VI

…через Антиохию

Лжехристиане все наглей, —

Ужель злодейством мир не сыт?

На них одних вина лежит,

Что в правом гневе на людей

Господь послал нам столько бед

И счастью ратному вослед

Нам час пришел — за ратью рать —

Святую землю покидать[10]*.

(Гираут де Рикьер)

Маленький порт Св. Симеона весело шумел. Множество лодок крутилось вокруг судов королевской флотилии, а тем временем на берегу процессия священнослужителей в белых стихарях прокладывала себе путь среди праздничной толпы, и колокола церквей звонили не умолкая. Король и королева Франции ступили на землю под пение «Te Deum», и их радостно приветствовала толпа рыцарей, среди которой благодаря его высокому росту, красивому лицу и изысканной шелковой тунике легко было различить дядю Алиеноры, Раймунда де Пуатье, правителя Антиохии.

После стольких трудов, задержек и опасностей король и королева Франции оказались, наконец, на дружественной территории и вступили в ту самую Святую Землю, которая и была целью их паломничества. Это произошло 19 марта 1148 г. С того дня, как они тронулись в путь, прошло десять месяцев.

Для них, как и для всех их спутников, Антиохия была благословенной гаванью. Великолепный город, прочно закрепившийся на плавно ведущем к морю склоне, с окружающими его высотами Джебел Акры, был свежим зеленым оазисом. Река Оронт несла к нему через длинный ряд горных ущелий, открывающихся у подножия города, горный воздух и талую воду. В верхних кварталах уступами располагались сады. Городские укрепления тянулись на двенадцать километров, вдоль всей стены стояли трехэтажные башни (как говорили, их было триста шестьдесят, по одной через каждые тридцать метров). Позже город сильно пострадал во время большого землятрясения, случившегося в 1170 г. Но в те времена, в эпоху крестового похода Людовика, все его монументальные сооружения были целы, остались неповрежденными или были восстановлены и отстроены заново первыми крестоносцами, которым ценой бесчисленных страданий удалось завладеть этой крепостью, считавшейся неприступной. В соборе святого Петра можно было увидеть могилу Адемара, епископа Пюи, который вел первых воинов, отправившихся возвращать христианам Святую Землю. И другие церкви — святых Косьмы и Дамиана, святой Марии Латинской, святого Иоанна Златоуста — возносили свои колокольни высоко над тесными улочками, полными лавочек, где громоздились всевозможные товары Среднего Востока, и рынками, заваленными фруктами; вокруг раскинулся настоящий, щедро орошаемый сад, и ветерок тихонько шелестел в серо-зеленой листве олив, росших по склонам холмов.

Константинополь был ослепительно прекрасным городом, сказочной декорацией восточной сказки. Антиохия была другой, и, на взгляд Алиеноры, еще лучше: настоящий рай, зеленый и озаренный солнцем, и поминутно чем-нибудь напоминавший ей пуатевинские земли и милую ее Аквитанию. Патриэрх, который возглавлял процессию священнослужителей и дал свое благословение прибывшей в Сирию королевской чете, звался Эмери Лиможским, а капеллан, служивший в антиохийском дворце, был пуатевинцем по имени Гильом; рыцари из окружения князя Раймунда, Карл де Мозе и Пайян де Фе, были вассалами ее отца, и в Антиохии говорили на провансальском языке. А главное, сам Раймунд, во всем своем великолепии, по-прежнему оставался для нее юнцом, снисходившим до игр с девочкой, и у них было множество общих воспоминаний, восходящих к тем временам, когда оба они жили в дворце Омбриер.

Раймунд де Пуатье, сын Трубадура и младший брат Гильома X Аквитанского, стал правителем княжества Антиохии после целого ряда удивительных приключений, напоминавших то фарс, то сцены из рыцарского романа.

В 1136 г. — за год до того, как Алиенора вышла замуж — Раймунд находился при английском дворе, где король Генрих I Боклерк произвел его в рыцари и оставил у себя на службе. В один прекрасный день к нему явился рыцарь ордена госпитальеров по имени Жерар де Жеберрон, с письмами от короля Фулька Иерусалимского. Но оставшись наедине с молодым человеком, он открыл, в чем на самом деле состояла порученная ему миссия: король Иерусалима был обеспокоен тем, что княжество Антиохия — северная Сирия, то есть наименее защищенная область латинских королевств — находилась в руках женщины, вдовствующей княгини Алисы; она была вдовой Боэмунда II, сына того нормандца, который первым завладел городом, — описание его подвигов и рассказы о его легендарной хитрости заполняли собой летописи первого крестового похода. Юридически Алиса правила лишь от лица их дочери, Констанции. Но она была честолюбивой женщиной, которая не побоялась связаться со знаменитым Зенги, когда тот, будучи правителем Алеппо и Мосула, уже угрожал княжеству Эдессе. Было совершенно очевидно, что для Констанции надо найти такого мужа, который сможет держать в руках меч и выстоять как против турок, так и против грозной тещи. Король Фульк посоветовался со своими баронами, перебрал всех возможных кандидатов и, в конце концов, остановил свой выбор на младшем сына Гильома IX Трубадура, Раймунде де Пуатье.

Предложение не могло не соблазнить Раймунда: веселые, полные опасностей и напоминающие хорошо задуманную комедию приключения манили сына Гильома IX Аквитанского; в самом деле, его предупредили о том, что ему следует тайно пробраться в свое будущее княжество, чтобы не возбудить подозрений короля Сицилии, который намеревался прибрать к рукам Антиохию, а также о том, что ему придется немало потрудиться, дабы уговорить вдовствующую княгиню Алису уступить ему место и позволить править, и наконец о том, что он должен будет считаться с патриархом Антиохии, Раулем де Домфроном, нормандцем, которому куда больше пристало бы носить кольчугу, чем петь мессы со своими канониками.

Вскоре Раймунд с несколькими спутниками покинул английский двор и тайно отплыл в Антиохию, переодевшись бродячим торговцем. Оказавшись в Антиохии, он первым делом очень ловко втянул в свою игру самого патриарха: расточая тому всевозможные обещания, он завоевал его доверие. Вдвоем они составили план сражения. Рауль отправился к Алисе и сообщил ей, что прекрасный рыцарь, прибывший в Антиохию, хочет на ней жениться. Крайне польщенная, она любезно приняла Раймунда, позволила ему встречаться с баронами, сколько ему будет угодно, и ждала дня свадьбы, но вместо того услышала известие, что патриарх в эту самую минуту венчает в соборе ее дочь и аквитанского сеньора. После чего ей только и оставалось, что отправиться скрывать свою досаду где-нибудь в провинции, оставив зятя хозяином положения.

Раймунд, по словам летописцев, был «высокого роста, хорошо сложен и красивее всех своих современников; он превосходил их всех в искусстве владеть оружием и в рыцарской науке». Что касается его физической силы и подвигов на турнирах, здесь он вполне мог соперничать с Мануилом Ком-нином. Кроме того, он любил поэзию, трубадуров, куртуазную жизнь и обладал унаследованным от отца даром превращать неприятные воспоминания в забавные рассказы. При его дворе царила атмосфера веселья, и именно для него Ричард Пилигрим сложил во время крестового похода «Песнь о пленниках», где со множеством сказочных подробностей излагались подвиги спутников Петра Отшельника.

Людовик и Алиенора провели в Антиохии всего десять дней. Но эти десять дней оказали такое влияние на ход Истории и на их собственные судьбы, что хотелось бы проследить развитие событий день за днем, а если можно, то и час за часом. Но королевский капеллан, Эд Дейский, который очень точно излагал все события с самого начала крестового похода, останавливает свое повествование как раз в момент прибытия в Антиохию. Что означает его молчание? Надо ли предполагать, что ему неудобно было рассказывать о дальнейших событиях, — ему, духовнику короля, который благодаря этому был в курсе самых интимных подробностей тех роковых дней? Мог ли он рассказать о них, не нарушая тем самым, в большей или меньшей степени, тайну исповеди? Или он не хотел задеть королеву, — о которой не говорит ни единого слова, — рассказывая о предшествовавших этому событиях? Так или иначе, но его прискорбная скромность оставляет нас в полном неведении. И, если события нам известны, то о душевном состоянии тех, кто оказался авторами и действующими лицами этой истории, мы можем лишь строить догадки.

Первая неожиданность произошла тогда, когда после нескольких праздничных дней отдыха бароны-крестоносцы собрались для того, чтобы разработать план кампании. Как и следовало ожидать, намерения Раймунда оказались предельно ясными, и его целью было отвоевать Эдессу, утрата которой и стала причиной крестового похода. Победитель, Зенги, два года тому назад был убит своими солдатами, что в анналах турецкой армии выглядит практически неизменным обычаем. Но его сыну, Нурэддину, удалось продолжить его дело, и он оказался не менее опасным противником для франков. Безопасность Антиохии зависела от этой постоянно находившейся под угрозой внутренней территории, где такие мощные крепости, как Алеппо или Хам, плацдармы турецкой армии, вполне могли быть завоеваны, если с выгодой использовать ужас, внушенный врагу одновременным прибытием германского императора и французского короля. Дело в том, что император Конрад, который едва не отказался от крестового похода, кое-как собрал свои войска и также направился в Святую Землю.

Но король Людовик, вопреки всем ожиданиям, выступил против этого проекта: он дал обет идти в Иерусалим, в Иерусалим он и намерен идти в первую очередь. Граф Тулуз-ский и сам император известили о скором своем прибытии в Акру, и вдовствующая королева Иерусалима, Мелизинда, торопила его к ним присоединиться.

Раймунд хорошо знал королеву Мелизинду, сестру княгини Алисы, которую он сумел двенадцать лет тому назад удалить из своего княжества. Это была «пылкая креолка», рассказы о ее любовных приключениях когда-то заполняли собой летописи, а теперь, в зрелом возрасте и оставшись вдовой короля Фулька, она находила выход для своего темперамента в политических делах. Она и не думала уступать власть своему сыну, Балдуину III, который в свои шестнадцать лет, по обычаям того времени, мог считаться взрослым и уже доказал свою воинскую доблесть, и то и дело пускалась в опасные предприятия, губительные для Иерусалимского королевства: за год до того по ее приказу был предпринят поход в Харан, против дамасских султанов, которые с давних пор были союзниками франков и даже обращались к ним за помощью в борьбе против своих собственных единоверцев, и эту очевидную ошибку повторять не следовало.

Самые красноречивые уговоры король Франции выслушивал с каменным лицом. Раймунд собрал еще одну представительную ассамблею, на этот раз здесь присутствовали все прибывшие в Антиохию рыцари. Напрасный труд — всем его доводам французский король противопоставлял лишь непреклонное упорство, которое слабым людям заменяет волю: никто и ничто не помешает ему сначала совершить паломничество в Иерусалим. Но разве не на Оронте следовало защищать Иерусалим? Разве не следовало укрепить позиции этого шаткого королевства, которое должно было, располагая лишь незначительными силами, защищать свою узкую полоску земли на всем протяжении границ, чья длина никак не соответствовала возможностям его армии, и не надо ли было для достижения этой цели уничтожить наиболее опасные вражеские крепости? Что будет, если в один прекрасный день Нуреддин сумеет сбросить слабую дамасскую династию и прибрать к рукам оба города, Дамаск и Алеппо, ворота в Сирию? И, собственно говоря, разве изначальной целью крестового похода не было отвоевание Эдессы?

Уговоры не подействовали. Король в ответ лишь заявил о своем намерении как можно скорее покинуть Антиохию.

И тогда на сцену выступила Алиенора. Раймунд попытался в последний раз поговорить с королем, на этот раз в присутствии королевы. Она с жаром поддержала дядю и вскоре разговор между супругами шел на повышенных тонах. Алиенора, несомненно, оценила стретегическую ценность планов Раймунда. Ведь он лучше всякого другого понимал, что требуется делать при сложившейся ситуации и расстановке сил. Алиенора заявила, что если крестоносцы не окажут поддержки Раймунду, то она останется со своими вассалами в Антиохии.

Неудачное выступление: ее вассалы к этому времени и так слишком часто заставляли о себе говорить. И спор, разгоравшийся все сильнее, принимал все более личный оборот до тех пор, пока Людовик не пригрозил Алиеноре, что воспользуется своими правами супруга и силой заставит ее покинуть территорию Антиохии. В ответ, к безграничному своему изумлению, он услышал следующее: хорошо бы еще проверить действительность его супружеских прав, поскольку в глазах Церкви их брак недействителен, они состоят в слишком близком родстве с точки зрения канонического права.

* * *

Понять, почему встреча приняла такой оборот, можно лишь приняв во внимание фон, который многие романисты использовали с большой выгодой для себя, рассказывая историю Алиеноры; и большей частью они не отказывали себе в удовольствии превратить Алиенору в женщину легкого поведения, своего рода Мессалину, переходящую от одного любовника к другому и выставляющую напоказ свои приключения либо со знатными баронами, каким был, например, Жоффруа де Ранкон, либо с подчиненными, как, например, с коннетаблем Аквитании Сальдебрейлем (интересно, почему именно с ним?); самые же умеренные довольствовались тем, что заставляли ее упасть в объятия прекрасного Раймунда де Пуатье.

Если придерживаться Истории, то, вне всяких сомнений, именно в Антиохии королева приобрела дурную репутацию.

В самом ли деле она питала слабость к своему молодому дяде? Один из летописцев, Гильом Тирский, ее в этом обвиняет; другие свидетельства более уклончивы. Но что никаких сомнений не вызывает — эти обстоятельства спровоцировали глубокую размолвку между супругами, которые явно не были созданы друг для друга. Алиенора уже не была девочкой пятнадцати или шестнадцати лет, к которой в один прекрасный день на берега Гаронны прибыл супруг, посланный ей Небом, или, по крайней мере, королем Франции. Теперь это была молодая женщина двадцати пяти лет, чья личность вполне сформировалась, и которая уже ощущала себя зрелой и самостоятельной. Она чувствовала, что не хуже своего слабовольного супруга способна принимать решения и осуществлять их. В эти последние годы многое вызывало у нее раздражение. Король все еще был с ней пылким и нежным, но перестал руководствоваться ее советами. Сугерий вернул себе прежнее влияние при дворе и, когда Алиенора заявляла, что ей кажется, будто она вышла замуж за монаха, то, вполне возможно, она намекала не только на посты и молитвы, которыми Людовик, по ее мнению, несколько злоупотреблял, но и на то, что в действительности королевством правил настоятель аббатства Сен-Дени.

В довершение всего она только что, во время этой упоительной передышки в трудном походе, открыла для себя мир, полностью отвечавший чаяниям ее сердца и ее мечтам: восточный мир, роскошью которого она насладилась в Константинополе, сумела оценить его утонченность, возможно, восхитилась тонкостью дипломатических игр, и, наконец, со сладкой дрожью ощутила все то тревожное и иногда безнравственное, что скрывалось за сложным этикетом и сверкающими мрамором и золотом фасадами византийских дворцов. Здесь был целый мир искушений, неведомых наслаждений и игры ума, и он вызывал у нее чувства, полностью противоположные тем, какие испытывал ее набожный и простоватый супруг. Кроме того, ей пришлось столкнуться с тяготами невероятно трудного похода, где день за днем приходилось идти, в ветер и бурю, через бесплодные горы, под стрелами турок, постоянно подвергаясь опасности. Возможно, ее не вполне устраивал походный распорядок, тогда как Людовик и его окружение копили злобу против легкомысленных и непокорных пуатевинских вассалов королевы.

Наконец, сама Антиохия, теплый прием, встреча с дорогим ей родственником, долгие разговоры на провансальском языке под оливами, яркая и приятная жизнь, сопровождавшаяся песнями трубадуров, — все это создавало атмосферу, в которой Алиенора расцвела, а ее муж тем временем испытывал, главным образом, усталость от пути, тревогу за ту часть армии, которая осталась в заливе Анталия и от которой он не получал никаких известий, и отказывался понять, как можно слушать пенис трубадуров, явившись исполнить религиозный обет. Он, должно быть, был недоволен чересчур нежной дружбой, немедленно возникшей между дядей и племянницей; он чувствовал себя лишним, пока они вели долгие разговоры на непонятном для него провансальском языке. Наверное, он захотел взять в руки неподвластную ему ситуацию, но, как часто случалось на протяжении всей его жизни, взялся за дело неуклюже. И вот, совершенно неожиданно, произошел непоправимый разрыв, нанесена болезненная рана его самолюбию, — да и любви, потому что Людовик не переставал любить свою жену. Откуда у нее внезапно взялись такие познания в каноническом праве, чтобы уверять, будто их брак недействителен? Должно быть, впоследствии, перебирая в памяти все эти события, он вспомнил историю брака сестры Алиеноры с Раулем де Вермандуа: для того, чтобы убедить Рауля жениться на ней, ему сказали, что между ним и его первой женой, Алиенорой Шампанской, существовало родство такой степени, какая по каноническим законам считается недопустимой между супругами.

Прервав разговор, Людовик ушел и отправился за советом к одному из своих приближенных, тамплиеру Тьерри Галерану; еще один повод к размолвкам между королем и королевой, поскольку она ненавидела Тьерри, и тот отвечал ей взаимностью. Он знал, что Алиенора часто за глаза осыпает его довольно рискованными насмешками, называя евнухом; но Людовик охотно следовал его советам, как до него делал его отец, Людовик VI, которому это шло только на пользу.

Тьерри и другие бароны без колебаний указали ему волевое решение как единственный возможный выход. В ту же ночь войска франков покинули Антиохию, и Алиеноре волей-неволей пришлось уйти вместе с ними.


Примечания:



1

Национальная школа Хартий готовит специалистов по палеографии и архивному делу. — Прим. пер.



10

Перевод В. Дынник






 

Главная | В избранное | Наш E-MAIL | Прислать материал | Нашёл ошибку | Наверх