РАЗГРОМ РЕФОРМАТОРОВ И ЗАТОЧЕНИЕ ГУАНСЮЯ

Поражение в войне с Японией окончательно показало, что феодальный режим в Китае разложился и спасти страну можно лишь путем обновлений. Эту миссию поначалу взяли на себя социальные реформаторы (Кан Ювэй, Лян Цичао и другие), которые в 1895–1897 годах и особенно в период «ста дней реформ» 1898 года при поддержке Гуансюя провели ряд преобразований в политике, экономике, военном деле и культуре. Но ход этого реформаторского движения уже достаточно показан в специальных работах. Я сосредоточусь главным образом на Цыси, которая, по метким словам Вэнь Цзи-на, «следила за успехами реформаторов как кошка за мышью».

Когда Гуансюй в 1898 году стал издавать свои либеральные указы, вдовствующая императрица, развлекавшаяся в летнем дворце, определенное время не мешала племяннику и даже приказывала молчать тем реакционерам, которые умоляли ее остановить императора. Лян Цичао, ссылаясь на циничное признание Жун Лу, считает, что это было провокацией, рассчитанной на то, чтобы реформаторы совершили побольше «грехов». К сожалению, это очень правдоподобно и, мало того, похоже на курс «пусть расцветают все цветы», проводившийся в 1956 году, за которым последовала усердная прополка взращенных цветов.

Разгром реформаторского движения довольно ярко показан в романе Сюй Сяотяня:

«Пристрастие Гуансюя к группе Кан Ювэя и всяческим новым идеям вызывало крайнее неудовольствие у реакционно настроенных сановников — таких, как Сюй Инкуй, Сюй Хойли, Хуай Табу, Ган Ни. Они днем и ночью выискивали пороки либералов, чтобы при удобном случае донести на них вдовствующей императрице. А она тем временем по-прежнему веселилась в Парке согласия, не думая ни о каких государственных делах. Даже когда император сам спрашивал ее о чем-нибудь, Цыси отвечала ему только через Ли Ляньина. Но одним вопросом она все-таки заинтересовалась и сделала Жун Лу, смещенного при императрице Цыань, командующим пехотными войсками. Когда освободилась вакансия генерал-губернатора столичной провинции Чжили и Жун Лу попросил Цыси назначить на это место его, она вдруг пожелала нанести императору визит вежливосги и настоятельно рекомендовала ему Жуна. Почему же ее заинтересовала такая незначительная проблема? Во-первых, потому что Жун Лу был ее племянником, а во-вторых, потому что этот племянник не имел достаточных оснований занять должность генерал-губернатора: стало быть, ему следовало оказать особую помощь.

Получив желанный пост, Жун Лу охотно присоединился к Хуай Табу и другим сановникам, которые выискивали пороки в либералах. Однажды начальник отдела министерства церемоний Ван Чжао, находясь в Государственном совете, подал Хуай Табу какой-то доклад для вдовствующей императрицы. Хуай спрятал свиток в рукав, но его странное поведение заметил цензор Ян Шэньсю и мгновенно доложил об этом императору. Гуансюй потребовал показать спрятанное. Дрожащий Хуай Табу уже думал, что его сейчас навеки разжалуют, однако император, просмотрев свиток, лишь улыбнулся: оказывается, Ван в своем докладе предполагал, что монарх острижется и сменит одежду. Развеселившись, Гуансюй дал автору третий чиновничий ранг, остальные чиновники, видя, что император повышает даже за такую чепуху, начали подавать ему доклады один курьезнее другого.

Но консерваторы тоже не дремали и донесли обо всем Цыси. Услышав, в чем подозревают Гуансюя, вдовствующая императрица воскликнула:

— Как, этот мальчишка обнаглел до того, что хочет презреть обычаи наших предков?!

Слова Цыси немедленно распространились, и многие реакционеры, типа Сюй Инкуя или Ган Ни, стали обвинять императора в том, что он поверил безумным речам Кан Ювэя, что он хочет разрушить идеальную систему, созданную прежними монархами... Когда это дошло до Цыси, она рассердилась еще больше и вызвала к себе племянника. Гуансюй сразу понял, что тетка изволит гневаться на него. Едва он совершил необходимые поклоны, как она хлопнула ладонью по столу и закричала:

— Я думала, ты уже вырос, поумнел, поэтому и доверила тебе власть, а ты пользуешься ею во зло, позоришь наших великих прародителей! Такие безумцы, как ты, способны погубить всю страну!

Гуансюй торопливо поклонился и сказал:

— Святая мать напрасно слушает клевету и обвиняет меня. Я хоть и неразумен, но не до такой степени, как вы говорите. Все, что я сейчас предпринимаю, делается в надежде усилить государство и дать счастье подданным. Ни малейшего вреда стране, как вы отлично понимаете, это принести не может...

Но старуха, не дожидаясь, пока он кончит, гневно дернула головой.

— Ты еще смеешь спорить? — закричала она опять.— А что пишет о тебе в своем докладе Ван Чжао?! Ты думаешь, у меня нет глаз и ушей? Посмотри, что о тебе люди говорят!

Она швырнула на пол целый ворох бумаг. Евнух быстро подобрал их и подал Гуансюю: все это оказались доносы на сторонников Кан Ювэя и даже на самого императора. Гуансюй промолчал. Видя его смирение, старуха холодно усмехнулась:

— Ну что, теперь понял? Сегодня я тебя отпускаю, а на будущее призадумайся. Я все сказала!

Гуансюй несколько раз поддакнул и удалился. Вернувшись во Дворец небесной чистоты, он снова просмотрел доносы, которые ему в назидание дали с собой,— их было больше двадцати. В ярости он разорвал их на мелкие клочки и сказал себе: „Если не устранить этих проклятых консерваторов, я никогда не смогу спать спокойно!“. Чем больше он думал об этом, тем больше злился, а на следующее утро к нему перед отъездом из столицы пришел за наставлениями генерал Юань Шикай, которого только что сделали начальником военного округа. Сказав несколько поощрительных фраз, Гуансюй отпустил его и тут вдруг вспомнил, что ему очень не хватает человека, облеченного военной властью,— как раз такого, как Юань.[25] Он сразу велел вызвать его назавтра снова.

Юань Шикай никак не мог понять, почему император отложил его отъезд. Когда он вновь пришел во Дворец небесной чистоты и совершил полагающиеся церемонии, Гуансюй спросил:

— Вот ты сейчас едешь на важную должность. А по-настоящему ли ты предан государству?

Юань даже вспотел от страха. Решив, что кто-то обвинил его в предательстве, он стукнулся головой об пол и воскликнул:

— Конечно, по-настоящему! Род вашего ничтожного раба из поколения в поколение пользовался милостями царствующей фамилии, так что я скорее позволю разрезать себя на куски, чем изменю вашему величеству!

Гуансюй, довольный, улыбнулся:

— Очень хорошо. Тогда возьми этот секретный пакет и постарайся исполнить все, что в нем написано, как можно тщательнее.[26] В случае успеха я щедро награжу тебя.

Только теперь Юань Шикай понял, что его собираются не наказывать, а поощрять. Горячо поблагодарив за милость, он вышел из Дворца небесной чистоты и тут носом к носу столкнулся с каким-то евнухом, который сразу скрылся. Это удивило Юаня. Дома он распечатал пакет и обнаружил, что император приказывает ему казнить Жун Лу, генерал-губернатора столичной провинции, а затем уничтожить других сторонников Цыси. Юань Шикай заколебался: „Да, это не игрушки! Если дело сорвется, казнят не только меня, но и всех моих родственников. А вдруг евнух, с которым я сейчас столкнулся, шпион вдовствующей императрицы?!“ Подумав, он решил, что у Гуансюя сил пока гораздо меньше, чем у Цыси, так что лучше не поддерживать его и вовремя донести. Той же ночью он выехал из столицы. Следует пояснить, что до этого Юань Шикай был китайским эмиссаром в Корее, а на должность начальника военного округа его выдвинул как раз Жун Лу, резиденция которого находилась в Тяньцзине. Добравшись до своего покровителя, Юань протянул ему тайный приказ Гуансюя, и Жун Лу, придя в ужас, тут же ринулся в столицу, к Цыси. Один из евнухов сказал, что Старая будда сможет принять его только завтра утром, но Жун Лу настаивал, и вдовствующая императрица поняла, что он приехал не зря. Увидев свою тетку, Жун Лу упал ниц и горько заплакал.

— Что с тобой? — спросила старуха. — Отчего ты плачешь?!

— Я боюсь, что если под угрозой жизнь вашего раба, то это рано или поздно отразится и на вас! — воскликнул Жун Лу, не переставая рыдать и вручая ей тайный приказ Гуансюя. Старуха прочитала его при свете лампы и, вся позеленев, буркнула:

— Я вижу, человек нападает на тигрицу, которая его не трогала! — Она повернулась к Жун Лу.— Сейчас же собери всех преданных сановников, ночью будет совет!

Жун Лу поклонился и, прихрамывая, вышел из зала. Дело в том, что левая нога у него была высохшей, и это кое-кого спасло, ибо ходил он медленно, а препоручить кому-нибудь тайный сбор сановников боялся. Еще когда он торопливо приковылял к Цыси, его заметил Коу Ляньцай, самый близкий евнух Гуансюя. „Почему этот пройдоха Жун Лу, будучи генерал-губернатором, так легко оставляет свой Тяньцзинь и шляется к вдовствующей императрице? Тут наверняка что-то нечисто!» — подумал Коу Ляньцай и на цыпочках подошел к двери. Он слышал плач Жуна, обеспокоенный вопрос Цыси, потом ее распоряжение собрать преданных сановников. Многое осталось непонятным, но одно было ясно: это дело имеет отношение к императору.

Хотя Гуансюй в это время развлекался со своими наложницами, Коу Ляньцай осмелился побеспокоить его и доложил ему все, что вынес из дворца вдовствующей императрицы. Гуансюй понял, что Юань Шикай предал их, раз Жун Лу по-прежнему жив, да еще жалуется тетке. Собственная судьба его не очень тревожила, но рядовым сторонникам реформ явно не поздоровится. Зримо представив себе, как всем им рубят головы, император велел Коу Ляньцаю сейчас же известить Кан Ювэя и срочности ради написал прямо на ладони евнуха: „Дела плохи, немедленно уезжайте!“

Коу Ляньцай вихрем понесся в дом Кана. Тот еще не спал, так как писал свой очередной доклад трону. Запыхавшийся Коу влетел к нему и, не в силах выговорить ни слова, молча раскрыл ладонь. Кан Ювэй узнал почерк императора, схватил первые попавшиеся и выехал в Тяньцзинь, а оттуда в Шанхай. Едва он умчался из дома, как к нему зачем-то пришел Лян Цичао. Увидев разбросанные книги, пожитки и расспросив слугу, он сразу все понял и скрылся в японском консульстве. Потом ему с помощью вице-консула удаюсь бежать в Японию, но для этого пришлось переодеться в иностранное платье.

Тем временем Жун Лу по приказу вдовствующей мператрицы собрал Ган Ни, Хуай Табу, Сюй Инкуя, Цзэн Гуанханя, Сюй Хойли и других крупных сановников и вместе с ними приехал в Парк согласия. Цыси, вся дрожа от гнева, показала им тайное распоряжение шператора. Ган Ни встал на колени:

— По-моему, если  мы сегодня же не казним Кан Ювэя, Лян Цичао и их приспешников, то завтра они казнят нас!

— Я считаю, что нужно уничтожить не только этих разбойников, но и их безмозглого покровителя! — закричала Цыси.

— Нет, этого нельзя делать! — поспешно возразил Сун Лу. — Императора слишком хорошо знают и в нашей стране и за границей; если убрать его, иностранцы непременно воспользуются этим как предлогом. По моему глупому разумению, Старой будде просто стоит вернуться к власти, а императора достаточно отстранить нее...

Цыси еле заметно кивнула, приказала Ган Ни во главе дворцовой охраны арестовать мятежников и до самого утра вместе с сановниками обсуждала, как именно наказать императора...

Всю ту ночь Гуансюй не мог уснуть. Поднявшись на рассвете, он помылся, оделся, но не пошел в тронный зал, а стал терпеливо ждать событий. Действительно, вскоре Цыси вызвала его. Он направился за евнухом в Зал согласия и радости и увидел там свою тетку с искаженным от ярости лицом. Едва Гуансюй совершил полагающиеся церемонии, как старуха завизжала:

— Ты хотел арестовать меня?!

— Ничего подобного,— спокойно ответил Гуансюй.

Цыси пришла в еще большую ярость и, выхватив из рукава тайное распоряжение, попавшее к ней от Юань Шикая, бросила его на пол:

— А это кто писал?

Гуансюй понял, что теперь ему не защититься, но все же продолжал упорствовать:

— Я велел Юань Шикаю арестовать консерваторов, а вовсе не вас, святая мать.

Цыси холодно усмехнулась:

— Не меня?! Если бы Жун Лу вовремя не доложил мне об этом, ты наверняка добрался бы и до меня!

Она сделала знак Ли Ляньину и другим евнухам, те бросились к государю, схватили его и, не дав ему вымолвить ни слова, утащили на островок Интай посреди дворцового пруда».

У Тайсюй и Чжоу Тяньбэй в своей пьесе рисуют последнюю сцену не менее красочно, акцентируя внимание на издевательском тоне Цыси, которая явилась арестовать монарха:

«Г у а н с ю й (испуганно). Почему мать-императрица пришла такая рассерженная?

Ц ы с и. Я прошу тебя даровать мне жизнь!

Г у а н с ю й. Что вы, я...

Ц ы с и (презрительно усмехаясь). Ты еще смеешь оправдываться, непочтительная тварь, после того как хотел убить меня?!».

В той же пьесе изображено, как Гуансюя отправили на Интай, оторвав от любимой наложницы Чжэнь. У Цай Дунфаня эта наложница дерзко заявляет вдовствующей императрице, что та не имеет права низлагать монарха. Цыси дает ей пощечину и тоже отправляет в заточение, но отдельно от Гуансюя. Аналогичный эпизод можно найти в романе П. Бак.

Разумеется, император и его наложница были не единственными и даже не главными жертвами реакционного переворота 1898 года. Издав указ об упразднении всех реформ, Цыси отрубила головы шестерым ведущимреформаторам: Тань Сытуну, Кан Гуанжэню, Ян Шэнъсю, Ян Жую, Линь Сюю и Лю Гуанди. Многих их горонников посадили в тюрьму, сослали, сместили с должности. Напротив, «Хуай Табу, Ган Ни, Сюй Инкуя, Цзэн Гуанханя, Сюй Хойли и других консерваторов повысили на три ранга каждого. Чжао Шуцяо и Жун Лу ввели в Государственный совет, Юань Шикая сделали губернатором провинции Шаньдун, а на место генерал-губернатора столичной провинции, освободившееся после Жун Лу, посадили другого реакционера — Юй Лу».

Тюрьма или ссылка тоже не гарантировали реформаторов от дальнейшей расправы — это видно на примере Чжан Иньхуаня, известного в Англии и потому «лишь» сосланного на вечное поселение в Синьцзян. Как писала одна из русских газет, «сэр Макдональд добился у Тсэ-Ги обещания не казнить вместе с другими бывшего министра финансов Чанг-Ю-гоана. Она дала слово не обезглавливать этого старика, но по ее распоряжению его удавили на пути в ссылку...».

Предельное лицемерие Цыси сказалось и в том, что указ о казни шестерых реформаторов она подписала именем их покровителя — заточенного Гуансюя. То же самое она проделала с указом, в котором император будто бы восхищался ее двукратным регентством и просил повторить этот блестящий опыт. Лишь самые наивные люди того времени поверили, что Гуансюй лично издал декрет, в третий раз назначающий Цыси регентшей.

Главным реформаторам — Кан Ювэю и Лян Цичао — удалось бежать. Еще надеясь поймать их, вдовствующая императрица передала в Шанхай срочный приказ арестовать Кан Ювэя, который якобы отравил императора какими-то красными пилюлями. Лян Цичао правильно замечает, что под этим предлогом Цыси рассчитала убить одновременно и Кан Ювэя и Гуансюя. Но беглецы сумели скрыться за границу. Тогда, «не зная пределов своей мести, императрица приказала разрушить могилы предков Кан Ювэя и рассеять их прах — высшее оскорбление, какое только можно нанести сердцу китайца», издавна приверженного культу предков. В Шанхае находились иностранные сеттльменты, где при случае можно было укрыться от преследований двора, и недаром именно из этого города некто Цзин Юаньшань от лица местных жителей послал Цыси телеграмму с требованием освободить императора. Разъяренная старуха приказала схватить Цзина, но он скрылся в другом порту — Сямыне (Амое). Отдельные оппозиционеры действовали и в Пекине. Например, шестеро евнухов, служивших на Интае, хотели помочь Гуансюю бежать, однако были пойманы и по приказу вдовствующей императрицы обезглавлены.

Как верно пишет Юй Жунлин, «Цыси готовилась к смещению племянника, поэтому распространила слух о том, будто Гуансюй болен, и ежедневно требовала у дворцового врача фальшивые рецепты, рассылая их с помощью сановников по столичным и провинциальным аптекам. Все это должно было доказать, что император находится чуть ли не при смерти.

А заточенному монарху тем временем не разрешали ни с кем общаться, даже с женой и наложницами. Жена и Цзинь его мало интересовали, но Чжэнь он любил. Императрица давно ревновала его к счастливой сопернице. Раньше она не смела мстить ей, однако теперь решила воспользоваться случаем и погубить ее. Она всячески чернила наложницу перед Цыси, говорила, что Чжэнь плохо относится к вдовствующей императрице, что она подбивала императора на реформы, и так далее».

В 1899 году Цыси, предприняв следующий шаг к смещению Гуансюя, назначила ему наследника — Пу Цзюня, сына князя Дуаня и княгини Дуань, которая была фавориткой вдовствующей императрицы. Сначала Цыси хотела просто посадить этого пятнадцатилетнего шалопая на трон, но столкнулась со слишком дружным сопротивлением и была вынуждена сделать его только наследником — Великим старшим братом.

Пользуясь своим званием, «старший брат» порою мелко издевался над вполне зрелым, тридцатилетним Гуансюем. По отзывам современников, Пу Цзюнь был довольно красив, но груб, любил щеголять в военной форме и напоминал не то актера, не то хулигана. Он устраивал постоянные дебоши, в конце концов спутался с одной из фрейлин, так что Цыси была уж и не рада его возвышению. Впоследствии она легко пожертвовала и им, и его отцом, лишив Пу Цзюня даже минимального жалованья. Неудавшийся престолонаследник закончил свои дни в пекинских притонах. Пьяный и грязный, он был вынужден зарабатывать себе на жизнь шулерством.

Но это, как я уже сказал, было позднее. Сейчас подчеркну лишь, что в 1899 году Цыси не сумела окончательно устранить монарха: и из-за протестов иностранных держав, и из-за того, что некоторые китайские генерал-губернаторы, например Лю Куньи, отказались признать низложение Гуансюя, и из-за сопротивления князя Гуна, которого не сломила опала. «Князь был хотя и невежествен, консервативен, но справедлив. К тому же Сяньфэн оставил ему распоряжение сдерживать Западную императрицу, поэтому она боялась его». Эти слова Лян Цичао в общем убедительны — несмотря на то, что он явно преувеличивает роль князя, особенно для того времени.


Примечания:



2

Там же, с. 185.



25

Существует и другая версия: Гуансюй обратился к Юань Шикаю почти с горя — уже после того, как Кан Ювэй бежал, предупрежденный императором, что Цыси велела его арестовать.



26

В действительности Гуансюй имел немало бесед с Юань Шикаем, прежде чем доверился ему.






 

Главная | В избранное | Наш E-MAIL | Прислать материал | Нашёл ошибку | Наверх