности, создали династию, известную как династия Капетингов; они заставили забыть о том, что первый из них, Гуго Капет, был избран сеньорами, равными ему.

Но что представляла собой в действительности власть Капетингов во французском королевстве, которое к тому времени уже постепенно вырисовывалось в своих нынешних пределах?[3] Моральную власть, данную коронованием, право третейского суда в междоусобных распрях вассалов, право наводить порядок там, где совершались злоупотребления силой и грабежи, — но все это не имело ничего общего с верховной властью такого монарха, каким был Людовик XIV, или императора Священной Римской империи. Владения многих сеньоров, признававших себя вассалами короля, — например, герцогов Нормандских или графов Шампани, — были обширнее и богаче королевских. Король правил лишь на принадлежавших лично ему землях, в своих ленных владениях, которыми он непосредственно управлял и с которых получал доходы. Но ко времени заключения аквитанского брака эти владения сжались до узкой полоски земли, которая тянулась от берегов Уазы, от Суассона до Буржа, т. е. приблизительно территории Иль-де-Франса, Орлеанэ и части Берри. Когда правящему коррлю Людовику VI удалось завладеть расположенной между Парижем и Орлеаном крепостью Монлери, он так обрадовался, словно «у него из глаза вынули соринку, или сломали двери темницы, в которой он был заточен»[4]. Это дает нам возможность оценить, насколько далеко простирались его честолюбивые замыслы.

Но что означал титул герцогини Аквитанской, который носила Алиенора, по сравнению с этими жалкими владениями? Герцоги Аквитанские были также графами Пуатье и герцогами Гасконскими. Их власть распространялась на девятнадцать наших сегодняшних департаментов: от Эндра до Нижних Пиренеев. Бароны, и сами достаточно могущественные, были их вассалами: виконты Туарские, сеньоры Лузиньяна и Шательро были достаточно важными особами в Пуату; один из Лузиньянов станет Иерусалимским королем; более мелкие бароны, де Молеон и де Партене, де Шатору и д'Иссуден из Берри, де Тю-ренн и де Вентадорн из Лимузена, гасконские сеньоры со звучными именами д'Астарак, д'Арманьяк, де Пардиак или де Фезенсак, и множество других до самых Пиренеев, не говоря уж о графах Марша, Оверни, Лиможа, Ангулема, или Беанрском виконте, — они владели обширными и богатыми землями, — образовали вокруг герцога Аквитанского настоящий двор, были обязаны ему «помощью и советом». Можно сказать, что через брак с Алиенорой французский король получил возможность непосредственно влиять на те области, где его власть оставалась чисто теоретической.

Рост политического могущества сопровождался, как мы сказали бы в наше время, заметным экономическим прогрессом. Сегодня, в эпоху бюджетов, выплачиваемой деньгами заработной платы, конкретных профессий, нам трудно представить себе, какими материальными возможностями располагал французский король. И мы с удивлением узнаем о том, что, хотя у короля было тридцать ферм в Марли, амбары в Пуасси и мельницы в Шеризи вблизи Дре, хотя он взимал пошлину на Аржантейском рынке и с рыбаков Луары из окрестностей Орлеана, жители Санлиса сочли, что полностью рассчитались с ним, поставив для его кухни, во время его пребывания в городе, кастрюли, плошки, соль и чеснок. Таким образом, его материальные возможности складывались из множества прав, которые нередко, на наш взгляд, представляются ничтожными. И поскольку в то время, когда большая часть доходов поступала в натуральном виде, а земные плоды были основным источником богатства, королевские ресурсы увеличивались пропорционально размерам владений его супруги.

Но аквитанские владения были не только более обширными, чем Иль-де-Франс, они были и богаче. «Цветущая Аквитания, — писал о ней монах той эпохи, Эриже Лоббский, — … сладкая, словно нектар, благодаря своим виноградникам, покрытая лесами, богатая плодами, изобилующая пастбищами». У Аквитании был широкий выход к океану, и порты ее благоденствовали. Бордо с древних времен и Ла-Рошель с недавних пор (поскольку город был средневековой постройки) экспортировали вино и соль; Байонна стала центром китобойного промысла. Благодаря всем этим богатствам аквитанские герцоги, — некоторые из них именовали себя «герцогами всей аквитанской монархии», — издавна прославились тем, что вели более роскошный образ жизни, чем французские короли.

* * *

И потому гости, собравшиеся на богатый пир, устроенный во дворце Омбриер после венчания в соборе святого Андрея в Бордо, были проникнуты сознанием важности события; а приглашенных было около тысячи, не считая простого народа, теснившегося на задних дворах и в окрестностях замка: каждый мог рассчитывать на свою долю угощения, так как обычай требовал на свадьбе принца выставлять бочки с вином и жарить огромные туши для всех желающих.

Дворец Омбриер, чье название этим знойным летом утешительно напоминало о прохладе[5], занимал юго-восточный угол большого четырехугольника, образованного укреплениями древнего римского города, омываемого водами Пег и Девезы; еще и сейчас можно разглядеть следы его очертаний: Бордо XII в. располагался в прямоугольнике, ограниченном площадью Биржи, улицей Старой Башни, площадью Рогана и Дворцовой площадью, получившей свое название как раз от дворца Омбриер. Это была мощная крепость с возвышавшимся над берегами Гаронны донжоном «Арбалестейр»: большой прямоугольной башней (18 на 14 метров) с толстыми стенами с контрфорсами. Нынешняя улица Пале-де-л'Омбриер проходит как раз по середине того места, где был двор замка, еще существовавший в XVIII в., так же, как и главный зал; тот и другой были окружены куртиной длиной примерно в сотню метров, укрепленной двумя башнями, полукруглой и шестиугольной.

Теперь представьте себе этот зал и этот двор, заполненные гулом озабоченно снующей между столами толпы пажей и стольников, разрезающих мясо и наливающих вино гостям. Ради того, чтобы присутствовать на этой свадьбе, собрался весь цвет аквитанской знати — не только такие крупные вассалы, как Жоффруа де Ранкон, правитель Тайбура, но и те мелкие сеньоры, жившие в сельской местности, чьи имена мелькают в грамотах, какие-нибудь Гильом д'Арсак, Арно де Бланфор, а то и мелкие владельцы из отдаленных крепостей Лабура или Ломани. Кроме того, король Франции пожелал, чтобы у его сына была внушительная свита: около пятисот рыцарей, и не из последних, поскольку среди них были такие могущественные феодалы, как Тибо, граф Шампани и Блуа; Гильом де Невер, граф Оксерра и Тоннерра; Ротру, граф Перша, и королевский сенешал Рауль де Вермандуа. Вместе с ними явились главные прелаты Иль-де-Франса, такие, как Жоффруа де Лев, епископ Шартрский, которого, по словам летописца, вышло встречать в Бордо «все аквитанское духовенство». И то, что возглавлял это посольство, под палящими лучами июльского солнца сопровождавшее по всем путям и долам юного наследника французской короны, сам аббат Сугерий, доверенное лицо короля, достаточно ясно говорит о том, какое значение приобретал в глазах Людовика VI брак его сына с аквитанской наследницей.

Брак, собственно говоря, несколько поспешный, в отличие от большинства союзов того времени, нередко заключавшихся тогда, когда главные заинтересованные лица еще лежали в колыбели. В самом деле, всего три месяца прошло с тех пор, как гонцы, явившиеся в королевский замок в Бетизи, где находилась тогда резиденция французского короля, известили его о смерти их сюзерена, Гильома, герцога Аквитанского. Смерть его была, надо сказать, неожиданной: Гильому было всего тридцать восемь лет, и незадолго до того, покидая свою провинцию, чтобы отправиться паломником в Сантьяго-де-Компостела, он выглядел вполне здоровым и полным сил. Но ему не удалось добраться до святилища, где он намеревался встретить Пасху: 9 апреля, в Страстную Пятницу, болезнь, о которой летописи никаких подробностей не сообщают, свалила этого исполина, обладавшего сказочной физической силой и невероятным аппетитом: о нем рассказывали, будто он за один присест мог съесть столько же, сколько восемь обычных людей.

Перед смертью Гильом больше всего беспокоился о своей старшей дочери, Алиеноре. Семь лет назад он потерял единственного сына, Эгре, и теперь Алиеноре предстояло унаследовать огромные и обременительные аквитанские владения, с их опасными соседями, такими, как графы Анжуйские, только и дожидавшиеся удобного случая, чтобы расширить с выгодой для себя общую границу, и беспокойными вассалами, в том числе — мелкими гасконскими сеньорами, исстари непокорными и стремящимися к независимости.

Исполняя последнюю волю герцога, некоторые из сопровождавших его паломников повернули назад и направились в Иль-де-Франс. Пока что смерть Гильома должна была для всех оставаться тайной: надо было предупредить любые попытки мятежа или освобождения. Явившись с печальным известием к королю Франции, они подчинялись феодальным обычаям: ведь сюзерен был обязан оказывать покровительство женщине, находившейся в вассальной зависимости от него, а в случае, если речь шла о девице или вдове, выдать ее замуж; но, кроме того, они должны были передать ему предложение герцога Аквитанского, который перед смертью пожелал, чтобы его дочь стала женой наследника французского престола.

Король Людовик VI, который всю свою жизнь только тем и занимался, что усмирял мелких сеньоров, отличавшихся грабительскими наклонностями или недостойным поведением, и потратил немало сил, пытаясь мирным путем удержать за собой жалкие клочки земли, лучше любого другого мог оценить предложенный ему бесценный дар, позволявший распространить королевскую власть так далеко, как дорого он и рассчитывать не мог, и присоединить к владениям королевской семьи самые лучшие земли. В то время он был болен, и болен очень тяжело: он страдал, как тогда говорили, «злокачественным поносом», — то есть у него был приступ дизентерии. Двумя годами раньше та же болезнь уже укладывала в постель этого неутомимого воителя. Тогда Людовик от нее оправился, но на этот раз положение было настолько серьезным, что к нему уже призвали Сугерия, аббата из Сен-Дени, который с давних пор был его доверенным лицом. И тот, получив послание аквитанских сеньоров, тотчас, по обычаю, созвал королевских советников. Решение было единодушным: предложение следует принять, ответить согласием без промедления, и не поскупиться, ничего не пожалеть, лишь бы ублажить аквитанскую гордость и достойно принять молодую герцогиню.

Сугерий немедленно занялся приготовлениями к отъезду. Этот маленький энергичный и предусмотрительный монах, выходец из семьи сервов, возвысившийся до звания королевского советника, развил бешеную деятельность. Отряд в пятьсот рыцарей — самое крупное посольство из всех, какие только бывали, и первое, направленное в аквитанские владения с момента восшествия на престол династии Капетингов, — требовал предусмотреть не только множество подстав, но и повозки, вьючных животных, снаряжение для лагеря, палатки и полевые кухни. Нам хотелось бы найти подробные сведения об этом походе, узнать, к примеру, какие подарки везли для молодой жены и ее окружения. Правда, летописец того времени, автор «Хроники Мориньи», с жаром утверждает, что потребовались бы «уста Цицерона и память Сенеки для того, чтобы описать богатство и разнообразие этих даров и передать роскошь и пышность этой свадьбы», но отсутствие подробностей оставляет наш разгоревшийся аппетит неутоленным. Сам же Сугерий, рассказывая о жизни Людовика VI, ограничивается простым упоминанием о «несметных богатствах»… Он был куда более многословным, когда описывал королевские дары, отходившие по составленному тогда же завещанию аббатству Сен-Дени: роскошная Библия в переплете, украшенном золотом и драгоценными камнями, золотая кадильница в сорок унций весом, золотые подсвечники, весившие сто шестьдесят унций, золотая чаша, украшенная драгоценными камнями, десять шелковых мантий и великолепный гиацинт, унаследованный королем от его бабки Анны, дочери киевского князя, — этот камень аббат хотел вставить в терновый венец большой статуи Христа в Сен-Дени.

Как бы там ни было, приготовления шли полным ходом, и 17 июня, накануне того дня, когда предстояло тронуться в путь, Сугерий вызвал Эрве, своего приора, на которого собирался оставить аббатство на время своего отсутствия. Он повел Эрве в соборную усыпальницу и, — на случай, если король скончается в его, Сугерия, отсутствие, — указал место справа от алтаря, где следовало вырыть могилу. Сугерий подумал обо всем.

В тот же день Людовик VI простился с сыном. Болезнь усугублялась, и его большое тело стало неподъемным, он обессилел, тяжело дышал и обливался потом. В последний раз он наставлял наследника, на которого возлагались надежды королевства и которого ему, возможно, больше не суждено было увидеть: «Защищай священников, бедняков и сирот, и охраняй право каждого». Юный Людовик, растроганный до предела, преклонив колени, внимал прощальным словам: «Храни тебя всемогущий Господь, чьим именем правят короли, дорогое мое дитя; ибо, если судьбе будет угодно, чтобы я лишился вас, тебя и твоих спутников, мне больше незачем будет дорожить ни королевской властью, ни самой жизнью».

Можно было не сомневаться в том, что юноша благоговейно сбережет в памяти подобные слова. Людовик Младший в свои шестнадцать лет был настолько серьезным и степенным, насколько только можно было ожидать от будущего короля; иной раз его отцу хотелось даже видеть его менее мечтательным и более воинственным. В детстве, не рассчитывая на то, что ему придется взойти на престол, он проявил себя в аббатстве Сен-Дени прилежным учеником, а благочестие королевского сына и монахам служило примером! Он ни о чем другом и не мечтал, кроме того, чтобы когда-нибудь слить свой голос с их голосами, и ничто его не занимало, кроме грамматических упражнений и пения псалмов. Но однажды утром принцу пришлось внезапно покинуть столь желанную для него размеренную жизнь, заполненную учебой и молитвами. Сугерий собщил, что отец немедленно призывает его к себе из-за внезапной кончины Филиппа, старшего брата Людовика. Произошел нелепейший несчастный случай: юноша с несколькими спутниками верхом возращался во дворец, и едва он, вброд переправившись через один из рукавов Сены, выбрался на берег, как под копыта его коня кинулась убежавшая с какого-то двора свинья. Испугавшись, конь взвился на дыбы, и юноша, хотя и был превосходным наездником, не удержался в седле и перелетел через голову животного. Когда его подняли, жить ему оставалось всего несколько мгновений. Трагедия разыгралась молниеносно. Три дня спустя юного Филиппа, на которого возлагалось столько надежд, похоронили под сводами Сен-Дени, а Людовику пришлось расстаться с надеждами на безмятежное продолжение учебы и жизнь в каком-нибудь монастыре. 25 октября 1131 г. отец привез его с собой в Реймс; и девятилетний Людовик, со скипетром в руке, принял оммаж[6], принесенный его главными вассалами.

Затем он спокойно вернулся в королевское аббатство к прерванным занятиям. И вот его снова от них отрывают, так же внезапно, как в первый раз, и сообщают, что он должен вступить в брак с аквитанской наследницей. Смирившись с тем, что ему приходится поступать не по своей воле, он покорно, день за днем, под защитой аббата Сугерия приближается к стенам Бордо и дворца Омбриер.

Итак, сыграли свадьбу. Сидя рядом с ослепительной красавицей в пунцовом платье, только что ставшей его женой, Людовик, так же, как окружавшие его рыцари, чувствовал себя в новой обстановке несколько потерянным: огромная возбужденная толпа, местные жители, державшиеся смелее и носившие более короткие одежды, чем люди, населявшие Иль-де-Франс или Шампань, их речи на малопонятном лангедокском языке, их непривычно шумное поведение и пылкие восклицания, — от всего этого им было немного не по себе, и только потом, во время свадебного пира, в атмосфере всеобщей радости, пропасть между северянами и южанами стала мало-помалу сокращаться. Этому немало способствовали вина Гиени, в изобилии подносившиеся стольниками и пажами сеньоров, и не смолкавшие песни трубадуров, размеренный звон тамбуринов и рукоплескания пировавших. Южное веселье в полную силу выплескивалось перед глазами юной аквитанской герцогини, которая прекрасно себя чувствовала в роли хозяйки дома, ставшей для нее привычной еще при дворе ее отца. Она была красива и сознавала свою красоту, о которой ей беспрестанно твердили в стихах и в прозе. Она почти не удивилась тому, что судьба, в несколько недель сделавшая ее герцогиней, теперь манила ее королевской короной; она прекрасно знала, что отдаст свою руку только очень знатному сеньору, а аквитанские герцоги считали себя вполне равными своему государю. Этот государь предстал перед ней в обличье немного хрупкого, немного робкого, но приятного юноши. И самоуверенная Алиенора с удовольствием замечала по тем взглядам, которые обращал к ней молодой принц, что тот отчаянно в нее влюбился.

* * *

Свадебные торжества, по обычаю того времени, продолжались несколько дней. Людской поток беспрестанно тек в обоих направлениях между Бордо и высотами Лормона, где издали яркими пятнами выделялись на фоне зелени шатры королевской свиты. Лодочки то и дело сновали взад и вперед через реку, поскольку в те времена через Гаронну еще не был переброшен мост, чему северные бароны немало удивлялись. Один Сугерий и в этой легкомысленной обстановке сохранял озабоченное выражение лица. При мысли о старом короле, который умирал там, на берегах Сены, глубокие складки залегали у него на лбу; и он подолгу совещался с Жоффруа дю Лору, бордоским епископом. Оба постарались сократить празднества настолько, насколько это было возможно сделать, не рискуя вызвать разочарование горожан, окрестных жителей и баронов, прибывших из своих отдаленных владений в Гаскони или Пуату, чтобы воздать почести своему сюзерену.

И среди всего этого праздничного шума, осыпанная подарками, под звуки еще не смолкших флейт и тамбуринов, Алиенора прощалась с младшей сестрой, с домочадцами и с дворцом Омбриер, где прошла почти вся ее юность. Наверное, хоть и была она веселой и решительной, но все же, переправившись в свою очередь через Гаронну, обернулась и долго смотрела на город в свете заходящего солнца, на Бордо с его сумрачными укреплениями, колокольнями его собора и девяти его церквей, четко обрисованными на фоне золотистого неба, колоннами старого дворца Тютелль, стоявшего совсем рядом с городскими стенами, и древними аббатствами, выстроенными чуть поодаль; Сен-Серен, Сент-Эвлали, аббатство Святого Креста на берегу — словом, на весь этот столь почитаемый ею уголок земли, который можно было охватить единым взглядом, уголок, приютившийся в плавной и мирной излучине реки и породивший истории, которыми ее убаюкивали в детстве; о святом Стефане, явившемся одной бедной женщине, о роге святого Роланда, самим Карлом Великим положенном на алтарь Сен-Серена, — породивший и старинную кантилену:


Славная девица была Эвлали,
Телом прекрасна, но еще прекрасней душой…

Всадники длинной цепью тянулись по дороге, ведущей к Сенту. И только переправившись через Шаранту и добравшись до тайбурского замка, Людовик и Алиенора остались наконец одни в приготовленном для них брачном покое.


Примечания:



3

Если исключить часть восточных земель — занимающих приблизительно левый берег Роны, правый берег Мааса и Шельды, — подчиненных Империи.



4

По словам его биографа и наперсника Сугерия.



5

Ombre — тень. — Прим. пер.



6

Оммаж — торжественная церемония подчинения вассала сеньору: коленопрелоненный вассал вкладывал свои руки в руки сеньора и обязался стать его «человеком». — Прим. ред.






 

Главная | В избранное | Наш E-MAIL | Прислать материал | Нашёл ошибку | Наверх