Предисловие

Вниманию читательской публики, интересующейся сложными и драматическими перипетиями истории советского общества, предлагается трехтомник документов из Архива Л. Д. Троцкого, хранящегося в Хогтонской библиотеке Гарвардского университета (США). В издание включены также несколько документов из Архива Гуверовского института войны, революции и мира (Пало-Альто, США), непосредственно относящиеся к его проблематике. Трехтомник представляет собой продолжение документальной серии «Коммунистическая оппозиция в СССР 1923-1927 гг.», изданной на русском языке в США и затем переизданной в Москве[1].

Волею судеб рукописное литературное наследие Л. Д. Троцкого вместе с его политическим архивом оказалось, и, видимо, навсегда, далеко от его родины. Этот архив включает множество ценнейших свидетельств гражданской войны в России и политики нэпа; внутренних конфликтов в высшем эшелоне советской компартии 20-х годов и деятельности в ней оппозиционных течений; неравной битвы между объединенной оппозицией 1926-1927 гг. и набравшим уже силу, приближавшимся к единовластию генсеком Сталиным; мощи сталинской бюрократическо-административной машины, буквально расплющившей оппозицию в конце 1927 г.; постепенного распада остатков оппозиции в 1928 г., завершившегося депортацией Троцкого из СССР в начале следующего года; его публицистической и организационной деятельности в изгнании (Турция, Франция, Норвегия, Мексика), попыток сплотить своих немногочисленных сторонников в «IV Интернационал» почти вплоть до злодейского удара ледорубом Р. Меркадеpa (удостоенного за этот «подвиг» звания героя Советского Союза) в августе 1940 г.

Значительная часть Архива Троцкого уже опубликована. Кроме названного четырехтомника, российские читатели имели возможность ознакомиться с его двухтомной биографией Сталина, мемуарными произведениями, сборниками писем и политических статей и очерков. В самое последнее время в свет вышли письма Троцкого из алмаатинской ссылки[2], документы Троцкого, связанные с VI конгрессом Коминтерна[3], публикация документов X. Г. Раковского, значительную часть которой составляют его письма Троцкому из ссылки в Астрахани в ссылку в Алма-Ату[4]. Документы, включенные в эти сборники, в данном трехтомнике не повторяются.

Настоящее издание, как мы надеемся, позволит существенно расширить представление о заключительном этапе открытой коммунистической оппозиционной деятельности в СССР. В первый его том вошли документы 1927 г., по соображениям объема не включенные в четырехтомник. Второй и третий тома содержат статьи, письма, телеграммы, заявления и другие материалы оппозиционеров за 1928 г., когда волею сталинского партийно-государственного руководства наиболее видные из них оказались в ссылке, а сотни других за тюремной решеткой. Публикуются также оказавшиеся у Троцкого иные письменно-печатные памятники — решения (или выдержки из решений) высшей партийной и советской иерархии, отрывки из стенограмм парторганов (в частности, июльского пленума ЦК и ЦКК ВКП(б) 1928 г.), секретные сводки о хозяйственном и политическом положении в стране, настроениях рядовых коммунистов и беспартийных рабочих и крестьян, степени влияния оппозиции и т. п. Включение этих материалов, казалось бы, не имевших прямого отношения к деятельности оппозиции, в данное издание, вызвано следующим. Во-первых, они расширяют представление о самой оппозиции, высвечивая ее в фокусе представлений разных групп властных структур в их секретных документах не столь лживо, как в предназначенных для печати, информируя об отношении партийного обывателя, рядового рабочего или малограмотного крестьянина к оппозиции в целом, к Троцкому и другим ее деятелям, в частности. Во-вторых, наличие этих в основном строго секретных бумаг (а гриф секретности ставился партийными чиновниками весьма щедро) в Архиве Троцкого показывает, что они каким-то образом были переданы в Алма-Ату или другие места ссылки. Стало быть, в иерархических кругах были тайные сторонники оппозиции или, по крайней мере, лица, готовые к негласному сотрудничеству с ней. Помимо идейных соображений, могли фигурировать и карьерные, хотя предположения о возможном возвращении Троцкого к активной руководящей политической деятельности постепенно улетучивались. Наконец, эти документы ценны и сами по себе — они являются важным источником изучения тех процессов, которые происходили в советском обществе и в правившей партии в конце 20-х годов.

Весной 1926 г. оппозиционная деятельность в ВКП(б), направленная в основном против формирования бюрократической системы и сталинского диктата, но в которой важным мотивом было стремление лидеров вернуть себе высшую власть в стране в качестве главных толкователей, продолжателей, преемников Ленина, достигла своей кульминации. Ей предшествовали выступление 46 партийных деятелей осенью 1923 г., а вслед за этим в 1924 г. так называемая «литературная дискуссия» в связи с появлением работы Л. Д. Троцкого «Уроки Октября», деятельность «новой оппозиции» в 1925 г., накануне XIV съезда партии. Эти фазы оппозиционной активности завершились сравнительно мирно. 5 декабря 1923 г. политбюро ЦК РКП(б) приняло компромиссную, антибюрократическую резолюцию, которую, правда, партиерархия выполнять не собиралась. И оппозиционеры 1923 г., и Троцкий, и лидеры «новой оппозиции» Г. Е. Зиновьев, и Л. Б. Каменев не смогли победить в тех политических играх, в которые они недостаточно осторожно вступили. Победа в этих предварительных боях укрепила власть Сталина, который решительно вводил в практику «жестокий нрав игры без правил» (В. Высоцкий). Оппозиционеры лишились части своих постов, хотя и остались на партийно-государственном Олимпе.

Ожесточенные взаимные нападки Л. Д. Троцкого, с одной стороны, Л. Б. Каменева и Г. Е. Зиновьева, с другой, в 1923-1924 гг. весьма затрудняли возможное объединение всех антисталинских сил. Сам же генсек умело играл на чувствах, жизненных устремлениях уставшего, изголодавшего и обветшавшего населения, которому давно надоели словеса о мировой революции и о необходимости во имя оной еще раз подтянуть пояса.

Очень ловко в этом смысле Сталин использовал сотворенную его аппаратом «теорию победы социализма в одной стране в условиях капиталистического окружения». Основанная на выхваченном из контекста случайном высказывании В. И. Ленина 1915 г., она, эта теория, играла весьма приземленную роль — означала не только продолжение нэпа, но и обещание сытой социалистической жизни не в отдаленном будущем, после победы мировой революции, а в самое близкое время. Она предусматривала более осторожную внешнюю политику взамен вспышкопускательских заявлений Зиновьева в качестве председателя Исполкома Коминтерна[5].

Объединенная оппозиция, сформировавшася весной 1926 г., была более значительной антисталинской группировкой, нежели группы 1923 и 1925 гг. Она действовала более решительно и наступательно, выдвинув сравнительно цельные, хотя и проникнутые внутренней противоречивостью программные установки. Троцкий был наиболее сильной личностью в этом объединении, генератором ее идей, в формирование которых вносили вклад также Е. А. Преображенский, X. Г. Раковский, К. Б. Радек и другие. Что же касается Г. Е. Зиновьева и Л. Б. Каменева, то их влияние было скорее тактическим, прагматическим.

Человек жестокого нрава, бескомпромиссный и принципиальный, Л. Д. Троцкий вступил в борьбу со Сталиным, которая была не только и не столько борьбой политических курсов, сколько борьбой личностей. Заявление Троцкого на заседании политбюро ЦК ВКП(б) 25 октября 1926 г. о том, что генеральный секретарь выдвигает свою кандидатуру на пост могильщика революции, положило, как считали некоторые современники и полагают исследователи в наши дни, конец любой возможности примирения. Г. Л. Пятаков в тот же день воскликнул: «Зачем он сказал это? Сталин никогда не простит ему! Он будет мстить ему и его детям и внукам до третьего и четвертого поколений!»[6] При этом роковой ошибкой была недооценка Троцким способностей и хитрости генсека. Все новые и новые данные свидетельствуют, что Сталин не был «гениальной посредственностью», как полагал лидер оппозиции, что он был скорее шахматным, нежели карточным игроком, что его расчетливость и умение планировать и предвидеть ходы на перспективу были столь же высоко развиты, как грубость, человеконенавистничество, самовлюбленность, склонность к предательству.

Оппозиция не была вполне единой. Требования и предложения, выдвигавшиеся ее участниками, носили подчас различный характер, что читатель увидит не только в материалах второго и третьего томов, относящихся к тому времени, когда начался распад оппозиционного блока, но и в документах первого тома, когда антисталинцы действовали более или менее слаженно. Сами участники оппозиции, а за ними и многие историки на Западе определяли ее как атаку левой группы на центристов во главе со Сталиным. Эта оценка верна лишь отчасти. Действительно, Сталин в 1926-1927 гг.. играл в центризм, проповедуя умеренность по ряду хозяйственных и политических вопросов, кроме, разумеется, тех, от которых зависело сохранение и укрепление его личной власти. Какой кровью обернется этот «центризм» уже в следующие годы, к каким десяткам миллионов жертв многострадальной страны приведет он в 30—40-е годы, хорошо известно. Действительно, во многих оппозиционных выступлениях, особенно исходивших от группы Зиновьева и Каменева, звучало революционное нетерпение, хотя авторы их и не помышляли о той «революции сверху», которая разразится через два-три года. Позитивная программа оппозиционеров включала требования повышения заработной платы рабочим, увеличения налогов на нэпманов и кулаков, сокращения косвенного налогообложения, поддержки производственных кооперативов на селе, ускорения темпов промышленного развития.

Подчас выношенными, но иногда спонтанными были некоторые установки, вызывавшие особенно хорошо срепетированную ярость группы, стоявшей у власти. К ним относится прежде всего положение о необходимости «первоначального социалистического накопления» (эксплуатации досоциалистических форм хозяйства) для получения источников промышленного развития. Выдвинутая Е. А. Преображенским, эта концепция весьма неточно преподносилась сталинцами как требование «дани», налагаемой на крестьянство, в том числе на его беднейшую часть[7].

Другая одиозная идея, непонятная населению, но в свою очередь удобно «подставлявшая» оппозиционеров под удары демагогии правившей группы, была высказана Троцким и подхвачена всей оппозицией — ее лидер заявил, в частности на заседании ЦКК ВКП(б) 24 июня 1927 г., о происходящем в партии термидорианском перерождении[8]. Сравнение проводилось с государственным переворотом 9 термидора (27 июля) 1794 г. во Франции, когда была свергнута якобинская диктатура, залившая страну кровью, и политический курс Французской революции начал возвращаться в русло конституционного развития. Это сравнение было крайне неточным, искусственным, не соответствовало реалиям обеих стран, не выходило за рамки хлесткого лозунга и в то же время требовало усиленных разъяснений даже для партийных функционеров, лишь понаслышке знавших о французских событиях почти полутораве-ковой давности. Оно лишь усиливало у не очень грамотных большевиков чувство раздражения в отношении «коминтел-лигентов», каковыми им представлялись Троцкий и близкие к нему деятели. Впрочем, сам Троцкий, как нам думается, не очень хорошо понимал, что же, собственно, произошло во Франции летом 1794 г. Он писал: «Что же такое Термидор? Спуск революции на одну ступеньку; сдвижок власти вправо в результате какого-то надлома или надрыва революции. Наверху, у руля как будто те же самые люди, те же самые речи и те же самые знамена...»[9] На деле же во французском Термидоре имел место не «сдвижок»: от власти была отстранена партия, казнены ее лидеры, изменился характер революции. Грозила ли такая опасность СССР со стороны Сталина и его группы? Совершенно очевидно, что Троцкий имел в виду совершенно другой ряд явлений советской действительности.

В противовес сталинской «теории победы социализма в одной стране» оппозиционеры, и Троцкий прежде всего, отстаивали мнение, что советскую экономику и политику надо рассматривать в контексте мирового развития. Теоретически это означало, что «полный социализм» может быть построен в СССР только при условии общемировой или, по крайней мере, европейской революции. Но, как видно из главных установок оппозиционеров, они не только не отрицали социалистической перспективы при долговременном сохранении существовавшей мировой расстановки сил, но настаивали на ускорении социалистического развития. Между тем, и абстрактную установку Троцкого на мировую революцию (которая, кстати, оставалась азбучной истиной в коммунистической парадигме и приверженность которой провозглашал Сталин) господствовавшая в ВКП(б) группа использовала для подрыва влияния оппозиции. Сделано это было путем нехитрой операции. Троцкому приписали авторство «теории перманентной революции», которую на самом деле выдвинул не он, а авантюристически настроенный социал-демократ Парвус еще в 1905 г. Кратковременная симпатия Троцкого к этой теории, весьма близкой к ленинской теории перерастания буржуазно-демократической революции в социалистическую (правда, при меньшем акцентировании роли крестьянства)[10] была теперь преподнесена как прочно сохранившаяся антиленинская установка, как курс на развязывание мировой революции в близкой перспективе при игнорировании интересов советского народа и особенно крестьянства. Никто из власть имущих, в том числе и признанный тогда главный теоретик партийного большинства Н. И. Бухарин, не мог объяснить, что же собой представляет эта теория применительно к 20-м годам. Сам Троцкий в октябре 1928 г., находясь в ссылке, в статье «Перманентная революция и линия Ленина» с достаточным основанием отмечал: «Кампания против старого «троцкизма» была на самом деле кампанией против октябрьских традиций, которые становились новой бюрократии все более стеснительными и невыносимыми. Троцкизмом стали называть все, от чего нужно было оттолкнуться»[11].

Но, конечно же, за авансценой теоретических споров по поводу «социализма в одной стране», «термидора», «первоначального социалистического накопления», «теории перманентной революции» на заднем плане маячили значительно более земные дела. Сами теоретические споры напоминали диспуты средневековых схоластов, ибо большевизм по существу дела был религиозным течением со своими богами (пока еще сохранялось многобожие, но скоро его сменит сталинский монотеизм), святыми, священным писанием, молитвами, клятвами и прочими атрибутами.

В политической борьбе на стороне Сталина было одно из решающих преимуществ по сравнению с Троцким: последний страстно верил в истинность догм и фанатично боролся за их осуществление, впрочем, не отказывая себе в жизненных радостях, отнюдь не будучи аскетом. Сталина же теория не волновала ни в малейшей мере — она была для генсека лишь удобным инструментом в борьбе за личную власть и ее укрепление. Интересное, хотя и не бесспорное сравнение Троцкого со Сталиным с точки зрения их борьбы за лидерство в партии дал Милован Джилас, в свое время один из лидеров югославских коммунистов, встречавшийся со Сталиным, а позже ставший социологом-диссидентом: «Троцкий был превосходным оратором; блестящим, искусным в полемике писателем; он был образован, у него был острый ум; ему не хватало только одного: чувства действительности. Он хотел оставаться революционером и возродить революционную партию в то самое время, когда она превращалась во что-то совершенно иное — в новый класс, не заботившийся о высоких идеалах и интересовавшийся только жизненными благами... Он ясно сознавал отрицательные стороны этого нового явления, происходившего на его глазах, но всего значения этих процессов он не понял... Сталин не оглядывался назад, но и не смотрел далеко вперед. Он стал во главе новой власти, которая зародилась в то время, — власти нового класса, политической бюрократии и бюрократизма и сделался ее вождем и организатором. Он не проповедовал; он принимал решения»[12]. Эту характеристику дополняют многие другие современные авторы. У. Лаккер, например, отмечает, что Троцкий был «блестящим оратором и писателем, но некомпетентным в тактике», что у него не было ни терпения, ни политического инстинкта в отношении создания базы власти; вместо этого он постоянно впутывался в идеологические и политические конфликты с другими лидерами, «будучи скорее дореволюционным лидером, чем послереволюционным государственным деятелем», что он не имел прагматического инстинкта, не мог понять, «что было возможно и что невозможно в данной ситуации»[13]. Лаккер с полным основанием оспорил мнение Д. А. Волкогонова, назвавшего Троцкого «мастером интриги»[14], — если бы это было так, Сталину не так просто было бы расправиться с оппозицией[15].

Сами понятия «троцкизм», «троцкисты», возникшие в ходе кампании против Троцкого в 1924 г., по наши дни повторяемые некоторыми исследователями, нельзя считать научными.

Взгляды самого Троцкого менялись в быстро эволюционировавших условиях, но во всех случаях они находились в одном русле с линией Ленина. Нельзя не учитывать и того, что состав оппозиции был гетерогенным, мотивы поддержки лидера различными (уверенность в его правоте, отсутствие убедительной альтернативной позиции, тактические соображения, личная приверженность и т. д.). Троцкий был прав, говоря на апрельском пленуме ЦК 1926 г.: «Призрак троцкизма нужен для поддержания аппаратного режима»[16].

В политической борьбе объединенной оппозиции против правившей группы весьма важное место занимали международные дела, к которым обе стороны были весьма чувствительны.

В 1927 г. особое внимание привлекали события в Китае -развертывавшаяся там национальная революция. Большую часть первого тома данного издания занимают документы, связанные с характером, конкретными перипетиями, перспективами китайской революции, места в ней компартии, курса Коминтерна в китайском вопросе. Немало документов о Китае — во втором и третьем томах. Если оппозиционеры брали курс на углубление китайской революции, далеко не полностью учитывая глубокую национальную специфику, преувеличивая сходство между Китаем и предреволюционной Россией, то сталинская группа занимала более осторожную позицию, стремясь обеспечить советское влияние в этой гигантской стране независимо от «классового характера» происходивших там потрясений.

А калейдоскоп китайских событий менялся с головокружительной быстротой.

В июле 1917 г. в Кантон (ныне Гуанчжоу) прибыл находившийся перед этим в эмиграции Сунь Ятсен — лидер национальных революционеров и их партии Гоминьдан. Здесь были образованы парламент и правительство, вскоре провозгласившие себя верховной властью Китая. Сунь Ятсен был избран президентом, затем отказался от этого поста, стал главнокомандующим. Он пытался опереться на прогрессивные круги западных держав, но вскоре разочаровался в Западе и стал присматриваться к северному соседу, в столице которого в свою очередь внимательно следили за событиями на юге Китая. В начале 1923 г. в Кантоне побывал с секретной миссией большевистский деятель А. А. Иоффе, обещавший советскую поддержку в создании объединенного, сильного и демократического Китая. Было договорено, что коммунистические идеи в Китае пропагандировать не следует, что они не соответствуют текущим нуждам страны. После этого Сунь Ятсен направил в Москву группу деятелей Гоминьдана во главе со своим молодым помощником Чан Кайши для получения из первых рук информации о советской военной и политической организации. По поводу одного из главных результатов этой поездки Чан Кайши исследователь пишет: «Его трехмесячные наблюдения в России в 1923 году позволили ему осознать советские методы и сделали подозрительным в отношении методов коммунистов»[17].

Вскоре в Кантон приехали советские политические и военные советники -политическую группу возглавлял М. М. Бородин, имевший опыт нелегальной деятельности за рубежом, военную — бывший полководец гражданской войны, а затем военный министр буферной Дальневосточной республики В. К. Блюхер (он работал в Китае под псевдонимом генерал Га-лен). Началась перестройка Гоминьдана в соответствии с организационными принципами большевиков -»демократическим» централизмом.

В 1924 г. было решено принимать в Гоминьдан коммунистов в качестве частных лиц. Но фактически компартия присоединилась к Гоминьдану как организованная сила. До поры до времени это терпели, но терпению были пределы. «Невозможно переоценить влияние Бородина и его помощников на молодых китайских революционеров. Они были закаленными и способными пролетарскими революционерами и принесли в Китай технику организации, агитации и пропаганды большевистской революции и гражданской войны»[18]. Началась реорганизация Гоминьдана в соответствии с уставом, написанным Бородиным, на базе партийных ячеек по производственно-территориальному признаку. Гоминьдан был принят в Коминтерн в качестве сочувствующей организации.

После смерти Сунь Ятсена в марте 1925 г. в Гоминьдане и кантонском правительстве развернулась борьба за власть, которая ярко окрашивалась в политические тона. Левым го-миньдановцам, коммунистам и сочувствовавшим им покрови

тельствовала группа Бородина. Им противостояла правая группировка, настаивавшая на объединении страны и наведении порядка, исключавшего происки коммунистов. Промежуточная группа Чан Кайши, командовавшего вооруженными силами Гоминьдана, маневрировала и колебалась. 20 марта 1926 г. под нажимом правых Чан Кайши ввел военное положение, посадил советских советников под домашний арест (Бородин в это время то ли уже находился в Москве, то ли выехал туда в последний момент), уволил в отставку левого деятеля Гоминьдана Ван Цзинвея — своего основного соперника. Но левые убедили Чан Кайши, что сведения о готовившемся коммунистическом перевороте ложны. Через две недели появился манифест о том, что альянс с Россией сердечен, как и ранее. Бородин возвратился в Кантон. С его ведома в апреле 1926 г. Центральный исполнительный комитет Гоминьдана принял решение о запрещении коммунистам занимать руководящие посты в партии и правительстве.

В июне 1926 г. национально-революционная армия Китая начала поход на север под командованием Чана. Города и провинции, находившиеся под властью коррумпированных генералов, творивших там суд и расправу и связанных с западным капиталом, легко оказывались в руках патриотических сил. В августе они достигли реки Янцзы, в октябре заняли г. Ханькоу и соседние города, составлявшие мегаполис Ухань, в марте 1927 г. — Нанкин. За два месяца перед этим революционное правительство перебралось из Кантона в Ханькоу.

Но в руководстве Гоминьдана вновь вызрел конфликт между левой группой, доминировавшей в правительстве, и Чан Кайши. В марте 1927 г. Чан отказался явиться на заседание ЦИК в Ханькоу, продемонстрировав этим пренебрежительное к нему отношение, был исключен из руководства Гоминьдана и снят с поста главнокомандующего. В ответ на это он 12 апреля устроил в Шанхае, только что взятом войсками, резню коммунистов и других левых. Оба крыла Гоминьдана заявили об исключении друг друга из партии. ЦИК отдал приказ об аресте Чана. Последний в свою очередь возложил ответственность за события на компартию, которая создала в Гоминьдане «царство террора», оторвала его от рабочих и крестьянских организаций, привела к созданию единого фронта империалистических держав против национально-патриотических сил. Чан образовал альтернативное правительство в Нанкине.

В этих условиях в конце мая 1927 г. последовало секретное распоряжение Сталина, весьма раздраженного тем, что ему не удалось использовать Чан Кайши, а затем выбросить его, как выжатый лимон (выражение генсека), чтобы компартия прекратила сотрудничество с Гоминьданом и его правительством, начала конфискацию земли и формирование независимой рабоче-крестьянской армии. Секретная инструкция попала в руки левых гоминьдановцев во главе с Ван Цзивеем. В результате коммунисты были изгнаны из правительства в Ханькоу, начались их аресты. Бородин и его группа были отозваны в СССР.

В сентябре несколько гоминьдановских групп объединились в новом правительстве, сформированном в Нанкине Чан Кайши. Он стал главой ЦИК Гоминьдана и главнокомандующим. Был предпринят поход на Пекин, который держал в своих руках Чжан Цзолин — руководитель северной и центральной группы милитаристов. Пекин был взят, советские советники заменены германскими офицерами. Началось постепенное примирение Гоминьдана с западными державами. Попытка коммунистического путча в Кантоне в декабре 1927 г. и создания совета в этом городе потерпела провал и завершилась новым кровопролитием.

В феврале 1928 г. Коминтерн возложил вину за собственные просчеты в китайском вопросе, а точнее за провалы сталинского курса, на компартию Китая, обвинив ее руководство в «правом оппортунизме». Генеральный секретарь партии Чен Дусю был снят со своего поста. Компартии было предложено начать создание «советских баз».

В критике курса Сталина и сталинского руководства Коминтерна со стороны Троцкого и других оппозиционеров было немало точных и тонких наблюдений. Соглашаясь на сотрудничество коммунистов с левыми гоминьдановцами, они предсказывали предательство Чана, понимали, что, содействуя превращению Гоминьдана в централизованную партию по советскому образцу в противовес парламентской западной модели, Бородин и его помощники сами куют поражение коммунистов. Троцкий призывал к созданию рабочих и крестьянских советов под коммунистическим руководством в Китае еще тогда, когда продолжался «медовый месяц» в отношениях между компартией и Чан Кайши. Впрочем, в отношении Китая многие полемистические материалы напоминали схоластические трактаты — таковыми, в частности, были дискуссии Радека—Бухарина о степени капиталистического развития Китая и сохранении в нем феодальных элементов (они основывались на эмоциях и в лучшем случае логических предположениях, а не не скрупулезном анализе фактов), о том, создавать ли советы в этой стране сразу или брать курс на их организацию при определенных условиях и т. п. «Доводы Троцкого... были сильнее, когда он высказывался за уменьшение зависимости коммунистов от Гоминьдана, как правого, так и левого, а, следовательно, за усиление их самостоятельности; однако и он впадал в абстракцию, когда в качестве панацеи предлагал создавать и распространять советы»[19].

Провал политики СССР и Коминтерна в Китае был не единственной их неудачей на международной арене. Приближалась к печальному концу история Англо-русского профсоюзного комитета — органа связи между ВЦСПС и Британским конгрессом тред-юнионов, который ставил своей целью преодоление раскола в мировом профсоюзном движении. Комитет был порождением тех сил в ВКП(б), которые чуть более по деловому относились к единству действий в рабочем движении, нежели, скажем, Зиновьев, рассматривавший лозунг единого фронта лишь как средство разоблачения реформистов, а рабоче-крестьянское правительство как символ пролетарской диктатуры, или переведенное на язык масс название пролетарской диктатуры. Видимо, наибольшая заслуга в создании комитета принадлежала Бухарину и близкому к нему председателю ВЦСПС М. П. Томскому. Сталин до поры до времени поддерживал его существование. Троцкий и его сторонники встретили создание комитета профсоюзного единства в штыки. Они не без основания отмечали верхушечный характер соглашения, участие в нем лишь небольшой группы британских лидеров, которые представляли в основном левое Движение меньшинства, тот факт, что левые тредюнионисты не смогли оказать влияния на ход всеобщей забастовки в Великобритании в начале мая 1926 г., завершившейся поражением рабочих. В то же время со свойственным ему догматизмом Троцкий толковал пороки Англо-русского комитета расширительно, в принципе выступил против соглашении с «оппортунистическими лидерами» западноевропейского рабочего движения.

В дискуссиях вспоминались и другие неудачи: провал коммунистических путчей в Германии и Болгарии в 1923 г., в Эстонии в 1924 г. Обе стороны — и оппозиционеры, и правившая группа — искали субъективные причины этих поражений. Оппозиционерам в этом смысле было легче — они обвиняли сталинско-бухаринское руководство Коминтерна (забывая, правда, что в 1923-1924 гг. во главе Коминтерна стоял один из лидеров теперешней оппозиции Зиновьев). Сталинцы-бу-харинцы находили виновников в компартиях, особенно в тех группах, которые поддерживали оппозицию в СССР или в какой-то мере сочувствовали ей. Обвинения в «правом оппортунизме», «ликвидаторстве» или же, наоборот, в «ультралевизне» сыпались, как из рога изобилия.

И правившая команда, и борцы против нее в равной мере необоснованно, спекулятивно твердили о непосредственной опасности военного нападения «империалистических держав» на СССР. «Военная тревога» стала особенно навязчивой после того, как в мае 1927 г. последовала серия международных инцидентов, из которых наиболее значительными были разрыв Великобританией дипломатических отношений с СССР (это произошло после того, как во время обыска в помещении Англо-русского кооперативного общества были обнаружены неопровержимые свидетельства советского шпионажа) и убийство советского полпреда в Польше П. Л. Войкова русским белоэмигрантом. Никакого «единого фронта империалистических держав против СССР», готовившего «новую интервенцию», на самом деле не существовало, и в советском истеблишменте прекрасно это сознавали. Как и прочие рычаги, резкое преувеличение военной угрозы играло на руку Сталину, использовавшему его против оппозиции, более того — заявившего о возникновении «единого фронта от Чемберле-на до Троцкого». О том, что это было именно так, свидетельствовал нарком иностранных дел Г. В. Чичерин, заявивший в 1929 г. американскому журналисту и будущему видному историку Луи Фишеру: «В июне 1927 г. я вернулся из Западной Европы. Все в Москве говорили о войне. Я старался разубедить их: «Никто не планирует нападения на нас». Я настаивал.

Тогда коллега меня просветил. Он сказал: «Мы это знаем. Но это нам нужно для борьбы с Троцким»[20]. Остается вновь и вновь поражаться, как такой опытный политик, каким был Троцкий, оказался на поводу мошеннической игры Сталина. Но ведь, вступим в спор с собою же, если бы лидер оппозиции пожертвовал своими догмами, начал по тактическим соображениям полемику со Сталиным, отрицая военную опасность, это был бы совершенно другой человек, не тот, чья позиция доминировала в оппозиционной среде.

Усвоив, что партийный аппарат полностью ее поддерживает, что основная масса рядовых коммунистов одурманена «антитроцкистскими» эскападами, что масса населения весьма чужда споров в партийных верхах, сталинская клика осенью—зимой 1927 г. завершила организационный разгром объединенной оппозиции. При этом сами оппозиционеры исправно попадали в капканы, которые для них расставлялись. Последовали «раскрытие тайной типографии», которую «помог» оборудовать тайный агент ОГПУ; разгон попыток альтернативных демонстраций 7 ноября 1927 г.; исключение Троцкого и Зиновьева вначале из ЦК, а затем из партии; наконец, изгнание из ВКП(б) всех активных оппозиционеров в декабре 1927 г. на XV съезде партии.

Съезд увенчался очередной политической игрой Сталина, когда он на пленуме ЦК 19 декабря, посвященном «избранию» высших партбоссов, лицемерно попросился в отставку. Сталин, разумеется, был убежден, что его «просьбу» отклонят. Тем более важно было ему зафиксировать в продолжавшихся по одной-две минуты двух выступлениях, что он стал генсеком по инициативе Ленине, что именно благодаря ему разбита оппозиция, что генсек в партии должен быть только один и что, стало быть, всяких «маленьких генсеков» — в республиках и губерниях — надо немедля устранить. Этот пленум, безусловно, был одной из главных вех на пути превращения Сталина в единоличного диктатора[21].

Буквально на следующий день после исключения активных деятелей оппозиции из ВКП(б) сама оппозиция раскололась. Каменев, Зиновьев и ряд других деятелей полностью капитулировали, заявив об идейном и организационном «разоружении», осуждении взглядов, которые они только что пропагандировали, обязались поддерживать и отстаивать все партийные решения. Их письмо появилось в «Правде» 27 декабря 1927 г. «...Мнимые величины выходят из игры, надо думать, выходят навсегда», — написал по этому поводу Троцкий[22].

К началу 1928 г. приблизительно полторы тысячи оппозиционеров были арестованы и находились в заключении. Но время для прямой физической расправы с диссидентской «головкой», по мнению сталинской клики, еще не наступило. 3 января 1928 г. политбюро ЦК ВКП(б) приняло решение отправить не капитулировавших лидеров оппозиции в ссылку в отдаленные районы страны. Это решение было задним числом продублировано постановлением Особого совещания ОГПУ от 31 декабря 1927 г.

Выделенная оппозиционерами комиссия в составе X. Г. Раковского, К. Б. Радека и В. Д. Каспаровой пыталась дискутировать с председателем ЦКК ВКП(б) Г. К. Орджоникидзе о месте и условиях ссылки. Последовала волна обмана и дезинформации: Орджоникидзе давал неопределенные обещания, в то время как ОГПУ приступило к осуществлению директивы политбюро, оформив меру наказания пресловутой статьей 58 (10) уголовного кодекса РСФСР, предусматривавшей кары вплоть до расстрела за контрреволюционную агитацию и пропаганду. Так Л. Д. Троцкий оказался в Алма-Ате, Радек, Смилга, Серебряков, Белобородов, Евдокимов, Сосновский, Раковский и многие другие оппозиционеры — в разных городах и поселках Сибири, Урала, Туркестана и иных дальних местах страны. Зарубежная печать и сами ссыльные стали называть эту пока еще бескровную расправу «сухой гильотиной»[23].

* * *

Документация второго-третьего томов настоящего издания отражает пребывание оппозиционных деятелей в ссылке, их занятия, их дискуссии, отношение к событиям, происходившим в партии и в стране.

Публикуемые во втором томе телеграммы свидетельствуют, как в начале 1928 г. происходило установление контактов между оппозиционерами в новых местах обитания. Затем они стали обмениваться деловыми письмами, носившими подчас характер объемистых политических трактатов, которые свидетельствуют, что ряд лидеров оппозиции (прежде всего, Троцкий, Раковский и Сосновский) сохранили приверженность своим взглядам, давая более или менее адекватную оценку ситуации в партии и в стране, насколько это позволяла оторванность от центра, и, главное, взгляды и характер мышления авторов.

В то же время поразительное впечатление производит наивность оппозиционеров — для некоторых, прежде всего, Троцкого, она, возможно, была показной, но для других, безусловно, искренней. Они не верили, что «повар, готовящий острые блюда» (приписываемая, а, может быть, и действительная оценка Сталина Лениным еще той поры, когда их отношения были деловыми и довольно близкими), полон решимости приготовить из них самое экзотичное восточное варево. Сосланные как контрреволюционеры, они надеялись, что ЦК разрешит им устроить своего рода всесоюзное совещание в Москве, Алма-Ате или другом месте для того, чтобы определить свое отношение к вроде бы намечавшемуся «левому повороту» официальной линии. Более того, в письмах подчас проскальзывает надежда, что партруководство пойдет на попятную и чуть ли не с извинениями позовет оппозиционеров назад, в свои ряды. Двойственную позицию занимал даже такой трезвый и решительный враг сталинщины, как Раковский. Он писал Троцкому: «Я считаю, конечно, что наше обращение за разрешением (совещания — авторы вступительной статьи) может быть на черной партбирже и использовано против нас, но я считал и считаю также, что две идеи для нас важны и обязательны: защищать свои взгляды и, когда случай представится, постучать в двери партии»[24].

Предположение, что примирение вполне возможно, стимулировалось, надо сказать, довольно либеральным режимом, на котором, во всяком случае вначале, находились ссыльные. Троцкий выполнял задания Института Маркса и Энгельса при ЦК ВКП(б), переводил сочинения Маркса, получая за это гонорары. Другим поступала литература из этого института.

Оптимистические надежды питали некоторые трансформации, происходившие в руководстве ВКП(б), зревший в политбюро раскол, признаки которого наблюдались воочию. Вслед за апрельским пленумом ЦК и ЦКК ВКП(б) 1928 г., материалы которого опубликованы не были, но решения были выдержаны в духе установок Бухарина, в печати появились два принципиально отличавшиеся друг от друга выступления о его итогах — Сталина в Москве и Бухарина в Ленинграде[25]. Сталин был бескомпромиссен и груб. Он произнес свои «исторические» слова о том, что «если критика содержит хотя бы 5-10 процентов правды, то и такую критику надо приветствовать» , которые освятили уже открытую дорогу клевете и будущему выявлению новых «врагов». О тех, кто рассчитывал на прекращение борьбы против кулачества, Сталин заявил, что «им не может быть места в нашей партии», что тот, кто думает понравиться «и богатым, и бедным, тот не марксист, а дурак». Не надо было иметь семь пядей во лбу, чтобы понять, что имелся в виду Бухарин, вроде бы восторжествовавший на только что завершившемся пленуме. «Не марксист, а дурак» же произнес доклад в совершенно ином тоне и впервые высказал беспокойство по поводу тенденции рассматривать чрезвычайные меры как что-то нормальное[26]. Давно ли он считал, что эти меры вполне нормальны в борьбе против оппозиции? Опытным политическим наблюдателям должно было быть ясно, что между Сталиным и Бухариным назревала конфронтация.

Противоречия всплыли на поверхность на следующем, июльском пленуме ЦК и ЦКК ВКП(б), оставившем «правых» в меньшинстве. Именно на этом пленуме Сталин выдвинул тезис о том, что «по мере нашего продвижения вперед сопротивление капиталистических элементов будет возрастать, классовая борьба будет обостряться»[27], послуживший обоснованием будущей кровавой бани.

Все эти сдвиги воспринимались оппозиционерами по-разному. С одной стороны, Бухарин попытался установить контакты с бывшими представителями оппозиции. 11 июля он встретился с Каменевым и вел с ним беседу о возможном сотрудничестве в борьбе против «Чингисхана»-Сталина[28]. За пределы взаимного прощупывания контакты «Колечки Ба-лаболкина» (Троцкий) не продвинулись. С другой стороны, Сталин сам стал инспирировать слухи, что он готов пойти на примирение с бывшими оппозиционерами. Надеждам на их достоверность способствовало появление выступлений с установками, напоминавшими идеи, выдвигавшиеся Троцким. «Незаметно Сталин присвоил себе одежду Троцкого», — писал биограф[29]. Аналогичного мнения придерживались наблюдатели эмигрантского Русского общевоинского союза.

«Разбить противника и присвоить себе его программу — традиция Сталина», — писал один из них[30]. Эти наблюдения были крайне неточными уже в то время, а в исторической перспективе — глубоко ошибочными. Верные марксистско-ленинской парадигме, Троцкий и его единомышленники были весьма далеки от назревавшей сталинской «революции сверху». Сам Троцкий скептически относился к происходившим сдвигам. Он писал Раковскому 13 июля, что Радек и Преображенский неправы, полагая, будто сталинская фракция имеет лишь «правый хвост» и ее надо уговорить избавиться от него. «Обезьяна, освобожденная от хвоста, еще не человек», — комментировал алмаатинский ссыльный[31].

И все же, объясняя и комментируя «левый» поворот, оппозиционеры, включая Троцкого, никак не могли предположить того, во что он обернется, — насильственной коллективизации сельского хозяйства, депортации и массового террора против крестьян, голода, людоедства, гибели миллионов людей. Авторы писем и заявлений уговаривали себя и своих коллег, что происходит тяга бедняков в колхозы, активность неимущего крестьянства возрастает и т. д. Поразительно, но ссылались они при этом на советскую печать, лживость которой должна была быть им хорошо известной. Ссыльные торжествовали по поводу того, что ЦК признал реальность «кулацкой опасности», и даже выражали тревогу в связи с хорошими видами на урожай 1928 г., так как это усилило бы кулака.

Вообще чувствуется, что оппозиционеры не верили в возможность быстрого подъема производительных сил страны. Да этим они, пожалуй, не очень и были обеспокоены. По поводу выступления М. И. Калинина на июльском пленуме, один из них возмущенно писал, что «всесоюзный староста» стал на точку зрения необходимости поощрять развитие производства даже тогда, «когда оно происходит в формах, классово чуждых пролетариату». Это антигуманное, дикарское по своему существу ослепление умных и образованных людей (по крайней мере, таковые преобладали среди лидеров оппозиции, и мы к этому еще возвратимся), вызванное не просто костылями «классового подхода», а его предельной догмати-зацией, проявлялось во всем.

Разоблачая бюрократическое перерождение партийной верхушки, ее отрыв от народа и даже (словами Радека) «переход» власти «от одного класса к другому», нарушения внутрипартийной демократии, оппозиционные деятели в некоторых вопросах проявляли единство взглядов с правившей группой, например, относительно неизбежности нападения «империалистических государств» на СССР, по поводу Шахтинского дела.

Вспомнив теперь о внутрипартийной демократии, которая их не волновала, скажем, на X партсъезде в 1921 г., запретившем фракции в партии, оппозиционеры никоим образом не покушались на восстановление демократии в обществе. И в ссылке они повторяли, что диктатура пролетариата — это власть, опирающаяся не на закон, а на силу. Как не вспомнить знаменитое изречение Оруэлла: «Все свиньи равны, но некоторые более равны, чем другие». Почему же эти рьяные защитники «пролетарской диктатуры» жаловались на примененное к ним насилие? Насилие видели даже в запрещении охотиться (на Троцкого оно не распространялось; он живописал свои охотничьи подвиги в Туркестане в ряде писем). Н. И. Муралов же возмущался: ведь ограничение права на охоту не предусмотрено 58-й статьей!

Исключенные из партии, официально признанные контрреволюционерами, негодовавшие по поводу арестов своих менее заметных единомышленников, лидеры оппозиции и в ссылке оставались не просто убежденными коммунистами, а страстными защитниками марксистско-ленинской теоретической и политической догматики. Те из них, кто теперь работал в госучреждениях, отдавали силы служению советской власти, а И. Я. Врачев даже выполнял поручения местных партор-ганов, создавая агитационно-пропагандистские материалы. Оппозиционеры продолжали придерживаться курса на единство ВКП(б) и других компартий, осуждая, например, тенденцию превращения германского Ленинбунда, созданного их единомышленниками, в альтернативную компартию.

Публикуемая документация отражает некоторые жизненные перипетии ссыльных, например, смерть дочери Троцкого Нины. Но, кажется, его фанатизм был таков, что известия о том, что дочь при смерти, а затем скончалась, волновали его менее, чем разного рода политические коллизии. Впрочем, судить об этом не легко, ибо вряд ли эпистолярный жанр может отразить всю гамму душевных переживаний.

Международная тематика во втором и третьем томах предлагаемой публикации связана в основном с VI конгрессом Коминтерна, который состоялся летом 1928 г., и оценкой принятой на нем программы Интернационала. В этой группе документов, однако, наибольший интерес представляют не диспуты по поводу программы, политики и тактики, а конкретные данные о кулуарах конгресса, записи разговоров его делегатов, в том числе таких правоверных сталинистов, какими были М. Торез или П. Тольятти, которые в неофициальной обстановке выражали глубокое разочарование тем, что происходило на мировом форуме коммунистов, сведения о конфликтах между его участниками, «идейном разброде» и «внутреннем кризисе». Встречаются точные и тонкие наблюдения ситуации в Интернационале, приводятся данные о том, что в последние годы «вожди ВКП произвольно подбирали руководство ИККИ и отдельных партий». В заявлениях, связанных с конгрессом, содержались утверждения об опасности «социал-демократического перерождения» Коминтерна. Действительно, некоторые положения доклада Бухарина и других выступлений давали основание для мнения, что в кругах Интернационала вызревают более или менее трезвые и умеренные настроения, связанные, по крайней мере, с признанием факта «частичной стабилизации капитализма». Но в выступлениях была масса левацкой риторики, и конгресс на деле предвещал дальнейший поворот Коминтерна к сектантской замкнутости, обрыву последних нитей, еще связывавших компартии с левой социал-демократией, к тому, чтобы под диктовку Сталина заклеймить социал-демократию как социал-фашизм.

Издевательски, но весьма точно звучала в одном из публикуемых документов оценка решения VI конгресса по поводу оппозиции в ВКП(б): «Авансом, в счет будущих бюджетных и внебюджетных поступлений, конгресс санкционировал все действия советских властей по отношению к оппозиции».

Что же касается программы Коминтерна, то критика ее шла либо по поводу мало связанных с жизнью абстрактных вопросов, например, чем «империализм» отличается от «свободного капитализма», либо касалась мелочей.

Лидеры оппозиции были в основном образованными и эрудированными людьми. Они цитировали Пушкина, Салтыкова-Щедрина, Гете. Раковский в одном из писем Троцкому упоминал имена неких Дарьи Михайловны и Ласунского. Контекст был таков, что, казалось, речь шла о хорошо знакомых обоим корреспондентам лицах, скорее всего общих знакомых. Готовя к печати письма Раковского, один из авторов этой статьи потратил немало сил и времени на поиск сведений о названных людях. Каково же было удивление, когда он узнал, что речь идет о тургеневских героях.

В данной публикации представлены работы, свидетельствующие о высокой экономической и философской квалификации некоторых авторов. Такова статья Е. А. Преображенского «Левый курс в деревне и перспективы», где при всей коммунистической догматичности встречаются глубокие суждения по поводу объективных трудностей, противоречий, тупиков, в которых оказывалась советская хозяйственная политика. Такова работа Л. Д. Троцкого «О философских тенденциях бюрократизма», свидетельствующая о силе ума автора, его умении достичь высокого уровня обобщения, знании не только Маркса и Энгельса, но и многих мыслителей, которых в ту пору в СССР клеймили как «буржуазных философов». Правда, Троцкий, упрекая Сталина и его придворных писак в том, что они подбирают цитаты так же, как «попы всех церквей подбирают тексты применительно обстоятельству», не замечал, что этот упрек может быть отнесен к нему самому, даже в этой статье. Но надо отдать должное, самостоятельный анализ у Троцкого, Преображенского, Раковского[32], разумеется, в пределах большевистской парадигмы, все же преобладал.

Что же касается других ссыльных, то их письма и статьи отличались поверхностными суждениями, обильно сдабриваемыми цитатами из Ленина, по поводу того, против кого направить основной удар — против правых, центра или же против буржуазии, кто побеждает и кто капитулирует в правившем блоке, произошел ли уже «термидор» или он только угрожает советской власти, куда -вправо или влево поворачивает центр и т. п. Все это «движенье направо», которое «начинается с левой ноги» (А. Галич) воспринималось оппозиционерами невероятно серьезно. Они штудировали, цитировали и комментировали «Священное писание» — все то, что было написано или сказано Лениным, ожесточенно и грубо спорили о смысле того или иного высказывания, не задумываясь не только над тем, что теория в целом была порочна, но и что конкретная мысль могла оказаться ошибочной, мимолетной, высказанной в пылу спора или раздражения, в результате недостаточной информации или плохого знания предмета, в состоянии размышления или же для того, чтобы по тактическим соображениям ввести кого-нибудь в заблуждение. Разумеется, никто из них не обращался к тем ленинским опусам, которые теперь представлялись ошибочными. Их сознательно игнорировали.

Особенно плодовитым был в ссылке К. Б. Радек. Обладавший хлестким пером, он, помимо массы политических писем, написал в Томске большую работу, посвященную проблемам революции: сущности ее демократического этапа, переходу от лозунга демократической диктатуры к лозунгу диктатуры пролетариата и т. д. Большую часть работы составляли цитаты из Ленина, собственный текст носил подчас характер связок. За многословием и кажущейся убедительностью построений скрывалась, однако, смысловая пустота — читатель обнаруживал, что красивый мыльный пузырь лопнул, не осталось почти никакого следа.

Недавняя капитуляция Каменева и Зиновьева дала теперь повод Радеку наброситься на их позиции в 1917 г., заявить об их «соглашательской мелкобуржуазной линии». Ссылки же некоторых, что Каменев, мол, защищал ленинские взгляды от самого Ленина, Радек пытался парировать с помощью вездесущей диалектики — «отсутствие диалектического понимания ленинской позиции могло привести к подобным ошибкам». Сам же Радек настолько усвоил ленинскую диалектику, что счел, по-видимому, похвалой, а не разоблачением своего идола собственное удивительное откровение, что Ленин «сгибает теорию в пользу своей практики, насилует ее»!

Готовясь к предстоящей капитуляции (она произойдет в следующем году), Радек уже в июле 1928 г. хитро обосновал свой будущий отказ от оппозиционной деятельности: Сталин и другие центристы — это «наш арьергард, руководимый товарищами, которые поддались влиянию враждебных классовых сил». Не удивительно, что многие ссыльные относились к Радеку с недоверием, а Муралов даже написал Троцкому по поводу одного из его выступлений: «Выскочило г... из ополонки» (т. е. проруби, на украинском).

Из видных оппозиционных деятелей, находившихся в ссылке в 1928 г., с покаянным заявлением выступил только Г. Л. Пятаков. Но тенденция к примирению с правящей группой становилась все более ощутимой, раскол оппозиции продолжал углубляться. Л. П. Серебряков сообщил своим товарищам в середине июля, что сейчас не время становиться в позу и надо подумать о возвращении в партию[33]. Радек по существу дела солидаризовался с политическим курсом Сталина, заявив, что от генсека его отделяют только мелкие разногласия.

Приводимые в третьем томе документы убеждают, что оппозиционеры все более теряли ту небольшую поддержку в партийной и рабочей среде, которой они еще недавно обладали. Этому способствовала новая волна арестов осенью 1928 г. в Москве, Ленинграде, Харькове и других городах. В Бутырской тюрьме в Москвве их содержали вместе с уголовниками, в камерах, кишащих паразитами, бесцеремонно отправляли в карцеры. Аналогичным было положение и в других городах. Истерическое обращение московских соратников Троцкого с призывом к рабочим требовать возвращения его из ссылки впечатления на «сознательный пролетариат» не произвело. Никаких сведений об откликах на него в Архиве Троцкого нет. Как видно из официальной справки, выступления оппозиционеров во время демонстрации 7 ноября 1928 г. в Москве ограничились лишь разбрасыванием небольшого количества листовок. Это было, пожалуй, последнее открытое антисталинское выступление при жизни советского диктатора.

К концу 1928 г. относятся и последние статьи Л. Д. Троцкого, написанные в СССР, которые отложились в его архиве. Видимо, Троцкий писал и в начале 1929 г., вплоть до депортации из СССР (он был доставлен в Турцию 12 февраля 1929 г.), но уже с конца октября предыдущего года переписка лидера оппозиции с единомышленниками была полностью блокирована властями[34].

После высылки руководителя распад оппозиции быстро завершился: в 1929 г. большинство ее деятелей выступили с покаянными заявлениями, были возвращены в столицу, восстановлены в партии. Жить им, как правило, оставалось менее десяти лет — до «большого террора».

* * *

Нет возможности во вступительной статье остановиться на всех сюжетах, темах, проблематике, которые связаны с публикуемыми документами. Исследователи, как мы надеемся, найдут в них разнообразную информацию и стимулы для анализа и рассуждений.

Материалы публикуются с любезного разрешения администрации Хогтонской библиотеки Гарвардского университета и Гуверовского института при Стенфордском университете.

Подавляющая часть документов публикуется впервые, абсолютно все — впервые на русском языке. В оглавлении первого тома в квадратных скобках указаны архивные номера фонда bMs. Russ 1ST (Архива Л. Д. Троцкого). Документы, заимствованные из коллекции Б. И. Николаевского в Архиве Гуверовского института, отмечены в оглавлении особо. Документы расположены в хронологическом порядке. Даты написания документов, определенные составителем, даны в косых скобках. Примечания авторов публикуемых документов оговариваются. Все разъяснения, касающиеся событий и имен, терминов и т. д., отнесены в комментарий, публикуемый после документов.

Тексты документов публикуются в соответствии с современными орфографией и пунктуацией. Фамилии, насколько это было возможно, даны в используемой ныне транскрипции. Стилистические архаизмы, стилистические неточности и другие особенности текста полностью сохранены. В тексте документов авторские скобки переданы в виде круглых скобок, фрагменты, зачеркнутые авторами, взяты в квадратные скобки, восполненные фрагменты — в прямые скобки.

Документы для публикации подобраны и подготовлены к печати доктором исторических наук Ю. Г. Фельштинским. Вступительная статья и примечания написаны доктором исторических наук Ю. Г. Фельштинским, доктором исторических наук Г. И. Чернявским и кандидатом исторических наук М. Г. Станчевым.






 

Главная | В избранное | Наш E-MAIL | Прислать материал | Нашёл ошибку | Наверх