• Ледяной поход
  • Кем были белые?
  • Кем были красные?
  • Отступление. По закону или по совести?
  • Господа офицеры
  • Глава 9

    Начало Большой игры

    «Большую» Гражданскую войну можно отсчитывать с «Ледяного похода» генерала Корнилова.

    «Ледяной поход» вызывает восхищение. Мужество всегда уважаемо. Но главное иное: именно Корнилов начал войну всерьез. До этого что было? Разнообразные бандформирования, одни с погонами, другие с красными или иными лентами на груди, постреливали друг в друга.

    А тут пришел упертый человек, который по своей сути не умел иначе, чем идти до конца.


    Ледяной поход

    «Мы начинали поход в условиях необычайных: кучка людей, затерянных в широкой донской степи, посреди бушующего моря, затопившего родную землю. Среди них два Верховных Главнокомандующих русской армией, Главнокомандующий фронтом, начальники высоких штабов, корпусные командиры, старые полковники… С винтовкой, с вещевым мешком через плечо, вмещавшим скудные пожитки, шли они в длинной колонне, утопая в глубоком снегу…»

    ((А. И. Деникин))

    Так кто именно ушел 10 февраля из Ростова?

    Офицерский полк (командир генерал Марков) — три роты по 250 человек.

    Ударный Корниловский полк (командир подполковник Нежинцев) — три батальона, всего около 1000 человек.

    Партизанский полк — 800 — 1000 человек.

    Конные отряды: полковника Глазенапа, полковника Гершельмана, есаула Бокова, имени Бакланова — всего 800 — 1000 человек.

    Артиллерия: 10 легких пушек. Снарядов — 600–700.

    Плюс определенное количество штатских.

    «На телеге — группа штатских: братья Суворины[66] с какой-то дамой. Подвода текинцев с Федором Баткиным. Трясется на подводе сотрудник «Русского слова» — Лембич. В маленькой коляске — генерал Алексеев с сыном…»

    (Р. Гуль)


    «Вид у них был довольно потрепанный: штатские пальто, офицерские шинели, гимназические фуражки, валенки, сапоги, обмотки…»

    (Д. Лехович, биограф Деникина)


    Если уж точно сказать, то это был не ледяной, а грязевый поход. Он начался 9 февраля (с этого места даты пойдут по новому стилю). Довольно быстро снега на Кубани растаяли — и бойцам пришлось молотить по грязи. Но откуда «Ледяной»? А вот откуда. В начале похода, еще зимой, бойцы генерала Маркова кинулись вплавь через незамерзшую реку на станицу, где сидели красные. Большевики такого дела не ожидали и драпанули. Оттуда и пошло название. Но, согласитесь — название красивое. Недаром потом был и «второй ледяной».

    Но вообще-то смеяться тут не над чем. 4000 бойцов под командой генерала Корнилова шли по Кубани и довольно легко разгоняли красных.

    А куда они шли? Изначально было два плана. Первый — в район зимовников (глухой район в задонской степи), где предполагалось отдохнуть, привести себя в порядок и поглядеть, что будет дальше. Благо там уже скопилось около полутора тысяч белых партизан. Второй — идти на Екатеринодар, где (как считалось), большевиков не было — и поднимать оттуда Кубань.

    После долгих споров был выбран второй вариант.

    Собственно, блуждания по Кубани отряда генерала Корнилова, на первый взгляд, и сводятся к тому, что они гоняли красные банды веником под зад. Тут все верно. Красные формирования действительно больше напоминали банды, и гоняли их корниловцы неплохо.

    Но давайте разберемся — а откуда там были красные? Ведь солдаты не появляются из пустоты. Иногородние, как и казаки, пока еще воевали друг с другом методами партизанской войны. Построить в ряды и повести их никто пока не успел. (Кстати, к добровольцам казаки первоначально относились не так, чтобы очень хорошо. В самом деле, шляются тут какие-то чужаки…)

    Главный источник пополнения Красной Гвардии — это Кавказская армия. Турция воевала на стороне Германии и Австро-Венгрии, так что в Закавказье шла война. После Октябрьского переворота вся эта армия ломанулась в Россию. Но поскольку на Кубани был бардак, поезда через нее шли с большим трудом. Солдаты зависли в районе Минеральных Вод и Армавира. Ну, и там началось… Солдатские комитеты, грабежи всего, что попадется под руку, и прочие революционные радости. Вот из этой шпаны большевики и создавали отряды.

    «Зашел в лавку. Продавец — пожилой, благообразный старичок. Разговорился. "Да зачем же нас огнем встретили? Ведь ничего бы не было! Пропустили бы, и все". — "Поди ж ты, — развел руками старичок… — все ведь эти пришлые виноваты — Дербентский полк[67] да артиллеристы. Сколько здесь митингов было. Старики говорят: пропустите, ребята, беду накликаете. А они все одно: уничтожим буржуев, не пропустим. Их, говорят, мало, мы знаем. Корнилов, говорят, с киргизами да буржуями"».

    (Р. Гуль)


    Тут нужно добавить еще один факт. С Корниловым боролась отнюдь не Москва. Существовала такая Кубанско-Черноморская республика со столицей в Новороссийске — вот она с добровольцами и воевала. То есть это был, по сути, локальный конфликт.


    Корниловцы, весьма удачно отбиваясь от большевиков и сделав большой круг по Донской области, Ставрополью и Кубанской области, 27 марта подошли к Екатеринодару (ныне — Краснодар). Положение у них, несмотря на все успехи, было паршивое. Снарядов нет, патроны заканчиваются, с собой приходится тащить огромный обоз с ранеными. Но хуже всего то, что красные озверели. Теперь они тоже дрались всерьез. Это случилось не вдруг, но случилось. В те времена пленных не брали.

    «Мы входим в село, словно вымершее. По улицам валяются трупы. Жуткая тишина. И долго еще ее безмолвие нарушает сухой треск ружейных выстрелов: "ликвидируют большевиков… Много их…"»

    (А. И. Деникин)


    Так что в иногородних станицах корниловцам сопротивляться стали очень жестко. «Стреляли даже бабы», — писал Е. Богаевский.

    …Под Екатеринодаром у добровольцев все пошло как-то не так. Они не смогли окружить город. Красным подвозили из Новороссийска подкрепления и боеприпасы. А подкрепления-то были кто? Матросы. Те самые, которые сражались насмерть.

    В итоге корниловцы четыре дня занимались совершенно бессмысленным делом. Нет, они сражались героически, несколько раз прорывались в город — но «клешники» шли в контратаки и выбивали их обратно. Стало понятно, что город не взять. Но Корнилов со свойственным ему упрямством продолжал штурм. Оно, это упрямство, возможно, ранее спасло его отряд. Когда нет выхода — надо идти вперед. Но тут оно было явно лишним.

    31 марта генерал Корнилов был убит. Нельзя сказать, что совсем случайно. Красные артиллеристы еще в первый день вычислили дом, где находился штаб.

    «"Ферма", где остановился штаб армии, была расположена на высоком отвесном берегу Кубани. Она маскировалась рядом безлистых тополей, окаймлявших небольшое опытное поле, примыкающее к ферме с востока. С запада к ней подходила вплотную небольшая четырехугольная роща. Внутри двора — крохотный домик в четыре комнаты, каждая площадью не больше полторы сажени, и рядом сарай. Вся эта резко выделявшаяся на горизонте группа была отчетливо видна с любого места городской окраины и, стоя среди открытого поля, в центре расположения отряда, не могла не привлечь к себе внимания противника».

    (А. И. Деникин)


    И если красные артиллеристы попали туда только на четвертый день — тут надо винить исключительно их косые руки. Как бы то ни было, после разрыва снаряда жизнь Лавра Георгиевича Корнилова закончилась. На смену ему пришел генерал Деникин, который тут же приказал отходить.

    И вот парадокс: генерал Корнилов, идол Белого движения, фактически его губил! Ведь еще пара дней штурмов — и от Добровольческой армии ничего бы не осталось, большевики просто бы их добили. Разумеется, это ничего бы не изменило. Гражданская война разгорелась бы в любом случае — хотя, возможно, и несколько в ином варианте.

    Но вышло как вышло. Деникин увел корниловцев. Снова, с постоянными боями, они вернулись к Ростову. И вот что интересно. Добровольцы понесли огромные потери, сколько — никто точно не знает. Но вернулось их тоже примерно 4000 человек. В ряды армии вступали добровольцы-казаки. Гражданская война пошла всерьез.

    «Ледяной поход», по сути — проваленная операция. Но она стала мифом, символом — что для Гражданской войны важнее, чем какой-то захваченный город. И вот тут мы подходим к очень важному вопросу. Если заметил читатель, я до этого времени старался не применять термина «белые». Но, наконец, пора…


    Кем были белые?

    Вокруг Белого движения накручено огромное количество вранья. Причем советские и антисоветские мифы органично дополняют друг друга. И разобраться в этом нагромождении сознательной и несознательной лжи весьма непросто.

    Начнем с самого начала. Откуда пошел этот термин? С их противниками, большевиками, все понятно: «красными» еще до революции по всему миру называли всех радикальных социалистов[68]. Так что большевики просто «приватизировали» этот термин — как и флаг, который тоже был общереволюционным.

    С белыми все куда сложнее. Ничего белого в символике у них не было. Они сражались под российским трехцветным флагом или под собственными полковыми, вроде корниловского черно-красного или марковского — черного с белым Андреевским крестом. Исключения — савинковские восстания на Волге, когда повстанцы размахивали белыми флагами. Но исключение только подтверждает правило.

    А дело вот в чем. Я уже упоминал, что эпоха бурных перемен принесла в русский язык множество понятий, позаимствованных из лексикона Великой французской революции. Таких как «комиссары», «Учредительное собрание», «директория»…

    «Белые» — из той же оперы. Так во Франции называли сторонников свергнутой революцией монархии. (Государственным французским флагом в XVII–XVIII веках являлось знамя Бурбонов — три золотых лилии на белом фоне.) Термин прочно вошел в обиход. Он был удобен даже с чисто практической точки зрения. Во время многочисленных роялистских восстаний сторонники короля, дабы распознавать своих, надевали белые кокарды или нарукавные повязки, которые легко изготовить за полчаса из любой простыни. Впоследствии термин вошел и в историческую литературу. Да и восставшие эсеры взяли себе белый флаг по той же причине. Но при чем тут русские противники большевиков? Тем более, как мы увидим, большинство из них отнюдь не являлись монархистами.

    На этот счет есть несколько версий. Наиболее убедительная — что «белыми» своих врагов стали называть… большевики. Дело в том, что французские монархисты были публикой, прямо скажем, не самой лучшей. Серьезного сопротивления революционерам они своими силами организовать не сумели, поэтому с самого начала пошли на поклон к историческим врагам Франции — Австрии и Англии, и довольно быстро скатились до роли платных агентов этих стран. Большинство французов к ним относились как к предателям.

    Лидеры большевиков были людьми образованными и историю Великой французской революции отлично знали. С марксисткой точки зрения «контрреволюционеры» являлись «пособниками мирового империализма». Параллели очевидны.

    Но, как часто бывает, ругательный эпитет противная сторона приняла, разумеется, придав ему совершенно иной смысл. Кстати, произошло это далеко не сразу. На юге России белые себя называли «добровольцами», а противники именовали их «офицерами» или «кадетами» (с ударением на первом слоге). Но дело все-таки не в терминах, а в сути. А вот тут-то самое интересное.

    …Начнем с того, что никакого единого «белого движения» не существовало. Ни в военном, ни в организационном, ни в политическом смысле. Максимум, чего удалось добиться — это формального признания в 1919 году Деникиным, Миллером[69] и Юденичем[70] главенства Колчака. Но и то была всего лишь, говоря современным коммерческим языком, «декларация о намерениях» — ни о какой координации действий, пусть даже на самом общем уровне, речь не шла. Каждый действовал сам по себе. Как иронично писал военный историк Ю. Веремеев, «главный признак белых — в том, что они, в отличие от всех остальных фигурантов Гражданской войны, носили погоны».

    Что же касается идеологии — то с ней у белых было очень плохо.


    Белая армия, черный барон.
    Снова готовят нам царский трон —

    пели красноармейцы, идущие на бой с Врангелем. Но это — миф, сознательно раскручиваемый большевиками. Дескать, придут «кадеты» — посадят обратно царя и помещиков. Самое смешное, что этот миф, только со знаком «плюс» переняли и наши нынешние монархисты. Я очень смеялся, когда во время перезахоронения останков генерала Каппеля безмозглые журналистки распинались о его верности царю и Отечеству. Дело в том, что генерал Каппель являлся членом партии социалистов-революционеров — то есть Отечество он, возможно, и любил, но вот царю предан быть никак не мог.

    До сих пор никто не привел ни одного документа, свидетельствующего о сколь-нибудь серьезных монархических тенденциях в Белом движении. Более того: в «Очерках русской смуты» генерал Деникин пишет о подпольных монархических организациях в Добровольческой армии. Спрашивается — от кого они маскировались? Не от чекистов же… Ответ один — от непосредственного начальства, которое на такие вещи смотрело косо.

    Исключением является лишь генерал Дитерихс, но он пришел к власти во Владивостоке, когда белое дело было уже безнадежно проиграно.

    …В Белую армию стекались люди очень разных взглядов. Все они ненавидели большевиков, но ненавидели по разным причинам. Одни — за то, что красные «погубили старую Россию», другие — за то, что они «предали революцию» и демократические идеалы.

    Вот что пишет легендарный белый генерал Слащев-Крымский[71]:

    «Получилась мешанина кадетствующих и октябриствующих верхов и меньшевистско-эсерствующих низов. Кадровое офицерство было воспитано в монархическом духе, политикой не интересовалось, в ней ничего не смыслило и даже в большинстве не было знакомо с программами отдельных партий. «Боже, царя храни» все же провозглашали только отдельные тупицы, а масса Добровольческой армии надеялась на «учредилку», избранную по «четыреххвостке»[72], так что, по-видимому, эсеровский элемент преобладал. Я, конечно, говорю не про настоящую партийность, а про приблизительную общность политических взглядов».

    Прийти к общему идеологическому знаменателю белые, по большому счету, так и не сумели. Во время становления Правительства Юга России (Деникина) некоторые, например генерал Алексеев, высказывались за монархическую ориентацию. Один из вариантов — провозглашение будущим императором великого князя Николая Николаевича. Правда, и в этом случае ему отводилась роль свадебного генерала, знамени. Но Деникин был резко против.

    «Наша единственная задача — борьба с большевиками и освобождение от них России. Но этим положением многие не удовлетворены. Требуют немедленного поднятия монархического флага. Для чего? Чтобы тотчас же разделиться на два лагеря и вступить в междоусобную борьбу? Чтобы те круги, которые теперь если и не помогают армии, то ей и не мешают, начали активную борьбу против нас?… Да, наконец, какое право имеем мы, маленькая кучка людей, решать вопрос о судьбах страны без ее ведома, без ведома русского народа?

    Хорошо — монархический флаг. Но за этим последует, естественно, требование имени. И теперь уже политические группы называют десяток имен, в том числе кощунственно в отношении великой страны и великого народа произносится даже имя чужеземца — греческого принца. Что же, этот вопрос будем решать поротно или разделимся на партии и вступим в бой?

    Армия не должна вмешиваться в политику. Единственный выход — вера в своих руководителей. Кто верит нам — пойдет с нами, кто не верит — оставит армию.

    Что касается лично меня, я бороться за форму правления не буду. Я веду борьбу только за Россию. И будьте покойны: в тот день, когда я почувствую ясно, что биение пульса армии расходится с моим, я немедля оставлю свой пост, чтобы продолжать борьбу другими путями, которые сочту прямыми и честными».

    То же самое и с Колчаком. Можно сколько угодно находить в его режиме «монархические тенденции», но никаких подтверждений этому нет. Да, Колчак был склонен к диктатуре. Но диктатура и монархия — это, как говорится, две большие разницы. Большевики тоже были склонны к диктатуре. Впрочем, Колчак вообще не заморачивался по поводу политических вопросов — он просто не придавал им значения, полагаясь исключительно на военную силу.

    Деникин лучше понимал ситуацию, он осознавал, что голыми штыками в гражданской войне победить невозможно. Но и у него получилось не слишком здорово. Главным лозунгом, кроме уже упоминавшегося антибольшевизма, был: «За единую и неделимую Россию». Интернационализм большевиков, «право наций на самоопределение» рассматривались как антигосударственные. Сюда же подвёрстывался и Бресткий мир, который расценивался как доказательство предательства.

    Что же касается последующего устройства России, то провозглашался лозунг «непредрешения». Дескать, вот побьем большевиков, а потом разберемся. При этом смутно говорилось все о том же Учредительном собрании.

    Такая позиция позволяет некоторым историкам, например В. Кожинову или С. Кара-Мурзе, утверждать, что Гражданская война — это борьба двух революционных сил, каждая из которых стремилась переделать Россию на свой лад. Консерваторам в ней места просто не находилось. Точнее, консерваторы делали подчас очень своеобразный выбор. Например, большинство убежденных монархически настроенных офицеров шли служить… к красным! Но об этом подробнее я расскажу ниже.


    Что же касается провозглашаемых белыми идей, то если интеллигенцией и офицерством они более-менее воспринимались, то в народе на них реагировали достаточно вяло. Причин тут много. В истории случаются времена патриотического подъема, но бывает и наоборот — когда национальное чувство сильно ослабевает. Мы видели такой период недавно — в конце 80-х, когда всем было наплевать, что страна разваливается. То же самое происходило и в 1917–1918 годах. Винить здесь только большевиков и «враждебные силы» — это значит приписывать им эдакое сверхмогущество. Паскудство предреволюционной элиты и Первая мировая война виноваты ничуть не меньше Ленина. Равно как и раскачивавшие Россию либералы, которые, кстати, в итоге оказались среди белых.

    Что же касается неотразимого тезиса: «большевики — немецкие шпионы», то с ним вышло совсем плохо. В конце 1918 года, после Ноябрьской революции в Германии, правительство РСФСР денонсировало Брестский мир, так что вопрос потерял актуальность. Ведь во времена крутых перемен всем интересен только сегодняшний момент. Про то, что было вчера, никто не вспоминает.

    А вот белые к 1919 году уже настолько увязли в сотрудничестве с иностранцами, что возникал вопрос: так кто ж в итоге продает Россию?


    Но все-таки главной бедой Белого движения была именно идея «непредрешенности». Дело не в политике. На самом-то деле большинству населения страны, крестьянам, было глубоко плевать на то, каким будет общественный строй. Их интересовал главный вопрос: земельный. Как отмечает историк Елена Прудникова: «Большевики раздали крестьянам землю. После этого белые могли говорить все, что угодно. Никого это не волновало».

    Так и обстояло дело. На все речи белых о «России и свободе» следовало: «Россия и свобода — это, конечно хорошо, а с землей-то как будет?»

    Принцип «непредрешенности» подразумевал ответ: «вот разобьем большевиков и решим». Так же, несколько ранее, говорили и комиссары Временного правительства. С одной существенной разницей: в 1917 году крестьяне лишь хотели получить землю, а во времена Гражданской войны они уже ее получили. И как в этом случае воспринимался тезис «потом решим»? Значит, могут решить и по-иному? И землю придется отдавать?! А все знают, что отдать то, что уже считаешь своим, куда труднее, чем просто желать что-либо получить и обломиться.

    Разумеется, большевистская контрпропаганда на все сто пользовалась этой неопределенностью белых. Отдать землю? Конечно, придется! Вот вернутся помещики и все заберут назад — говорили красные комиссары.

    Эта перспектива заставляла крестьян довольно долго терпеть даже политику продразверстки. Характерно, что самые крупные антибольшевистские крестьянские восстания разразились только тогда, когда белые были уже практически разбиты. Кстати, белые хоть и не провозглашали продразверстку, но вели себя на селе практически так же, как и красные. Особенно этим отличались части Колчака с их разухабистыми реквизициями.

    Тем более что под ногами мешались господа помещики. Деникин всеми силами старался не допускать их возвращения в родные имения на очищенной от красных территории.

    По большому счету белым имело смысл четко провозгласить, что розданная крестьянам земля ни при каких условиях не будет отобрана. Тогда бы у них имелся шанс победить. Но они этого не сделали — и сделать не могли. И дело тут не только и не столько в конкретных имущественных интересах лидеров Белого движения. Среди них как раз помещиков было очень немного. Но переступить через свои представления о том, что такое хорошо и что такое плохо, они не смогли. Даже Врангель, находясь в очень трудной ситуации, решился-таки провозгласить аграрную реформу — но и тут — предполагалась выплата крестьянами выкупа за землю в течение 25 лет. То есть это тоже был холостой выстрел.

    О положении с идеологией у белых лучше всего свидетельствует главное средство агитации того времени — плакаты. Все знают те, которые выпускали красные — многие из них стали классикой жанра. Их бесконечно переиначивали и переиначивают — как во времена СССР, так и теперь, в коммерческой рекламе.

    А белые? Удачных плакатов у них просто нет. Все они слишком абстрактные, не соответствующие главному принципу жанра — «на плакате должна быть одна идея, выраженная максимально понятно». Точнее, есть некоторые удачные работы — но они посвящены «зверствам большевиков» в сочетании с антисемитской темой. Самый лучший белый плакат — это Троцкий с подчеркнутыми семитскими чертами, сидящий на груде черепов на фоне Кремля. Но зверствами отличались все, а антисемитизм «работал» только на Украине (в других местах, где разворачивалась Гражданская война, евреев практически не было).

    Что же касается «положительных» плакатов, то они производят удручающее впечатление. И не потому, что у белых не было хороших художников. Не было главного — идеи.

    Для сравнения. За красных тоже шли люди с очень разными политическими взглядами — особенно в первый период Гражданской войны. К примеру, в красных отрядах имелось огромное количество анархистов. Но большевики, в отличие от Деникина, не пытались «сглаживать углы». Совсем наоборот — они очень жестко продавливали свою линию. И это способствовало не развалу, а укреплению Красной армии…


    Кем были красные?

    На разных языках — но те же песни поют.

    В разных руках — но те же знамена несут.

    То же думают, и то же делают.

    ((А. Гайдар))

    Казалось бы — простой вопрос? А вот не очень. Ведь многие представляют так, что, придя к власти, большевики сразу создали ту систему, которая была при Сталине.

    Этого они не могли бы сделать, даже если бы очень захотели. Сил тогда у них на это не хватало. Большевики имели реальную власть в нескольких крупных промышленных центрах — а вокруг простиралась наша бескрайняя страна. Где их видали в гробу.

    Так что большевики стали создавать систему Советской власти. Это — демократия, доведенная до своего логического конца, то есть до полного абсурда. Разница между традиционной, представительной демократией и Советами в следующем:

    Во-первых, депутаты выдвигались не по месту жительства, а по месту работы или службы. Это, конечно, лишало права голоса «нетрудовые элементы», но зато предполагалось, что уж коллеги друг друга знают.

    Во-вторых, был, говоря современным языком, приоритет местных законов над центральными. То есть: мы в своем околотке что хотим, то и устанавливаем. Результат был веселый.

    Вот пример. 25 мая 1918 года Елецкий Совет Народных Комиссаров постановил «передать всю полноту революционной власти двум народным диктаторам, Ивану Горшкову и Михаилу Бутову, которым отныне вверяется распоряжение жизнью, смертью и достоянием граждан» («Советская газета». Елец. 1918. 28 мая, № 10).

    Стали образовываться разнообразные республики. Речь не идет об антибольшевистских. Все упомянутые республики были за Советскую власть. Но… на местах полагали, что лучше знают, как руководить. В Советы же набрались те, кто набрались. Это были и большевики, и меньшевики, и эсеры, и анархисты, и просто всякая сволочь.

    Замечателен пример Самары. В Самарском Совете засели анархисты в компании с ультрарадикальными большевиками, которые занимались в основном тем, что упрекали центральные власти в предательстве идеалов революции. (Там, кстати, окопался и уже знакомый нам матрос Павел Дыбенко.) Предательство, по их мнению, заключалось в том, что центральная власть пыталась навести хоть какой-то порядок. Многие революционеры были решительно против. Не для этого старались.

    Самарский Совет прославился тем, что по отношению к нему была применена одна из самых лучших в мире акций «черного PR». Речь идет о «Декрете об обобществлении женщин». На самом деле анархисты и леваки в Самарском совете были, конечно, отморозками, но все-таки не настолько. А декрет сформировал сотоварищи некий хозяин трактира, в прошлом черносотенец. Бумажки с ним ночью были расклеены по городу — и поутру, когда новость распространилась, народ двинулся бить товарищам из Совета морды. Те, правда, успели убежать.

    Потом, разумеется, трактирщика достаточно быстро вычислили и, как было принято у анархистов, без особых разговоров грохнули. Но дело его не пропало. Этот «декрет» до сих пор перепечатывают по всему миру как свидетельство «зверств большевиков».

    Вот ведь есть же самородки на земле Русской! Нынешние пиарщики, закончившие всякие там университеты и прочие колледжи, — и тени того сделать не в состоянии, что придумал простой хозяин трактира!

    …Собственно говоря, все эти Советы представляли из себя один большой митинг — то есть место, где все говорят, но отвечать никто ни за что не хочет.

    Довольно быстро стало понятно, что вся эта ультрадемократия — широкая дорога в тупик. Тут надо пояснить: на самом-то деле никакой демократии не существует. Точнее, она может быть в конкретном селе, где все знают друг друга и знают свои проблемы. Где известно, что Василий Петрович — степенный серьезный мужик, а Ванька — пьяница и болтун. И задачи понятны: что делать первым — мост через речку ремонтировать или крышу школы перекрывать? Тут демократия вполне уместна.

    А на более высоком уровне начинаются политтехнологии. Всегда и всюду. Первый учебник по ним написан в Древнем Риме в 68 году до Рождества Христова. Так что те, кто вдохновенно говорит о демократии, либо ничего не понимают, либо откровенно брешут.

    Вот эту особенность и почувствовали большевики. Система Советов решительно не работала — и тогда вспомнили про партию, которая на тот момент была самой дисциплинированной организацией в стране. И партия стала потихоньку забирать власть. Не из коварных замыслов, а просто потому, что кому-то ведь нужно работать, а не болтать. Постепенно партийные органы просто-напросто подменили Советы. По одной простой причине: когда была проблема — люди шли туда. Там могли решить вопрос.

    Но бардак продолжался, в том числе — и бардак в мозгах. В этом смысле потрясают протоколы VIII съезда РКП(б)[73], который проходил 18–23 марта 1919 года. Высказывания делегатов имеют прямо-таки космический разброс. От убежденности, что уже сейчас можно немедленно ударными темпами строить коммунистическое общество, до предложений вновь уйти в подполье. Пусть, дескать, белые с бардаком разбираются…


    Отступление. По закону или по совести?

    Лучшей иллюстрацией того, что творилось в первые годы Советской власти, является тогдашняя судебная система. Об этом мало известно, поэтому имеет смысл рассказать.

    …Судопроизводство первых лет после Октябрьской революции — тема очень интересная. Сегодня принято считать, что пришли демоны-большевики и начали творить беспредел исключительно в силу своей природной злобности. На самом-то деле все обстоит куда сложнее. Попытки установления «новой революционной законности» — типичный пример того, куда приводят благие намерения…

    Старая судебная система была развалена еще при Керенском, новую создавать не торопились. Что, кстати, вышло Временному правительству боком. После подавления июльского мятежа множество большевиков оказались за решеткой. Вина их была очевидна — попытка государственного переворота. Даже в самых демократических странах за это по головке не глядят. Но… Судебный процесс так и не состоялся.

    Придя к власти, большевики начали чудить по-своему. На местах судьи подчинялись исключительно Советам и при этом были выборными и тоже сменяемыми в любое время. Отголосок этого сохранился в СССР до самого конца. Кто жил в то время, помнит, что судей выбирали. Разумеется, в «застой» это была чистая формальность — но не в первые послереволюционные годы.

    Еще интереснее получилось с законом. Мало того, что новое законодательство создать просто не успели, интересен был сам подход, который объявили «классовым». Обычно этот термин понимается слишком узко. В чем его суть?

    Издавна не только революционеры всех мастей, но и многие либералы критиковали «буржуазную» систему судопроизводства. Обвинения были следующие. Судьи назначаются неведомо кем, «страшно далеки они от народа». Но что самое главное — они судят людей, исходя из «мертвой буквы закона», понять и разобраться не желают. Для них параграфы важнее человека.

    И ведь народ-то думал так же! Вспомните классическую литературу — когда простые люди пуще огня боялись хоть как-то связываться с судебными органами. Даже в качестве свидетелей. Потому как «засудят». Народ был малограмотный, правила, по которым играют юристы, ему были непонятны, не говоря уж о терминологии, которая в те времена была куда заковыристее, чем теперь.

    Ну а знаменитая фраза: «Ты как судить будешь, по закону или по совести?» Думается, и сегодня большинство россиян, задай им такой вопрос, выберет второй вариант…

    Вот большевики, а также примыкавшие к ним тогда левые эсэры и анархисты и попытались ввести систему, когда судят «по революционной совести». Что это значит? Что наплевательское отношение к закону является нормой. А совесть, знаете ли, вещь такая… Вот, к примеру, кто-нибудь убил по пьянке соседа. Что с ним делать? Убитого не воротишь, а если этого посадить, так кто будет его жену и детей кормить? Этот пример — совершенно реальный. Такие аргументы звучали в первых революционных судах.

    А может быть и наоборот: за мелкое дело впаяют на полную катушку. Уже в другое время, в середине двадцатых, в Москве был такой случай. Студенту А. Семичасному за матерную ругань в трамвае дали… пять лет за злостное хулиганство. Ну не любил судья скандалистов и матерщинников. Присутствовавшая в зале публика высказала полное одобрение приговору: дескать, так им и надо, этим молодым нахалам.

    А представьте, если сегодня граждане начнут судить «по совести»…

    …В те времена не были редкостью такие сюрреалистические приговоры, как «условный расстрел». Да, это сукин сын, но работать-то кто будет? Вот и висел над человеком расстрельный приговор — то есть расстрелять его могли после первого же проступка. И ведь, знаете ли, помогало…

    К тому же и в судьях, и в следователях тоже оказывались весьма своеобразные персонажи. Ладно бы просто неграмотные. Часто это были самые обыкновенные уголовники, которые примазались к новой власти.

    Об одном из таких типов рассказывал в своих мемуарах адвокат Н. В. Полибин, работавший в начале 20-х годов на Кубани.

    «…Мне хочется вспомнить одного из "государственных деятелей". Это был председатель станичного Совета станицы Славянской, представлявший в своем лице высшую государственную власть в селе. В той же станице в должности следователя по уголовным делам работал один из дореволюционных судебных следователей Донской области. По какому-то делу ему нужно было допросить в качестве свидетеля председателя местного Совета Майского. Он послал ему повестку, и на следующий день к следователю пришел одетый в высокие сапоги, синие «галихве» с красными донскими лампасами, в залихватской донской смушковой шапке с красным верхом и в пиджаке Майский.

    В старое время в Донской области как-то орудовала шайка "степных дьяволов". Они нападали на хутора, вырезали целые семьи, поджигали пятки свечкой, выпытывая деньги. Они были переловлены, осуждены и получили каторгу.

    Следователь сразу узнал вошедшего. Это был один из главарей шайки, которого он допрашивал в свое время. Тот его тоже узнал, но вида они не подали. Правда, следователь на следующий день "заболел" и перевелся в другое место».

    Вот такие товарищи осуществляли «революционную законность».

    Судов было два типа — собственно народные суды и появившиеся чуть позже революционные трибуналы. Предполагалось, что первые занимаются уголовщиной, вторые — «контрреволюцией». На самом-то деле четкой границы не было, тем более что под контрреволюцией тогда понималось все, что угодно. При ревтрибунале существовала даже коллегия обвинителей и защитников, в которую мог записаться кто угодно, лишь бы он имел рекомендацию от Совета. И еще нюанс: трибунал мог допускать или не допускать участие в деле обвинения и защиты — как хотел.

    С «классовым подходом» и тут было все хорошо. Уже знакомая нам анархистка Мария Никифорова, бежавшая от немцев в Царицын, принимала участие в антибольшевистском мятеже знакомого нам эсера Муравьева. Ей вынесли… «революционное порицание» и запретили на год занимать командные должности. Своя ведь девка! Погорячилась, бывает…

    Кстати, смертной казни большевики первоначально не применяли — но потом слегка озверели. Да и на местах сообразили: заключенных ведь надо кормить и содержать. А нет человека — нет проблемы. И посыпались расстрельные приговоры.

    …Так что когда на смену этим судебным органам стали приходить трибуналы ЧК, которые придерживались хоть какого-то подобия законности — многие вздохнули с облегчением…


    * * *

    Необходимо сказать и об идеологии большевиков. Они пришли к власти марксистами-интернационалистами. Точнее, уже не совсем: ленинский тезис о возможной победе социалистической революции в России вызывал здоровый смех ортодоксальных марксистов (меньшевиков). Плеханов в одном из писем в июле 1917 года писал: «Мы победили ленинских микроцефалов»[74]. Впрочем, широкие массы теоретические расхождения не волновали.

    Интернационализм тоже был народу как-то не очень интересен. Нет, имелись, конечно, романтики вроде шолоховского Макара Нагульнова, которые были готовы идти верхами и в Индию, и в Африку, чтобы там устраивать революцию. И не так уж мало их было. Но они погоды не делали. Массами эта идея не особо воспринималась.

    Однако вскоре была найдена лучшая. Ее нашел Ленин, а развил, как это ни странно, Троцкий, которого принято считать законченным интернационалистом. Суть ее заключается в лозунге: «Социалистическое Отечество в опасности!» То есть это объединение советской идеологии и русского патриотизма. Враги большевиков были объявлены «наемниками Антанты» — кем они на самом деле и являлись. В сумме получалось: на новую свободную Россию идет чужая враждебная сила. А вот этого на Руси не любили никогда. То, чего так и не смогла добиться царская Россия в пропаганде войны, блестяще удалось большевикам. Ну, умели ребята работать!

    Вообще у большевиков были великие пропагандисты. Слово «Антанта», всего лишь обозначавшее объединение стран, воюющих против Германии и Австро-Венгрии, стало ругательством. Как и из французского слова «буржуа», которое мало кто понимал, кроме шибко образованных, сделали русское слово «буржуй». О котором все знали, что при виде «буржуя» надо передергивать затвор. Которое до сих пор живет в нашем языке. И рефлекс вызывает точно такой же…


    Господа офицеры

    Еще один миф. Офицеры, движимые долгом и честью, поголовно пошли сражаться за белых против большевиков.

    А вот и нет. За белых воевало примерно 40 % офицеров. 30 % сражались за красных, остальные предпочли уклониться от схватки. Они либо эмигрировали, либо где-то отсиживались. Причем последние — это далеко не всегда трусы. К примеру, капитан Лейб-гвардии Семеновского полка Степанов, оставивший очень интересные воспоминания о старой армии. Три раза раненный на Первой мировой войне, награжденный многими боевыми орденами, он сразу после Февральского переворота двинул в эмиграцию. Понял, что в России он как-то ни к чему, или же просто навоевался…[75]

    Но почему же столько офицеров пошли служить за красных? Убежденных большевиков среди них практически не было. Об институте заложников мы говорить не будем — такое имело место, но не в массовом порядке. Люди просто сделали свой выбор.

    Причины были разные. Кое-кто пошел из карьерных соображений. Дескать, лучше быть командиром дивизии у красных, чем командиром роты — у белых. Таким, к примеру, был будущий маршал, поручик Семеновского полка М. Н. Тухачевский, который даже вступил в партию, что в этой среде было не принято. Но он с детства мечтал о славе Наполеона, а такие карьеры делаются только среди революционеров. И ведь, заметим, почти осуществил свою мечту[76].

    У большинства же идеологические познания были очень своеобразные. Так, например, в 1922 году на Дальнем Востоке советские политорганы решили проверить политическую грамотность командного состава. Одного командира, который сперва воевал за Колчака, потом за красных, спросили:

    — Чем отличаются красные от белых?

    — Ну как же! У белых — погоны, у красных — нарукавные нашивки!

    Вот так. А ведь подобные господа и товарищи во время Гражданской войны «не на продуктовой базе подъедались». Они воевали.

    Кстати, уже в 1919 году Троцкий пишет:

    «…Милосердие по отношению к врагу, который повержен и просит пощады. Именем высшей военной власти в Советской республике заявляю: каждый офицер, который в одиночку или во главе своей части добровольно придет к нам, будет освобожден от наказания. Если он делом докажет, что готов честно служить народу на гражданском или военном поприще, он найдет место в наших рядах…»

    И переходили. Среди белых офицеров, перешедших вместе с бойцами на сторону красных, был, к примеру, будущий Маршал Советского Союза Л. А. Говоров. Между прочим, в коммунистическую партию он вступил только в 1942 году, будучи уже генерал-лейтенантом.


    Были и другие. Ведь белые, по сути, защищали идеи Временного правительства, от которого многих тошнило. Тем более что нормальный офицер ненавидит демократию по определению. Ну иная у него психология.

    А кто такие большевики — было не очень понятно. Мало ли что они говорили! За 1917 год все уже поняли, что языком мести — не мешки таскать. А вдруг из красных выйдет толк? Тем более что если мы сидим в войсках, так можно при случае и самому встать у руля. Вот потому-то и шли к большевикам. К 1920 году в Красной армии все начальники штабов от полков и выше являлись «бывшими». Из командиров армий их было большинство. Вот и разбирайтесь, кто и с кем воевал…


    С теми, кто пошел сражаться за белых, тоже интересно.

    Увлечение белогвардейской тематикой в России началось с песен М. Звездинского, которые любили петь на кухнях интеллигенты. А в них всё сказано четко:


    Там засели плебеи. А мы господа.
    С мечом и венцом терновым.

    Так и было. В начале XX века появилась довольно многочисленная прослойка ницшеанствующей интеллигенции. Эти люди претендовали на роль наследников выродившегося дворянства. Себя они полагали солью земли, а остальных, понятное дело — тупым быдлом. Таких полно и сегодня, но если сегодняшние гении духа максимум, что могут — это написать пост в Интернете, в то время они нередко бывали боевыми офицерами — и шли воевать против «плебеев». Особенно этим отличались офицеры Добровольческой армии. Они вели себя не как «освободители от большевиков», а как завоеватели.

    И в этом смысле они ничем не отличались от большевиков, которые тоже точно знали, что нужно народу для счастья…

    Впрочем, имелись еще и офицеры, выслужившиеся из унтеров — то есть вышедшие из народа. Но тут никаких точных данных нет, только отрывочные сведения. Кто-то пошел за красных, кто-то, обтершись в офицерской среде, — за белых. Но если вспомнить Антоновское восстание — то ими явно руководили профессионалы…



    Примечания:



    6

    Составление «наказов депутатам» в период Первой Думы было очень популярной формой протеста крестьян.



    7

    Вторая случилась во Франции в 1968 году.



    66

    Сыновья знаменитого журналиста и издателя А. С. Суворина, тоже журналисты и издатели, только на два порядка пожиже. Наиболее известен старший, Михаил, издававший популярную либеральную газету «Новое время».



    67

    В Первую мировую войну Дербентский полк воевал на Кавказском фронте. Был сильно большевизирован.



    68

    А сегодня есть и термин «розовые», который обозначает умеренных социал-демократов.



    69

    Евгений-Людвиг Карлович Миллер (1867–1939). Генерал-лейтенант. Руководитель Белого движения на севере России.



    70

    Николай Николаевич Юденич (1862–1933). Генерал от инфантерии. Возглавлял силы, действовавшие против Советской власти на северо-западном направлении.



    71

    Фамилия генерала в разных источниках имеет три варианта написания. Я использую тот, который употреблял он сам.



    72

    Так в народе называли четвертый пункт соглашению Петросовета с думцами, согласно которому задачей Временного правительства стала немедленная подготовка к созыву на началах всеобщего, равного, тайного и прямого голосования.



    73

    Партия была переименована в 1918 году.



    74

    Микроцефал — ребенок с паталогически маленьким мозгом.



    75

    Кстати, в опубликованных в 1945 году воспоминаниях Макаров о Красной Армии пишет «наша армия».



    76

    Подробно о биографии Тухачевского рассказано в книге Е. Прудниковой и А. Колпакиди «Двойной заговор».






     

    Главная | В избранное | Наш E-MAIL | Прислать материал | Нашёл ошибку | Наверх