Глава XXIII

Политические надежды герцога Бургундского оправдались: город Париж устал, жизнь, которую он вел последнее время, измучила его; он вдруг разом избавился от всех напастей, и то, что должно было случиться само собой, люди приписали герцогу, его строгости, а в особенности его расправе с Каплюшем – этим главным возмутителем народа. Сразу же после его смерти порядок был восстановлен, повсюду славословили герцога Бургундского, но тут на все еще кровоточащий город обрушилось новое несчастье: чума – бесплотная и ненасытная сестра гражданской войны.

Вспыхнула ужасная эпидемия. Голод, нищета, мертвецы, забытые на улицах, политические страсти, заставлявшие кипеть кровь в жилах, – вот те адские голоса, что позвали ее. Народ, уже начавший успокаиваться, сам пришедший в ужас от потрясших его толчков, увидел в этом новом биче карающую десницу, – им овладела странная лихорадка. Вместо того чтобы сидеть дома и стараться спастись от болезни, пораженные чумой выскакивали на улицу, бежали как оглашенные и кричали, что их пожирает адский огонь; бороздя во всех направлениях толпу, которая в ужасе рассыпалась, пропуская их, они бросались – кто в колодцы, кто в реку. И во второй раз мертвых оказалось больше, чем могил, а умирающих – больше, чем священников. Люди, почувствовавшие первые симптомы болезни, силой останавливали на улицах стариков, и исповедовались им. Знатных вельмож эпидемия щадила не больше, чем простой люд; от нее погибли принц д'Оранж и сеньор де Пуа; один из братьев Фоссез, направлявшийся ко двору герцога, почувствовал приближение болезни, уже ступив на крыльцо дворца Сен-Поль, – решив продолжать свой путь, он поднялся на шесть ступенек, но тут остановился, побледнел, волосы у него на голове зашевелились и ноги стали подгибаться. Он успел только скрестить руки на груди да проговорить: «Господи, сжалься надо мной» и упал замертво. Герцог Бретонский, герцоги Анжуйский и Алансонский укрылись в Корбее, сир де Жиак и его жена – в замке Крей, пожалованном им герцогом Бургундским.

Порой за окнами дворца Сен-Поль, словно тени, проходили герцог и королева; они бросали взгляд на улицу, где разыгрывались сцены отчаяния, но помочь ничем не могли и оставались во дворце; говорили, что у короля начался новый приступ безумия. А в это время Генрих Английский во главе огромной армии осадил Руан. Город испустил стон, который, прежде чем достичь ушей герцога Бургундского, потерялся в стенаниях Парижа; но то был стон целого города. И хотя никто на него не отозвался, руанцы тем не менее плотнее закрыли двери и поклялись сражаться до последнего.

Тем временем дофинцы, предводительствуемые неутомимым Танги, маршалом де Рие и Барбазаном, слывшим в народе бесстрашным, овладев городом Туром, который именем герцога защищали Гийом де Ромнель и Шарль де Лаб, выслали несколько вооруженных групп к воротам Парижа.

Таким образом, слева у герцога Жана были дофинцы – враги Бургундии, справа – англичане, враги Франции, а спереди и сзади – чума, страшный враг всех и вся.

Зажатый в тиски, герцог стал подумывать о переговорах с дофином, дабы препоручить ему, королю и королеве защиту Парижа, а самому отправиться на помощь Руану.

Следствием сего явилось то, что королева и герцог Бургундский наново подписали статьи о мире, – провозглашение коего несколько времени назад было отложено, – сперва в Брэ, а затем в Монтеро. 17 сентября эти статьи были оглашены под звуки трубы на улицах Парижа, и герцог Бретонский, предъявитель сего договора, был отряжен к дофину, дабы испросить у него согласия. В то же время, желая склонить его к примирению, герцог отправил к дофину его молодую жену28, – та находилась в Париже и была в большой милости у королевы и герцога.

Герцог Бретонский нашел дофина в Туре и добился аудиенции. Когда герцога ввели к дофину, по правую руку от него стоял молодой герцог Арманьякский, он прибыл накануне из Гиени, чтобы потребовать расследования по делу смерти своего отца, на что получил высочайшее согласие; по левую руку стоял Танги Дюшатель, заклятый враг герцога Бургундского; а позади – президент Луве, Барбазан и Шарль де Лаб, недавний Бургундец, а теперь сторонник дофина; все они желали войны, ибо верили, что с дофином их ждет великое будущее, а с герцогом Жаном – одни потери.

С первого взгляда герцог Бретонский понял, каков будет исход переговоров, однако он почтительно преклонил колено и вручил договор герцогу Туренскому. Тот взял его и, не распечатывая, сказал герцогу, помогая ему подняться:

– Дорогой кузен, я знаю, что это такое. Меня призывают в Париж, не так ли? Если я соглашусь туда вернуться, мне обещают мир. Кузен, я не собираюсь мириться с убийцами и возвращаться в город, который все еще истекает кровью и исходит слезами. Герцог посеял зло, пусть он его и врачует; я не совершал преступления, и не мне искупать чужую вину.

Герцог Бретонский пытался настаивать – тщетно. Он вернулся в Париж, неся герцогу Бургундскому отказ дофина, в тот момент, когда герцог шел в совет, дабы выслушать там гонца из Руана. Герцог внимательно слушал своего посла, когда же тот кончил отчет, он уронил голову на грудь и глубоко задумался. Так продолжалось несколько минут, затем герцог сказал:

– Он сам вынуждает меня к этому. – И вошел в залу королевского совета.

Нетрудно дать объяснение словам герцога Бургундского.

Герцог был первым вассалом французской короны и самым могущественным принцем христианского мира. Парижане обожали его; в течение трех месяцев он управлял страной как король, а сам несчастный король был безнадежно болен, и даже те, кто чаял его выздоровления, считали, что он не жилец; в случае его смерти, поскольку регентом был герцог, выход мог быть только один. Дофинцы владели лишь провинциями Мэн и Анжу, если б они уступили королю Англии Гиень и Нормандию, то заручились бы его поддержкой и получили бы в его лице союзника. Находящиеся во власти герцога Фландрия и Артуа, присоединенные им к короне Франции, были бы для нее возмещением этой потери; наконец, опыт Гуго Капета был еще свеж в памяти, так почему бы его и не повторить, а дофин отказывался от всякого примирения и желал войны, так пусть и пеняет на себя, если последствия всего этого падут на его голову.

В таких условиях герцогу Бургундскому было легко и просто проводить свою политику. Она заключалась в следующем: оставить осажденный Руан без помощи, начать переговоры с Генрихом Английским и по соглашению с ним устроить все так, чтобы в случае смерти Карла VI добавить к королевской власти, которой он фактически уже обладал, держа в своих руках все королевство, только звание короля, чего ему пока еще недоставало.

Момент был как нельзя более благоприятным, дабы приступить к выполнению этого замысла: потерявший рассудок король не мог присутствовать на совете, – его даже не предупредили о созыве этого собрания, – посему герцог свободен был дать такой ответ посланному из Руана, какой показался бы ему наиболее подходящим, – то есть служил бы его интересам, но отнюдь не интересам Франции.

Отказ дофина только укрепил герцога в его намерениях, с этим он и вошел в залу, где проходили собрания, и сел на трон короля Карла с таким видом, словно пробовал себя в роли, которую, как он надеялся, ему предстояло сыграть в будущем.

Как только он прибыл, посланца из Руана тут же провели в залу.

Это был старый священник, совершенно седой, он был бос и в руках держал посох, как и положено человеку, взывающему о помощи. Старик прошел в центр залы и, приветствовав герцога Бургундского, стал объяснять, в чем состоит его миссия. Вдруг за маленькой дверцей, задрапированной ковром и ведущей в покои короля, послышались громкие голоса. Все обернулись на шум и с удивлением увидели, что ковер над дверцей поднялся; в ту же минуту, отбиваясь от стражников, удерживавших его, Карл VI ворвался в залу, где его никто не ждал, и с горящими от гнева глазами, в развевающихся одеждах, твердым шагом направился к трону, на который преждевременно уселся герцог Жан Бургундский.

Неожиданное появление короля поразило всех и вызвало смешанное чувство страха и почтения. Герцог Бургундский, видя, как король приближается к трону, медленно поднимался, словно какая-то высшая сила вынуждала его встать. Когда король поставил ногу на первую ступеньку, чтобы взойти на трон, герцог с другой стороны машинально поставил ногу на последнюю ступеньку, чтобы спуститься вниз.

Все молча наблюдали за этой странной игрой в качели.

– Да, сеньоры, я понимаю, – начал король, – вас уверили, что я был не в своем уме, возможно даже, что я мертв. – Он неестественно засмеялся. – Нет, сеньоры, я был только пленником. Но узнавши, что в мое отсутствие держат совет, я пожелал прийти. Кузен мой, надеюсь, вы с удовольствием отметили сейчас, что опасность, угрожающая моему здоровью, преувеличена и что я в состоянии решать дела королевства.

Он повернулся к священнику и сказал:

– Говорите, отец мой, король Франции слушает вас.

С этими словами король сел на трон.

Священник преклонил перед королем колено, чего он не сделал, когда приветствовал герцога Бургундского, и, стоя так, начал говорить.

– Король наш, – молвил он, – англичане, ваши и наши враги, осадили город Руан.

Король вздрогнул.

– Англичане в самом сердце королевства, а король об этом не ведает – воскликнул он. – Англичане осадили Руан!.. Руан, который был французским городом при Хлодвиге – предке всех французских королей; правда, он был однажды захвачен, но Филипп-Август вернул его Франции!.. Руан, мой город, чье изображение украшает мою корону!.. О, предатели, предатели! – прошептал король.

Священник, увидев, что король умолк, продолжал:

– Высокородный принц и король наш, жители города Руана вверили мне воззвать к вам о помощи и выразить свое недовольство вами, герцог Бургундский, управляющий королевством вместо короля: они терпят осаду англичан и уповают на вас; а также они поручили мне передать, что ежели вы обойдете их своей поддержкою и они поневоле станут подданными короля Англии, то в их лице вы обретете врага, коего у вас никогда ранее не было, а коли они смогут, то погубят и вас, и все ваше потомство.

– Отец мой, – сказал, поднимаясь, король, – вы выполнили свою миссию и напомнили мне о моей. Возвращайтесь к храбрым жителям города Руана, скажите, чтобы они держались, а я спасу их, или оказав им поддержку, или путем переговоров, даже если мне придется отдать королю Англии мою дочь Екатерину, даже если, начав войну, мне придется собрать всю знать королевства и самому пойти во главе ее навстречу врагу.

– Государь, – отвечал священник, склоняя голову, – благодарю вас за ваше доброе намерение, и дай бог, чтобы никакая другая воля, чуждая вашей, не изменила его. Но будь то ради войны или ради мира, спешите. Тысячи руанцев уже умерли голодной смертью, и вот уже два месяца мы питаемся пищей, не предназначенной богом для людей. Двенадцать тысяч страдальцев, мужчин, женщин и детей, ушли из города, они пьют из рвов гнилую воду и едят корни растений, а когда несчастная мать родит, новорожденного кладут в корзину и волокут ее за веревки к священнику, чтобы окрестить младенца, а потом возвращают его матери, – пусть он хоть умрет христианином.

Король испустил глубокий вздох и повернулся к герцогу Бургундскому.

– Слышите, – сказал он, бросая на него взгляд, полный невыразимого укора, – не удивительно, что я, ваш король, так болен и душой и телом, – ведь эти терпящие беду считают, что все зло от меня, и возносят свои проклятия к престолу господа, так что ангел милосердия готов уже отступиться от меня. Пойдите, мой отец, – обратился он к священнику, – возвращайтесь в ваш горемычный город, я рад был бы ему отдать, если б мог, свой собственный кусок хлеба; скажите ему, что не через месяц, не через неделю, не завтра, а сегодня же, сей же час я пошлю послов в Пон-де-л'Арш, дабы начать переговоры о мире, а сам отправлюсь в Сен-Дени, возьму свое знамя и стану готовиться к войне.

– Господин первый президент, – добавил он, оборачиваясь сперва к Филиппу де Морвилье, а затем к каждому, к кому обращался, – мессир Рено де Форвиль, мессир Гийом де Шан-Дивер, мессир Тьерри-ле-Руа, сегодня вечером вы, облеченные всеми полномочиями королевской власти, отправитесь на переговоры с королем Англии Генрихом Ланкастером; а вы, мой кузен, пойдите и распорядитесь относительно нашей поездки в Сен-Дени; мы отправляемся немедля.

С этими словами король поднялся, остальные последовали его примеру. Старый священник приблизился к нему и поцеловал ему руку.

– Сир, – сказал он, – господь воздаст вам добром за добро, завтра же восемьдесят тысяч жителей нашего города восславят ваше имя.

– Пусть они помолятся за меня и за Францию, отец мой, нам обоим это нужно.

И совет был распущен.

А спустя два часа король собственными руками вынес знамя из старых стен Сен-Дени. Король попросил герцога указать ему благородного и храброго рыцаря, дабы передать тому знамя, и герцог указал ему на одного рыцаря.

– Ваше имя? – спросил его король, протягивая ему священный стяг.

– Сир де Монмор, – отвечал рыцарь.

Король порылся в памяти, пытаясь связать это имя с каким-нибудь благородным родом, и спустя минуту со вздохом отдал знамя рыцарю. Впервые королевское знамя было доверено сеньору столь низкого происхождения.

Король дал наставленья послам, не возвращаясь в Париж. Одному из них, кардиналу Юрсен, был вручен портрет принцессы Екатерины, дабы показать его королю Англии.

Вечером 29 октября 1418 года весь двор собрался на ночлег в Понтуазе; ждали результатов переговоров в Пон-де-л'Арш. Всем рыцарям было предписано явиться в Понтуаз в боевом снаряжении, со своими вассалами и оруженосцами.

Одним из первых явился сир де Жиак; он обожал свою жену, однако откликнулся на тревожный клич, которым король от имени Франции сзывал своих подданных, и бросил все: свою красавицу Катрин, поручив ее ласкам детей, свой замок Крей, где каждая комната хранит воспоминание о наслаждениях, аллеи, где так приятно бродить, когда под ногами шуршат желто-зеленые листья, которые отделило от ветвей первое дуновение осени, – их шепот столь сладостен, столь созвучен смутным мечтаниям молодой, счастливой любви.

Герцог принял его как друга и, дабы создать праздничное настроение у гостя, в тот же день пригласил к обеду множество молодых и знатных вельмож, вечером состоялись прием и игры. Сир де Жиак был героем вечера, как и героем дня, все осведомлялись о здоровье прекрасной Катрин, оставившей приятную о себе память в сердцах молодых людей.

Герцог казался озабоченным, однако его смеющиеся глаза говорили о том, что его занимала какая-то радостная мысль.

Де Жиак, устав от комплиментов и шуток и разгорячившись от игр, удалился в одну из дальних комнат и прогуливался там со своим другом сиром де Гравиль. Так как герцог расположился в своих апартаментах только накануне, то еще не успел расставить по своим местам челядь, и в эту самую комнату, где расхаживали де Гравиль и де Жиак, проник без спросу какой-то крестьянин; он обратился к сиру де Жиаку с вопросом, как передать письмо, адресованное лично герцогу Бургундскому.

– От кого? – спросил де Жиак.

Крестьянин колебался, он вновь повторил свой вопрос.

– Есть только два способа, – сказал де Жиак. – Первый – это пройти со мной через все гостиные, где полным-полно богатых сеньоров и знатных дам и где такой мужлан, как ты, будет выделяться странным пятном. А второй – привести герцога сюда, но он не простит мне, если письмо, которое ты принес, не заслуживает того, чтобы он за ним пришел сам, вот этого-то я и боюсь.

– Так что же делать, монсеньер? – спросил крестьянин.

– Отдать мне это письмо и здесь ждать ответа.

Не успел крестьянин опомниться, как сир де Жиак ловким движением вырвал у него письмо и все так же, под руку с де Гравилем углубился в анфиладу многочисленных комнат.

– Ей-богу, – сказал тот, – по-моему, это любовное послание, видите, как сложен конверт, а какой тонкий запах у пергамента!

Де Жиак улыбнулся, машинально бросил взгляд на письмо и вдруг остановился словно громом пораженный. Печать, скреплявшая письмо, напоминала рисунок на кольце, которое его жена носила до замужества. Он часто расспрашивал ее про печатку, но Катрин отмалчивалась. На печатке была изображена звезда в облачном небе и девиз: Та же.

– Что с тобой? – спросил де Жиака Гравиль, увидев, как тот побледнел.

– Ничего, ничего, – ответил Жиак, овладевая собой и вытирая холодный пот со лба, – просто головокружение. Пойдем отнесем герцогу письмо. – И он с такой поспешностью потащил за собой Гравиля, что тот подумал, уж не повредился ли умом его друг.

Они нашли герцога в одной из дальних комнат, он стоял спиной к камину, в котором пылал яркий огонь; де Жиак протянул герцогу письмо и сказал, что нарочный ждет ответа.

Герцог распечатал послание, легкая тень удивления скользнула по его лицу, как только он прочел первые слова, и тотчас же исчезла – он умел владеть собой. Де Жиак стоял прямо перед ним, вперив свой взгляд в его бесстрастное лицо. Кончив читать, герцог машинально повертел письмо в пальцах и бросил его в очаг за своей спиной.

Де Жиак с радостью кинулся бы за письмом, погрузил бы руку в этот пылающий костер, но вовремя сдержал себя.

– А как же ответ? – спросил он, не в силах унять легкую дрожь в голосе.

Голубые глаза герцога Жана вспыхнули, он кинул на Жиака быстрый, пронзительный взгляд, который, подобно солнечному зайчику, скользнул по лицу несчастного.

– Ответ? – холодно произнес герцог. – Гравиль, пойдите скажите посыльному, что я сам доставлю ответ. – И он взял де Жиака за руку, как бы желая опереться на нее, а на самом деле чтобы помешать ему последовать за другом.

Вся кровь отхлынула от сердца де Жиака и застучала у него в висках, когда он почувствовал, как рука герцога касается его руки. Он ничего не видел, ничего не слышал, одно желание владело им – ударить герцога на глазах у всего этого сборища, среди этого празднества, этих огней, но ему казалось, что кинжал его прирос к ножнам; все завертелось у него перед глазами, земля под ногами зашаталась, вокруг был огонь; когда же де Гравиль вернулся и герцог выпустил его руку, он, словно в него ударила молния, упал в кресло, случайно оказавшееся рядом.

Когда де Жиак пришел в себя, то увидел утопавшую в золоте, беззаботную толпу, радостно кружившуюся в ночи, не подозревая, что среди нее находится человек, заключавший ад в своей груди. Герцога уже не было.

Де Жиака словно подбросила пружина, он быстро вскочил на ноги и кинулся в одну комнату, затем в другую, спрашивая у всех, где герцог. Он обезумел, его взгляд блуждал, на лбу выступил пот.

Все отвечали, что видели герцога минуту назад.

Де Жиак спустился к парадной двери: человек, закутанный в плащ, по-видимому, только что вышедший из дворца, садился на лошадь. Жиак услышал, как в конце улицы лошадь пустили в галоп, увидел искры, брызнувшие из-под копыт.

– Это герцог, – прошептал он и бросился к конюшням.

– Ральф! – позвал он, врываясь в конюшню. – Ко мне, мой Ральф!

Одна из лошадей заржала, задрав морду, и попыталась разорвать веревку, крепко удерживающую ее в стойле.

Это была прекрасная испанская лошадь буланой масти, чистых кровей, с развевающимися хвостом и гривой; жилы, словно натянутые струны, образовывали сплетение на ляжках.

– Ко мне, Ральф! – сказал Жиак, перерезая кинжалом веревку.

Конь почувствовал свободу и, словно олененок, радостно взбрыкнул передними ногами.

Жиак, изрыгая проклятия, гневно топнул ногой, – животное, испугавшись голоса хозяина, замерло и подогнуло все четыре ноги.

Жиак бросил на коня седло, надел узду и, схватившись рукой за гриву, вскочил ему на спину.

– Но, Ральф! – Он вонзил шпоры в бока лошади, и та понеслась быстрее ветра.

– Скорее, Ральф, скорее, надо его настичь, – приговаривал Жиак, словно животное могло понять его. – Еще, еще быстрей.

Ральф почти не касался земли, пожирая милю за милей, из его ноздрей стекала пена, а из глаз вырывался огонь.

– О Катрин, Катрин! Эти чистые уста, этот кроткий взгляд, нежный голос и – измена в сердце. Под личиной ангела – дьявольская душа. Еще сегодня утром она провожала меня ласками и поцелуями. Она нежно трепала своей белой рукой твою гриву, Ральф, она поглаживала твою шею и все твердила: «Ральф, мой Ральф, верни мне поскорее моего возлюбленного». Коварная!.. Быстрее, Ральф, быстрее.

И он ударил коня кулаком по тому месту, которого касалась рука Катрин. Ральф был весь в мыле.

– Катрин, твой возлюбленный возвращается, Ральф вернет его тебе… О, неужели это правда, неужели правда, что ты обманываешь меня! О, отмщения! Потребуется немало времени, чтобы найти месть, достойную вас обоих… Давай, давай!.. Мы должны приехать раньше, чем он. Скорее, Ральф, еще скорей! – И он глубже вонзил свои шпоры в бока коню. Тот заржал от боли.

Ему ответило ржание другой лошади; спустя некоторое время де Жиак заметил всадника, который тоже мчался галопом. Ральф одним броском обошел всадника, как орел на один взмах крыла обгоняет грифа. Де Жиак узнал герцога, а герцогу почудилось, что перед ним мелькнул призрак.

Итак, герцог Жан направлялся в крепость Крей.

Он продолжал свой путь; через несколько секунд всадник и лошадь исчезли из виду, впрочем, это видение не надолго задержалось в мозгу Жана, уступив место мыслям о любви. Ему предстоял короткий отдых и от политических битв, и от ратных подвигов. На некоторое время он даст покой телу и избавится от мук раздумья; он заснет в объятиях своей прекрасной возлюбленной, гений любви овеет своим дыханием его чело; только люди с львиным сердцем, с железной волей умеют по-настоящему любить.

Так он подъехал к воротам замка. Огни были потушены, лишь одно окошко светилось, за шторой вырисовывалась тень. Герцог привязал лошадь к кольцу и несколько раз прогудел в маленький рожок, который висел у него на поясе.

Огонь в окне заколебался и, оставив первую комнату, которая тотчас погрузилась во мрак, стал появляться в каждом из окон, следующих друг за другом длинной вереницей. Через секунду герцог услышал за стеной легкие шаги, прошуршавшие по гравию и сухим листьям; молодой нежный голос спросил за дверью:

– Это вы, мой герцог?

– Да, не бойся, моя прекрасная Катрин, это я.

Дверь отворила молодая женщина, дрожавшая от страха и холода.

Герцог прикрыл ей плечи полой своего плаща и прижал ее к себе, плотней закутываясь вместе с нею в плащ; в полной темноте они пересекли двор. Внизу лестницы стояла маленькая серебряная лампа, в которой горело благовонное масло: Катрин не осмелилась захватить ее с собой из страха быть замеченной и еще потому, что ветер мог задуть огонь; она взяла лампу, и влюбленные, рука в руке, поднялись по лестнице.

К спальне вела длинная темная галерея, Катрин еще теснее прижалась к любимому.

– Могли ли вы предположить когда-нибудь, мой герцог, – сказала Катрин, – что я одна решусь пройти по этой галерее?

– Вы настоящий храбрец, моя Катрин.

– Я отважилась на это, потому что спешила открыть вам, монсеньер.

Катрин склонила голову на плечо герцога, а тот прижался губами к ее лбу; так они прошли всю длинную галерею в колыхавшемся вокруг них кольце света от лампы, падавшего на темную, строгого очерка голову герцога и белокурую, нежную головку его возлюбленной, – вместе они составляли живописную группу, как на картине Тициана. Они вошли в спальню, откуда на них пахнуло теплом и духами, дверь закрылась за ними – они оказались в полной темноте.

Влюбленные прошли в двух шагах от де Жиака и не увидели его бледного лица в складках красной шторы, закрывавшей последнее окно.

О, кто сможет описать, что происходило у него в сердце, когда он увидел, как герцог и Катрин шли, приникнув друг к другу! Какую же месть готовил им этот человек, если он тут же не бросился на них и не заколол обоих?

Он прошел по галерее, медленно спустился по лестнице, поникнув головой и еле волоча, словно старик, ослабевшие ноги.

Когда он достиг конца парка, он открыл маленькую дверцу, выходившую в поле, – только у него одного был ключ от этой двери. Никто не видел, когда он входил, никто не видел, когда он вышел. Глухим, дрожащим голосом позвал он Ральфа. Добрый конь взвился от радости и заржал, бросившись к хозяину.

– Тихо, Ральф, тихо! – сказал де Жиак, тяжело опускаясь в седло, и, не в силах управлять лошадью, бросил ей на шею поводья, целиком доверяясь этой преданной животине и не заботясь о том, куда она его понесет.

Собиралась гроза, начал моросить холодный дождь, в небе накатывали друг на друга тяжелые, низкие тучи. Ральф шел шагом.

Де Жиак ничего не видел, ничего не чувствовал, он неотвязно думал об одном и том же. Эта женщина своей изменой разрушила все его будущее.

Де Жиак мечтал о жизни настоящего рыцаря: о ратных подвигах, о покое любви. Эта женщина, которая и через двадцать лет еще будет красавицей, получила от молодого мужчины залог счастья на всю жизнь. И вот конец всему; ему больше не воевать, не любить; отныне одна мысль поселится в его голове, вытеснив остальные, мысль о мщении, о двойном мщении, мысль, сводившая его с ума.

Дождь зачастил, ветер, налетая мощными порывами, гнул деревья к земле, словно слабые камышинки, с силой срывая с них последние листья, которые еще не сняла с них осень. Вода струилась по ничем не защищенному лбу де Жиака, но он не замечал этого: кровь, на миг замершая в сердце, бросилась ему в голову, у него стучало в висках, перед его взором проносились какие-то странные видения: он сходил с ума. Одна мысль, одна всепожирающая, неотступная мысль будоражила его воспаленный, разбитый мозг, он был как в бреду.

– О! – вдруг вскричал де Жиак. – Пусть Сатана возьмет мою правую руку, и да буду я отмщен!

В тот же миг Ральф отскочил в сторону, вспыхнула голубоватым огнем молния, и де Жиак увидел, что бок о бок с ним едет какой-то всадник.

Он только сейчас увидел этого попутчика, и не мог понять, как тот вдруг оказался рядом. Казалось, Ральф был удивлен не менее своего хозяина, он в ужасе отпрянул и заржал, дрожа всем телом, словно только что искупался в ледяной воде. Де Жиак бросил быстрый взгляд на незнакомца и поразился, что так четко видит его лицо, хотя ночь была темная. Странный свет, позволявший во мраке различить черты этого человека, исходил от опала, которым было приколото перо, украшавшее его берет. Де Жиак бросил взгляд на свою руку, на которой носил кольцо с таким же камнем; но оттого ли, что он был не так тонок, или из-за оправы, только камень не светился; де Жиак снова перевел взгляд на незнакомца.

То был одетый в черное и восседавший на такого же цвета лошади молодой человек с бледным, меланхоличным лицом; он ехал, как в удивлении отметил де Жиак, без седла, без шпор и без поводьев, – лошадь повиновалась и так – ему было достаточно сжать коленями ее бока.

Де Жиак не был расположен начинать разговор, ибо думы его принадлежали лишь ему одному и он не хотел ни с кем делиться этим горестным сокровищем. Он пришпорил коня, Ральф тотчас же понял хозяина и поскакал галопом. Всадник и его черная лошадь проделали то же самое. Спустя четверть часа де Жиак обернулся назад в полной уверенности, что оставил далеко позади своего навязчивого спутника. Каково же было его удивление, когда он увидел, что ночной путешественник не отставал от него. Движение его лошади определялось поступью Ральфа, но, судя по всему, всадник еще меньше, чем прежде, заботился о том, чтобы управлять лошадью, она шла галопом, словно и не касаясь земли, не издавая ни малейшего звука, а ее копыта не выбивали искр из камней.

Де Жиак почувствовал, как у него по жилам пробежала дрожь, – все это было так странно. Он осадил коня, тень, следовавшая за ним, сделала то же; тут дорога разветвлялась – одна тропа вела через поля в Понтуаз, другая углублялась в густой, темный Бомонский лес. Де Жиак зажмурил глаза, полагая, что он во власти наваждения, но когда вновь открыл их, то увидел все того же черного всадника все на том же месте, – терпение покинуло его.

– Мессир, – сказал он, указывая рукой на то место, где дороги расходились, – я полагаю, нас привели сюда разные заботы и цели у нас тоже разные, а потому следуйте своим путем: одна из дорог – ваша, та, что останется, – моя.

– Ошибаешься, де Жиак, – ответил незнакомец тихим голосом, – у нас одни заботы и цель у нас одна. Я не искал тебя, ты позвал меня – я пришел.

И тут де Жиак вспомнил восклицание, которое жажда мести исторгла у него из груди; он припомнил, как тотчас же возник словно из-под земли черный всадник. Он снова взглянул на необычного спутника. Свет, отбрасываемый опалом, казался адским пламенем, сверкавшим на челе злого духа. Де Жиак, как всякий рыцарь средневековья, верил и в бога и в дьявола, но вместе с тем отличался неустрашимостью и, хотя почувствовал, что волосы зашевелились у него на голове, не двинулся с места, а Ральф беспокойно перебирал ногами, кусая удила, и то и дело вставал на дыбы.

– Если ты тот, за кого выдаешь себя, – твердым голосом произнес де Жиак, – если ты пришел, потому что я тебя позвал, то ты знаешь, почему я тебя позвал.

– Ты хочешь отомстить твоей жене, ты хочешь отомстить герцогу; но ты хочешь пережить их и меж их могил обрести радость и счастье.

– Так сие возможно?

– Сие возможно.

Судорожная улыбка скривила рот де Жиака.

– Что ты хочешь за это? – спросил он.

– То, что ты мне предложил, – было ответом.

Де Жиак почувствовал, как нервы натянулись на его правой руке; он колебался.

– Ты колеблешься, – усмехнулся черный всадник, – ты призываешь месть, а сам дрожишь. У тебя женское сердце, раз ты встретился лицом к лицу с позором и отводишь взгляд перед возмездием.

– И я увижу их обоих мертвыми? – снова спросил де Жиак.

– Обоих.

– И это произойдет у меня на глазах?

– У тебя на глазах.

– А после их смерти я долгие годы буду наслаждаться любовью, властью, славой? – продолжал де Жиак.

– Ты станешь мужем самой прекрасной женщины двора, ты будешь любимцем короля, самым дорогим ему человеком, и сейчас ты уже один из самых храбрых рыцарей в королевской армии.

– Хорошо. Что я должен сделать? – решительно сказал де Жиак.

– Пойти со мной, – ответил незнакомец.

– Человек или дьявол, иди, я следую за тобой…

И лошадь черного всадника, словно на крыльях, понеслась по дороге, уводившей в лес. Ральф, быстрый Ральф, с трудом, тяжело дыша, скакал за ней, вскоре лошади и всадники исчезли, скрывшись в тени вековых деревьев Бомонского леса. Гроза бушевала всю ночь.


Примечания:



2.

Как известно, королева Изабелла была дочерью герцога Этьена Баварского Ингольштат и Тадеи Миланской.



28.

Мария Анжуйская, дочь Людовика, короля Сицилии. Дофин женился на ней в 1413 году; поскольку тогда ему было всего одиннадцать лет, фактически он вступил в права супружества лишь в 1416 году.






 

Главная | В избранное | Наш E-MAIL | Прислать материал | Нашёл ошибку | Наверх