ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

Особенности и закономерности процесса становления человеческого общества

1. Процесс становления общественного бытия и общественного сознания — процесс обуздания зоологического индивидуализма

Процесс формирования производительных сил есть процесс формирования специфически человеческою отношения к природе — производства. Но производство есть такое отношение к природе, которое невозможно без существования определенных отношений между производящими существами, есть единство отношения производящих существ к природе и друг к другу. Формирование специфически человеческого отношения к природе необходимо предполагало и требовало формирования специфически человеческих отношений между производящими существами, предполагало и требовало формирования общественных, прежде всего производственных отношений, становления общественного бытия и общественного сознания

Характер отношений между производящими существами, которые требовало и предполагало производство, определялся уровнем его развития, уровнем развития производительных сил. Прежде всего производство, каким оно было на протяжении всего периода своего формирования и на первых этапах периода своего развития, требовало для своего существования и совершенствования наличия сравнительно крупного объединения, каким не могла быть ни животная, ни человеческая семья. Но не всякое, даже сравнительно крупное объединение отвечало потребностям производства. Им не отвечало, как мы уже видели, объединение, в котором безраздельно господствовал зоологический индивидуализм, в котором существовала система доминирования.

Производство, каким оно было до появления прибавочного продукта, предполагало и требовало такого объединения, в котором поведение каждого из его членов определялось бы не стремлением удовлетворить свои биологические инстинкты и местом в системе доминирования, а выражающими потребности производства и тем самым потребности производственного объединения нормами и правилами, одинаково обязательными для всех без исключения членов объединения, в котором все члены независимо от физической силы и других индивидуальных качеств обладали бы одинаковыми правами и обязанностями. Иначе говоря, производство, каким оно было до появления прибавочного продукта, предполагало и требовало такого объединения, которое было бы подлинным коллективом, было бы коммуной, требовало коллективистических, коммунистических отношений между производящими существами.

Процесс становления общественных отношений не мог быть чем-либо иным, кроме как процессом становления коллективистических, коммунистических отношений, процессом становления первобытной коммуны. Отношения собственности, возникая, формировались как коммунистические отношения. Первой формой собственности была собственность общественная, коллективная. Отношения распределения, возникая, также формировались как отношения коллективистические, коммунистические, причем при существовавшем уровне производительных сил они, само собой разумеется, не могли не быть отношениями уравнительными.

В неразрывном единстве со становящимися производственными отношениями формировались и отношения идеологические. Процесс формирования общественного бытия был основой процесса формирования теснейшим образом с ним связанного общественного сознания. Формируясь как отражение становящегося общественного бытия, как выражение потребностей развития производства и тем самым потребностей производственного коллектива, общественное сознание в свою очередь активно обратно воздействовало на общественное бытие, способствуя его дальнейшему формированию. Общественное бытие и общественное сознание формировались в неразрывном единстве, в котором ведущим, определяющим было общественное бытие. Это делает невозможным рассмотрение процесса становления производственных отношений, общественного бытия в отрыве от процесса становления идеологических отношений, процесса становления общественного сознания. Только рассматривая эти процессы в их единстве, можно решить проблему становления общественных отношений, проблему становления человеческого общества.

Первоначальной и на ранних этапах развития самой важной формой общественного сознания, без возникновения которой было невозможно существование подлинно человеческого коллектива, первобытной коммуны, была воля коллектива, общественная воля, обычно именуемая нравственностью или моралью.

Подлинный человеческий коллектив, первобытная коммуна, имел свою собственную волю, не сводимую к сумме воль составляющих его членств. Он имел ее потому, что у него были и свои потребности, не сводимые к потребностям его членов, потому, что он был не просто совокупностью отдельных членов, а коллективным, социальным организмом. Основой первобытной коммуны было производство. Она была организмом производственным, экономическим. Потребности первобытной коммуны, общественные, коллективные потребности были потребностями экономическими, производственными.

Социальные, экономические потребности являются объективными, не зависящими от воли и сознания людей. Характер их определяется существующими производственными отношениями, природа которых в свою очередь обусловливается уровнем развития производительных сил. Производственные отношения первобытной коммуны были коллективистическими. Такой же характер носили и потребности первобытной коммуны.

Производство может существовать и развиваться при условии удовлетворения его потребностей, являющихся социальными, коллективными потребностями. Важнейшей формой выражения производственных, коллективных потребностей является воля коллектива, общественная воля. Поэтому удовлетворение требований общественной воли есть необходимое условие существования и развития производства и тем самым необходимое условие существования коллектива и его членов. Ни один коллектив не может существовать и развиваться без подчинения поведения всех его членов требованиям общественной воли.

Коллектив направляет поведение своих членов, их действия и поступки, определенным образом их оценивая. Важнейшими категориями морали являются понятия „добро" и „зло". Как „зло" коллектив оценивает поступки, идущие вразрез с потребностями и интересами коллектива, наносящие ему ущерб. Как „добро" коллектив оценивает действия, направленные на удовлетворение потребностей коллектива, отвечающие интересам коллектива. Поступки первого рода осуждаются коллективом, поступки второго — одобряются им.

Оценивая поступки своих членов как, добрые" и „злые", коллектив предъявляет ко всем своим членам требования совершать такие действия, которые могут получить одобрение коллектива, и не совершать таких, которые встречают осуждение. В процессе жизни коллектива вырабатываются определенные нормы и правила, регулирующие поведение членов коллектива и их взаимоотношения, правила, соблюдения которых коллектив требует от каждого своего члена. Эти нормы и правила закрепляются в традициях и обычаях.

Коллективная воля, мораль являются, таким образом, регулятором поведения всех членов коллектива.

Требования общественной воли, имеющие своим содержанием интересы, потребности коллектива, объективны. Они не зависят от желаний, намерений, стремлений индивида, к которому предъявляются. Человек, даже полностью сформировавшийся, ставший полностью общественным существом, не перестает в то же время быть и существом биологическим. Такие биологические потребности, как пищевая, половая и др., существуют и у него. Могут иметь место у человека и иные потребности, носящие узко личный, индивидуальный характер. Стремление человека удовлетворить свои индивидуальные потребности может вступить в противоречие с требованиями общественной воли. В таких случаях коллектив требует от человека, чтобы он поступился своими узко личными интересами ради интересов коллектива.

По отношению к каждому отдельному члену коллектива требование общественной воли выступает как то, чему он обязан, должен следовать независимо от своих собственных субъективных стремлений, желаний, намерений. И тем не менее эти требования не выступают перед индивидом как что-то совершенно постороннее ему, совершенно ему чуждое.

Общественная воля, как уже указывалось, есть выражение производственных по своему характеру потребностей коллектива. Удовлетворение этих потребностей является необходимым условием существования и развития производства, существования и развития коллектива и тем самым существования каждого из его членов. Поэтому потребности коллектива объективно являются и потребностями каждого из членов коллектива. Коллективные потребности, не переставая быть общественными, объективно являются и личными потребностями каждого входящего в состав коллектива индивида, причем потребностями более важными, чем его узко личные потребности, ибо без их удовлетворения невозможно существование самого индивида.

Именно потому, что общественные потребности объективно являются и личными потребностями, требования общественной воли, в которых эти потребности выражаются, выступают по отношению к индивиду не как нечто постороннее и чуждое ему, а как его долг перед коллективом. Объективное совпадение интересов коллектива и личности делает возможным и их субъективное совпадение, превращение общественных потребностей из объективно личных и в субъективно личные и соответственно превращение требования коллектива к его члену в требование индивида к самому себе.

Когда интересы коллектива не только начинают сознаваться индивидом как его собственные интересы, но и ставиться им выше узко личных интересов, когда требования коллектива к своему члену становятся его требованиями к самому себе, начинают переживаться им как таковые и определять его поведение, возникает то, что обычно называется чувствами долга и чести. Честь человека заключается в неуклонном следовании велению долга. Одновременно оценка коллективом действий своих членов становится и внутренней оценкой человеком своих собственных поступков. Возникает совесть и чувство совести. Совесть есть способность оценить свои поступки в зависимости от того, согласуются ли они с велением долга или идут вразрез с ним, как честные или бесчестные, есть чувство ответственности за свои поступки перед коллективом. Человек, обладающий высоко развитым чувством долга, выполняет требования общественной воли не потому, что он боится быть осужденным коллективом, и не потому, что он стремится заслужить его одобрение. Он следует им потому, что не может поступить иначе, потому, что выполнение долга перед коллективом стало для него внутренней потребностью, стало для него делом чести, делом его совести. Выполнение долга перед коллективом само по себе доставляет такому человеку удовлетворение. Напротив, совершение поступка, идущего вразрез с велением долга и тем самым пятнающего честь человека, влечет за собой тяжелые переживания, называемые угрызениями совести.

Формируя чувства долга, чести и совести, общественная воля, имеющая своим содержанием экономические потребности, являющаяся отражением общественных отношений, становится внутренним регулятором поведения членов коллектива, входит в их плоть и кровь. С возникновением чувства долга, чести и совести выражающиеся в общественной воле экономические потребности коллектива, его интересы становятся личными потребностями члена коллектива, его собственными интересами не только объективно, но и субъективно, начинают им самим осознаваться как свои собственные потребности, как свои собственные интересы. У подлинного человека, таким образом, наряду со старыми, биологическими потребностями существуют новые потребности — социальные, экономические по своему источнику, причем вторые являются главными, основными, и ими прежде всего определяется его поведение. Биологические потребности человека, его инстинкты отличаются от соответствующих инстинктов животных, ибо они опосредствованы социальными потребностями, преобразованы под их влиянием и всецело им подчинены. Биологическое у человека подчинено социальному. Удовлетворение биологических потребностей человека происходит в рамках и формах, установленных обществом. Общество определяет как, где, когда и в каких формах могут быть удовлетворены те или иные биологические потребности человека. Удовлетворение всех потребностей, в том числе и тех, которые имеют своей основой биологические инстинкты, всегда носит у человека общественный характер.

Таким образом, в отличие от животного, поведение которого определяется его инстинктами, его биологической природой, поведение человека определяется природой того социального организма, в состав которого он входит, „природой" существующих в этом организме общественных, прежде всего производственных отношений. В поведении человека, в его действиях, поступках проявляется его сущность, и этой сущностью является совокупность общественных отношений, существующих в том социальном организме, к которому он принадлежит.

Положение о том, что поведение человека определяется „природой" того социального организма, в котором он живет, что сущность человека есть совокупность общественных отношений, правильно по отношению ко всем этапам существования сформировавшегося человеческого общества, не исключая и классового. Но в последнем процесс определения „природой" социального организма поведения его членов носит неизмеримо более сложный характер. В классовом обществе нет и не может быть единой общественной воли, единой морали. Воля господствующего класса выражается не только в морали, но и в праве. Производственные отношения в классовом обществе определяют поведение людей, проходя через их сознание и в других формах, кроме морали и права. Классовые отношения на новой основе возрождают индивидуализм. Все эти и многие другие обстоятельства затемняют в классовом обществе социальную природу человека, его сущность.

Прозрачно ясно эта сущность человека проявлялась в прошлом лишь в первобытной коммуне, представлявшей собой первую форму существования подлинно человеческого общества, и проявляется сейчас в идущем на смену классовому коммунистическом обществе. В первобытной коммуне не было иного регулятора поведения людей, кроме коллективной воли, морали. Коллектив сам непосредственно регулировал взаимоотношения своих членов, определял их поведение. Производственные отношения первобытной коммуны носили коллективистический, коммунистический характер. Воля первобытной коммуны, ее мораль была концентрированным выражением экономических потребностей этого коллектива, порождением и отражением существовавших в нем коммунистических, коллективистических отношений.

Коллективистические производственные отношения, концентрированно выражаясь в общественной воле, кристаллизуясь в чувствах долга и совести, определяли поведение каждого члена первобытной коммуны. Совокупность этих отношений и составляла сущность каждого из членов первобытной коммуны. В первобытной коммуне не было места зоологическому индивидуализму. В ней господствовал коллективизм. Удовлетворение биологических потребностей членов первобытной коммуны могло осуществляться и осуществлялось лишь в рамках и формах, установленных коллективом. Каждый член первобытной коммуны в своих действиях прежде всего руководствовался требованиями коллектива, нормами морали, велениями долга и совести. Поведение каждого члена первобытной коммуны было направлено прежде всего на удовлетворение общественных потребностей, имеющих своим источником коллективистические производственные отношения. Первобытная коммуна была подлинно социальным организмом, подлинно человеческим обществом. Члены первобытной коммуны были подлинно общественными существами, подлинными людьми.

Именно такого подлинно социального организма, каким была первобытная коммуна, и требовало производство вплоть до появления прибавочного продукта. Только возникновение такого объединения могло обеспечить успешное развитие производства. Но сразу с появлением производства такое объединение возникнуть не могло. Первобытная коммуна могла возникнуть лишь как конечный результат длительного развития, имеющего своим исходным пунктом зоологическое объединение, в недрах которого зародилась производственная деятельность. Сравнение исходного и конечного пунктов этого процесса позволяет уточнить представление о сущности процесса становления подлинно социального организма, формирования человеческого общества.

Исходным пунктом этого процесса было чисто зоологическое объединение, состоявшее из существ, поведение которых определялось биологическими инстинктами, т. е. существ чисто биологических, объединение, в котором безраздельно господствовал зоологический индивидуализм. Конечным результатом этого процесса был подлинно социальный организм, состоявший из подлинно социальных существ. Подлинно социальная природа этого организма проявлялась в том, что поведение его членов определялось существовавшими в нем производственными отношениями, получившими свое концентрированное выражение в коллективной воле, кристаллизовавшимися в чувство долга и совести, т. е. определялось самим коллективом. Подлинно социальная природа членов этого коллектива проявлялась в том, что их действия и поступки прежде всего определялись коллективом, к которому они принадлежали, волей коллектива, велениями долга и совести, имевшими своим содержанием производственные потребности коллектива.

Сказанное выше позволяет сделать вывод, что процесс, исходным моментом которого были биологические существа и зоологическое объединение, а конечным результатом— подлинно социальный организм и подлинно социальные существа, был прежде всего процессом превращения производства в фактор, определяющий поведение и взаимоотношения производящих существ, процессом становления производственных, социальных потребностей и их одновременного превращения в личные потребности каждого из членов производственного объединения, становления производственных отношений и их одновременного превращения путем формирования коллективной воли, чувства долга и совести в регулятор поведения всех членов производственного объединения, превращения существ, поведение которых определяется биологическими инстинктами, в такие, поведение которых определяется существующими в объединении производственными отношениями. Вполне понятно, что становление новых факторов поведения, какими являются производственные отношения, производственные, коллективные потребности, не могло не быть процессом оттеснения на задний план старых, ранее безраздельно господствовавших биологических факторов поведения, — процессом их ограничения, подавления, обуздания социальными факторами. Становление подлинно социального организма, человеческого общества прежде всего было процессом борьбы социального и биологического, процессом обуздания зоологического индивидуализма становящимися производственными отношениями и формирующейся как их отражение коллективной волей, моралью.

Обуздание зоологического индивидуализма становящимися производственными отношениями и формирующейся как их отражение общественной волей является сутью процесса становления общественных отношений, становления общественного бытия и общественного сознания, сутью процесса становления человеческого общества и человека как общественного существа.

В борьбе с зоологическим индивидуализмом формировались отношения собственности и отношения распределения, носившие, как уже указывалось, коллективистический, коммунистический характер.

У животных нет собственности. Не было собственности и у предлюдей. Последние постоянно пользовались орудиями для удовлетворения своих потребностей, но говорить о наличии у них какой-либо собственности на орудия, коллективной или индивидуальной, нет оснований. Собственность, как известно, есть не всякое отношение индивида к вещам, а лишь такое, в котором проявляются его отношения к другим индивидам. Становление собственности, причем собственности коллективной, началось с момента возникновения между производящими индивидами отношений, отличных от зоологических, с момента возникновения первобытного человеческого стада. Завершилось становление отношений собственности с превращением первобытного стада в подлинно социальный организм — первобытную коммуну. Лишь тогда, когда был окончательно обуздан зоологический индивидуализм, когда все поведение каждого из индивидов, включая и деятельность по использованию орудий, стало всецело определяться коллективом, тогда орудия, используемые членами коллектива, окончательно стали собственностью коллектива, коллективной собственностью.

Одновременно с этим произошло и завершение процесса становления уравнительных распределительных отношений. Лишь когда окончательно был обуздан зоологический индивидуализм, когда поведение производящих существ стало полностью определяться коллективными, экономическими потребностями, смогла полностью проявиться и закрепиться в поведении людей объективная экономическая необходимость в уравнительном распределении.

Процесс обуздания зоологического индивидуализма возникающими производственными отношениями и формирующейся как их отражение коллективной волей, процесс борьбы социального и биологического был процессом развития первобытного человеческого стада. Первобытное человеческое стадо являлось формой, переходной между зоологическим объединением и первобытной коммуной, объединением, сочетающим в себе черты как первого, так и последней. Первобытное человеческое стадо, как уже указывалось, являлось не просто объединением, а коллективным организмом, причем не биологическим, а производственным и в этом смысле социальным. Однако подлинно социальным организмом оно не было. Оно было объединением, уже начавшим обуздывать, но еще не обуздавшим зоологический индивидуализм, уже начавшим становиться социальным организмом, но еще им не ставшим, было формирующимся, становящимся человеческим обществом. Его можно было бы скорее всего охарактеризовать как социально-биологический организм. Для такой характеристики первобытного человеческого стада имеются и другие основания, кроме приведенных выше.

2. Изменение физического типа человека — необходимый момент процесса развития первобытного человеческого стада, процесса становления производства и общества

Зоологическое объединение, в недрах которого зародилась производственная деятельность, не отвечало потребностям развития этой деятельности. Производственная деятельность для своего существования и развития требовала объединения иного рода, в конечном счете первобытной коммуны. Первым шагом к такому объединению было возникновение гаремного запрета и превращение зоологического объединения поздних предлюдей в первобытное человеческое стадо. С возникновением первобытного человеческого стада началось формирование производства как единства отношения людей к природе и друг к другу, началось становление человеческого общества.

Уже рефлекторная производственная деятельность в какой-то мере обладала способностью к самодвижению, саморазвитию. Но по-настоящему эта способность производственной деятельности начала проявляться, причем все в большей и большей степени, лишь с началом ее освобождения от рефлекторной формы, с началом становления производственных отношений. Прежде всего с началом освобождения производственной деятельности от рефлекторной формы изготовленные орудия все в большей и большей степени начали становиться подлинной фиксацией, подлинным закреплением результатов деятельности по их изготовлению. Далее возникло такое средство фиксирования, закрепления и передачи трудового опыта, как язык. Наконец, более благоприятные, чем раньше, условия для обмена и передачи трудового опыта создало начавшееся обуздание зоологического индивидуализма. Все это открыло возможность для более быстрого, чем раньше, развития производственной деятельности.

Но на пути совершенствования производственной деятельности стояли большие препятствия. Одним из них, как уже указывалось, была морфологическая организация формирующихся людей, с которой то и дело приходила в противоречие развивающаяся производственная деятельность. Другим препятствием был несколько ограниченный с возникновением первобытного человеческого стада, но не преодоленный до конца зоологический индивидуализм.

И в первобытном человеческом стаде, особенно на ранних этапах его развития, имели место кровавые конфликты, приводившие нередко к смерти. Среди формирующихся людей бытовал и каннибализм. Об этом в достаточной мере красноречиво говорят данные палеоантропологии.

Из четырех черепов питекантропов один, принадлежащий взрослому мужчине, имеет пролом, сделанный каменным орудием (Борисковский, 1956, с.35–36). Почти все черепа синантропов носят несомненные признаки насильственной смерти. На них обнаружены повреждения, нанесенные дубинами и острыми каменными орудиями. Основы черепов разрушены при извлечении мозга. Для извлечения костного мозга расколоты вдоль кости скелетов (Weidenreich, 1943b; 1948, p. 197–198; Якимов, 1950в).

То же наблюдаем мы и среди ранних палеоантропов. Следы нескольких ран, нанесенных дубинами и острыми каменными орудиями, обнаружены на черепе из Эрингсдорф. Он был вскрыт для извлечения мозга (Keith, 1931, р.319; Weidenreich, 1948, р.203; Blanc, 1961, р. 129). Несомненными людоедами были неандертальцы из Крапины. Человеческие кости, найденные под навесом скалы, были расколоты, иногда обожжены, как и кости животных (Keith, 1929, р. 196–197; Weidenreich, 1948, р.203). Поврежден сильным ударом, причинившим смерть, и вскрыт череп из Штейнгейма (Blanc, 1961, р. 129; Vallois, 1961, р.331). Следы смертоносного ранения, причиненного ударом тяжелого тупого орудия, обнаружены на одном из фонтешевадских черепов (Vallois, 1949, р.340; 1961, р.331). Вскрыт для извлечения мозга один из черепов из Саккопасторе (Leakey, 1953, р.201). Убит ударом по голове Нгандонг V. Повреждены тяжелыми ударами орудий и вскрыты для извлечения мозга и все остальные черепа явантропов (Koenigswald, 1937, р.30–31; Weidenreich, 1948, р. 198).

На основании подобного рода фактов Ф. ВейденрейхомЛ (Weidenreich, 1940) был сделан вывод, что „одной из главных причин смерти ранних людей было их убийство своими же собственными товарищами" (р.203). В пользу предположения о том, что основной причиной насильственной смерти протантропов и ранних палеоантропов были не столько стычки между стадами, сколько конфликты внутри стада, что каннибализм носил по преимуществу внутристадный характер, говорит резкое изменение положения дел с переходом от ранних палеоантропов к поздним и позднейшим.

Среди многочисленных находок классических неандертальцев лишь две — Монте-Чирчео I и Неандерталь — обнаруживают более или менее несомненные признаки насильственной смерти и следы каннибализма (Blanc, 1961, р. 124; Урысон, 1960, с. 133). Фактами, которые бы говорили о бытовании каннибализма среди позднейших палеоантропов, наука не располагает. Среди них отмечен лишь один несомненный случай убийства. Череп и скелет Схул IX носят следы ранений, вызвавших смерть (Мс Cown and Keith, 1939, p.76, 373). Спорным является вопрос о ребенке Схул I, на черепе и скелете которого обнаружены следы трех повреждений. Т.Мак Коун и А.Кизс (Мс Cown and Keith, 1939, р. З 74) допускают как возможность того, что эти повреждения вызвали смерть, так и возможность их посмертного происхождения. Д.Гаррод (Carrod and Bate, 1937, р.97) придерживается последнего мнения. Не менее спорен вопрос и о галилейском человеке, остатки которого были найдены в пещере Мугарет-эль-Зуттие. А.Кизс (Keith, 1931, р. 182–185), отметивший наличие в трех местах на фронтальной кости галилейца свидетельства о повреждении, в то же время заявил, что череп не носит следов насилия. Два повреждения он рассматривает как следы воспаления. Относительно третьего, представляющего собой узкое круглое отверстие в кости, он категорически заявляет, что оно возникло задолго до смерти индивида. А.Бродрик(Вгodгіск, 1948, р.60), считающий повреждения на черепе галилейца результатом удара каменным орудием, также подчеркивает, что кость носит явные следы заживления.

Резкое уменьшение случаев насильственной смерти и каннибализма, происшедшее с переходом от ранних палеоантропов к поздним и позднейшим, можно объяснить, лишь допустив, что с этим переходом был связан какой-то перелом в процессе формирования общественных отношений, в процессе обуздания зоологического индивидуализма, в процессе повышения уровня сплоченности первобытного человеческого стада.

Имеются данные и прямо свидетельствующие о высоком уровне сплоченности объединений поздних и позднейших палеоантропов. В этом отношении особый интерес представляют находки в пещере Шанидар в Ираке. Изучение скелета взрослого мужчины Шанидар I привело исследователей к выводу, что у него при жизни была ампутирована выше локтя правая рука. Это делало его по существу непригодным к труду калекой. У него же на левой стороне лицевой части черепа были обнаружены следы заживших тяжелых ран. Следы зажившего или заживавшего ранения имелись и на ребрах скелета Шанидар III (Stewart, 1959, р.476; Solecki, 1960, р.617–619, 627; 1963, р. 187, 193). Следы срастания костей после перелома отчетливо видны у одною из обитателей пещер горы Кармел — Схул IV (Мс Cown and Keith, 1939, p. 274). Как уже указывалось выше, признаки заживления повреждений обнаруживаются и у галилейскою неандертальца.

Вполне понятно, что выздоровление и последующее более или менее продолжительное существование индивидов, получивших столь тяжкие повреждения, как Шанидар III, Схул IV, галилеец и особенно Шанидар 1, было возможно лишь в коллективе, в котором высоко была развита забота о каждом его члене, в котором существовали отношения товарищества и взаимной помощи.

Зоологический индивидуализм и обусловливаемые им конфликты внутри первобытного стада даже в том случае, если они не вели прямо к распаду стада, мешали, препятствовали развитию производства. Производство, формируясь, то и дело неизбежно приходило в противоречие с достигнутым в первобытном стаде уровнем обуздания зоологического индивидуализма и требовало дальнейшего повышения уровня сплоченности стада, дальнейшего его развития по направлению к первобытной коммуне.

Необходимым условием обуздания зоологического индивидуализма первобытным стадом являлось превращение выражающих производственные потребности требований первобытного стада к каждому своему члену в требования последнего к самому себе, являлось наличие у последнего способности обуздывать свои собственные зоологические инстинкты. Повышение уровня обуздания зоологического индивидуализма могло происходить и без совершенствования способности формирующихся людей управлять своим поведением, подавлять свои инстинкты, но лишь до определенного предела. По достижении его дальнейшее повышение уровня сплоченности первобытного стада становилось невозможным без совершенствования способности формирующихся людей управлять своим поведением, подавлять свои биологические потребности, что предполагало перестройку структуры их мозга, т. е. изменение их морфологической организации.

Таким образом, морфологическая организация формирующихся людей препятствовала совершенствованию производственной деятельности не только прямо, непосредственно, но и косвенно, опосредствованно, начиная мешать на определенном этапе дальнейшему повышению уровня сплоченности первобытного стада. Не только формирование человека как производительной силы, но и формирование человека как общественного существа требовало и предполагало изменение морфологической организации пралюдей, причем нужно отметить, что требования, предъявляемые к морфологической организации человека потребностями формирования человека как общественного существа, совпадали с требованиями, предъявляемыми к ней необходимостью формирования человека как производительной силы. Повышение способности человека управлять своими действиями не только открывало возможность дальнейшего обуздания зоологического индивидуализма, но и прямо способствовало развитию производственной деятельности.

Развитие производственной деятельности в течение всего периода становления человека и общества неизбежно рано или поздно приходило как прямо, так и опосредствованно, в противоречие с морфологической организацией формирующихся людей. Разрешение этого снова и снова возникавшего на протяжении всего периода первобытного человеческого стада противоречия являлось необходимым условием дальнейшего развития производства, дальнейшего развития процесса становления человеческого общества.

И это противоречие преодолевалось. Происходило изменение морфологической организации человека в направлении ее приспособления к потребностям развития производства. Рассмотренная в главе VIII трансформация ранних протантропов в поздних, а этих в свою очередь в позднейших (типа синантропов и атлантропов), позднейших протантропов в ранних палеоантропов (неандертальцев типа Эрингсдорф), ранних палеоантропов в поздних (классических неандертальцев), поздних в позднейших (неандертальцев типа Схул) и этих последних в людей современною физическою типа была необходимейшим моментом процесса формирования производительных сил, общественного бытия и общественного сознания, процесса становления производства и человеческого общества.

Между протантропами, палеоантропами и неоантропами существуют значительные биологические различия, которые во всяком случае не могут быть оценены ниже, чем видовые Согласно классификации, предложенной М.Ф.Нестурхом (Бунак, Нестурх, Рогинский, 1941, с.113; Нестурх, 1958, с.302; 1960а, с.152–153), все люди образуют один род, подразделяющийся на три подрода. Первый подрод — питекантропов, или обезьянолюдей, — включает в свой состав два вида— вид питекантропов и вид синантропов. Второй подрод — палеоантропов — включает в свой состав несколько видов или подвидов. Третий подрод — неоантропов— включает в себя лишь один вид — Homo sapiens. По классификации, предложенной Г.Ф.Дебецом (1948а), род Homo делится не на три, а на два подрода, из которых один включает в себя лишь вид Homo sapiens, а другой объединяет всех формирующихся людей. Последний подрод включает в свой состав вид питекантропов с подвидами питекантропов и синантропов и вид палеоантропов с несколькими подвидами.

Из этих двух схем классификации ископаемых людей, на наш взгляд, более близкой к истине является классификация Г.Ф.Дебеца. Однако, независимо от согласия с той или другой схемой, несомненно, что трансформация протантропов в палеоантропов и последних в неоантропов с биологической точки зрения не может рассматриваться иначе, как процесс превращения одного биологического вида в другой биологический вид, иначе, как процесс видообразования, возникновения новых биологических видов.

И этот процесс биологической эволюции, процесс видообразования является необходимым моментом процесса становления производства и общества, процесса развития первобытного человеческого стада. Развитие первобытного человеческого стада предполагает и требует биологической эволюции человека, развития человека как биологического вида В этом отношении оно качественно отличается от подлинно социального организма, каким является сложившееся человеческое общество. Развитие последнего, переход от одной общественно-экономической формации к другой не предполагает и не требует изменения физического типа человека, эволюции человека как биологического вида. При этом переходе люди существенно изменяются, но не как биологические, а лишь как общественные существа.

Эти данные полностью подтверждают правильность характеристики первобытного человеческого стада как организма социально-биологического. Оно обладает не только чертами социального организма и зоологического объединения, но и рядом особенностей, сближающих его с коллективными биологическими организмами. Подобно коллективному биологическому организму первобытное стадо не может развиваться без биологического развития составляющих его индивидов. Будучи прежде всего становящимся социальным организмом, первобытное человеческое стадо в определенном отношении являлось и коллективным биологическим организмом.

Биологическая эволюция человека, трансформация одного биологического вида человека в другой была не самостоятельным процессом, а моментом, стороной более сложного— становления производства и общества, развития первобытного человеческого стада. Это делает невозможным поставить знак равенства между трансформацией одного вида человека в другой и развитием всех остальных биологических видов. Но, являясь стороной, моментом другого, более сложного процесса, развитие человека как вида в то же время не переставало быть биологической эволюцией и, следовательно, не могло в какой-то степени не определяться теми же факторами, которыми определяется эволюция остальных биологических видов. Это делает необходимым хотя бы коротко остановиться на вопросе о факторах и закономерностях биологической эволюции. Без рассмотрения этой проблемы невозможно дать решение вопроса о закономерностях становления человека и общества (антропосоциогенезе).

3. Естественный отбор — главный фактор биологической эволюции

Ч.Дарвин, гениальный создатель научной теории эволюции, рассматривал развитие животного и растительного мира как результат действия естественного отбора, являющегося неразрывным единством трех таких факторов, как наследственность, изменчивость и собственно отбор. Учение об естественном отборе как творце новых форм является основой и сущностью дарвинизма.

Признавая естественный отбор движущей силой биологического развития, Ч.Дарвин в то же время не только не отрицал, но, наоборот, подчеркивал большое значение в эволюции наследования приобретенных признаков. Решение

4. Дарвином вопроса о наследовании приобретенных признаков в положительном смысле не являлось случайным, оно вытекало из самой сущности дарвинизма. „Это, — писал К.А.Тимирязев (1949а, с.542) о принципе наследования приобретенных признаков, — можно сказать, основное положение эволюционного учения".

Однако признавая наследование приобретенных признаков, Ч.Дарвин и другие дарвинисты не смогли органически слить это положение с учением об естественном отборе как творце органических форм. В работах Ч.Дарвина и других дарвинистов наследование приобретенных признаков чаще рассматривалось не столько как момент направляемого естественным отбором эволюционного процесса, сколько как не зависящий от естественного отбора фактор эволюции, внешний по отношению к естественному отбору и лишь содействующий последнему. Подобное положение во многом объясняется тем обстоятельством, что в XIX и начале XX в. наука не располагала материалом, достаточным для решения вопроса об отношении естественного отбора и наследования приобретенных признаков.

Нерешенность этого вопроса сделала возможным отрыв положения об отборе как движущей силе эволюции от положения об огромной роли в эволюции наследования приобретенных признаков, противопоставление этих положений как взаимно друг друга исключающих и абсолютизацию каждого из них, взятого в отдельности.

На абсолютизации роли естественного отбора в эволюции выросли различные варианты мутационно-селекционной теории. В большинстве из этих вариантов абсолютизация роли естественного отбора привела к своей противоположности — к полному отрицанию роли отбора как творца органических форм, к взгляду на отбор как на сито, решето, просеивающее готовые, без его участия возникшие органические формы (см., напр.: Т.Морган, 1936). Отвергая роль отбора как творца новых форм, сторонники этих теорий оказались не в состоянии раскрыть механизм приспособления к среде, объяснить существующую в природе целесообразность, открыть факторы биологической эволюции. Вполне ясно, что такого рода теории не могут рассматриваться как дарвинистские, на что претендуют сторонники некоторых из них.

Более близка к дарвинизму та разновидность мутационно-селекционной теории, в которой мутации рассматриваются как сырой материал, из которого отбор лепит, создает новые формы (Четвериков, 1926; Ромашов, 1931; Дубинин и Ромашов, 1932; Дубинин, 1931, 1932, 1940а, 19406; Гаузе, 1937, 1939, 1940; Гексли, 1937; Шмальгаузен, 1938, 1940, 1946а, 19466; Камшилов, 1939а, 19396, 1939в, 1939 г, 1941, 1947; Оленов, 1946, 1961; Тахтаджян, 1957). Однако противопоставление наследственных и ненаследственных изменений, отрицание возможности наследования приобретенных, признаков, общее у этой разновидности мутационно-селекционной теории с другими ее вариантами, во многом делает признание ее сторонниками творческой роли отбора формальным. Стремление перейти от формального признания творческой роли отбора к фактическому необходимо толкало и толкает многих сторонников этой разновидности мутационно-селекционной теории к многочисленным попыткам преодолеть абсолютное противопоставление наследственных и ненаследственных изменений, к признанию существенной роли в эволюции не только мутаций, но и модификаций, к фактическому признанию возможности превращения ненаследственных изменений в наследственные, т. е. к фактическому признанию формально ими отрицаемого наследования приобретенных признаков (Дубинин, 1932, 1940а, 19406; Кирпичников, 1935, 1940; Лукин, 1936, 1942; Шмальгаузен, 1938, 1940, 1946а; Гаузе, 1939, 1940; Камши-лов, 1939в, 1941, 1947; Оленов, 1946; Зелигман, 1946). Это служит неопровержимым доказательством того, что не словесное, а фактическое признание творческой роли отбора, без которого нет дарвинизма, необходимо предполагает признание наследования приобретенных признаков.

Если на абсолютизации естественного отбора выросла мутационно-селекционная теория, то абсолютизация наследования приобретенных признаков легла в основу различных вариантов неоламаркистских теорий прямого приспособления к среде. Наиболее яркое выражение в пашей биологической литературе эти теории нашли в статьях Г.В.Никольского (1955, 1959; Г.Никольский и Пикулева, 1958) и Ю.Г.Юровицкого (1957). В этих статьях утверждается, что естественный отбор не имеет отношения к возникновению приспособления организмов к среде, и выдвигается требование отказа от дарвиновского взгляда на отбор как на творческий фактор эволюции. И Г.В.Никольский, и Ю.Г.Юровицкий прямо выступают против дарвинизма, который ими рассматривается как учение механистическое, метафизическое и даже идеалистическое, и требуют его замены принципиально отличной от него „диалектико-материалистической теорией развития органического мира".

На поверку предлагаемая ими теория оказывается не чем иным, как давно известным науке неоламаркизмом. Отказываясь от взгляда на естественный отбор как на фактор, обеспечивающий приспособление к среде, Г.В.Никольский и Ю.Г.Юровицкий оказываются не в состоянии раскрыть ни механизма приспособления организмов к среде, ни движущих сил эволюции органического мира. Вместо того, чтобы объяснить, как организмы приспосабливаются к среде, они, не приводя каких-либо доказательств, просто утверждают, что изменчивость всегда носит направленный характер и сама по себе является приспособительной к среде.

Разновидностью теории прямого приспособления являются взгляды Т.Д.Лысенко (1951, 1963; Лысенко и Нуждин, 1958 и др.) и его сторонников. Согласно точке зрения Т.Д.Лысенко, приспособление организмов к среде является не следствием действия естественного отбора, а представляет собой „результат и закона адекватной изменчивости и закономерных (а не случайных) взаимосвязей различных условий самой внешней среды, воздействующих на данное живое тело" (Лысенко и Нуждин, 1958, с.34), результат действия „закона адекватной изменчивости" и „закона приспособительной изменчивости" („закона возникновения наследственной приспособленности организмов к их среде существования") (с.34, 35, 59). „На самом деле, — пишет Т.Д.Лысенко (1963, с.18–19), — не живое тело приспособляется к новым условиям, а новые условия через процесс ассимиляции и диссимиляции вынуждают тело, в противовес его наследственности, изменяться, строиться из этих новых условий соответственно (адекватно) себе… Данное неживое, превращаясь при посредстве одного живого тела в другое, новое живое тело, всегда получается биологически адекватно (соответственно) тому неживому, из которого оно возникло… Только этим путем и получаются органические формы, приспособленные, пригнанные к той внешней среде, из условий которой и в условиях которой они возникли".

В отличие от Г.В.Никольского и Ю.Г.Юровицкого, прямо и открыто выступающих с антидарвиновских позиций, Т.Д.Лысенко объявляет себя сторонником „творческого дарвинизма". Однако это ни в малейшей степени не меняет существа дела. Как совершенно справедливо подчеркивал К.А.Тимирязев (19496, с.24–25), дарвинизм есть не просто учение о развитии органического мира, а учение о развитии органического мира путем естественного отбора. Невозможно отрицать творческую роль отбора в эволюции и быть в то же время дарвинистом.

Заканчивая этот по необходимости более чем краткий экскурс в современное состояние проблемы факторов эволюции, мы должны отметить, что дарвинизм с его учением об естественном отборе как творце органических форм, как факторе, определяющем приспособление организмов к внешней среде, был и остается единственной научной теорией эволюции. Это, конечно, ни в коем случае не значит, что учение Ч.Дарвина является абсолютной истиной в последней инстанции, не нуждающейся ни в каких исправлениях и дополнениях. Как всякая научная теория, дарвинизм нуждается в развитии и обогащении, в ходе которого неизбежно будут отбрасываться устаревшие положения.

Важнейшей задачей, стоящей в настоящее время перед дарвинизмом, является решение вопроса об отношении естественного отбора к наследованию приобретенных признаков. Не претендуя на решение этой проблемы, ограничимся несколькими замечаниями по этому вопросу. Прежде всего необходимо уточнение постановки самой проблемы. На наш взгляд, проблема наследования приобретенных признаков по существу является частью другой, более сложной проблемы — вопроса об отношении наследственных и не наследственных изменений и тем самым наследуемых и ненаследуемых признаков.

Материал, которым располагает биологическая наука, достаточно убедительно опровергает положение сторонников классической генетики и мутационно-селекционной теории о существовании резкой, абсолютной грани между наследственными и ненаследственными изменениями. На деле, как неоднократно подчеркивал, например, М.Мензбир (1927, с.99, 121), принципиальной грани между наследственными и ненаследственными признаками, наследственными и ненаследственными изменениями не существует. Фактический материал свидетельствует, что почти все признаки являются наследуемыми, но степень их наследуемости может быть самой различной, начиная от небольшой доли процента и кончая полной, стопроцентной. В этом нетрудно убедиться, обратившись к трудам по зоотехнии, в которых давно уже принята оценка признаков в процентах по степени их наследуемости (см., напр.: Поттер, 1957).

Между признаками (или изменениями) с нулевой наследуемостью, т. е. абсолютно ненаследуемыми, и признаками (или изменениями) с полной, стопроцентной наследуемостью существует непрерывная цепь переходов. Такая цепь переходов существует не только в пространстве, но и во времени. В ходе развития происходит увеличение или уменьшение степени наследуемости того или иного изменения, того или иного признака, т. е. превращение ненаследственных признаков в наследственные и обратно. Превращение ненаследственных признаков в наследственные является столь несомненным фактом, что его, как уже указывалось выше, не могут игнорировать и многие сторонники мутационно-селекционной теории, стоящие па позиции отрицания наследования приобретенных признаков. Стремление примирить установленный наукой факт превращения ненаследственных признаков в наследственные с теорией, в основе которой лежит отрицание возможности наследования приобретенных признаков, породило немало попыток объяснить такое превращение отбором мутаций (Кирпичников, 1935, 1940; Лукин, 1936, 1942; Шмальгаузен, 1938, 1940, 1946а, 19466; Оленов, 1946).

Попытки эти не увенчались, да и не могли увенчаться успехом, ибо были предприняты с позиций мутационно-селекционной теории, но тем не менее исследования, предпринятые как указанными выше, так и другими учеными (Дубинин, 1931, 1932, 1940а, 19406; Гаузе, 1939, 1940; Кам-шилов, 1939в, 1941; Зелигман, 1946 и др.), сыграли большую положительную роль. В ходе их было доказано, что фактором, обусловливавшим повышение степени наследуемости изменений, обусловливавшим превращение признаков, бывших ненаследуемыми, в наследуемые, является естественный отбор.

Установление того, что естественный отбор является фактором, приводящим не только к накоплению наследственных изменений, но и к повышению степени их наследуемости, к превращению ненаследственных признаков в наследственные. дает возможность правильно понять отношение между естественным отбором и наследованием приобретенных признаков. Наследование приобретенных признаков является не самостоятельным фактором эволюции, не зависящим от естественного отбора и лишь содействующим ему, а моментом единого процесса эволюционного развития, направляемого естественным отбором. Естественный отбор, закрепляя и накопляя возникающие изменения, превращая их из ненаследуемых в наследуемые, приспособляет организмы к среде, формирует их. Естественный отбор является основным творцом органических форм, главной движущей силой эволюции органического мира.

Под действием естественного отбора происходит эволюция, совершенствование приспособления к среде как индивидуальных организмов, так и коллективных биологических. Совершенствование приспособления „сверхорганизма" к среде невозможно без совершенствования приспособления образующих его индивидов к выполнению функций органов коллективного индивида. Отбор сверхорганизмов, сверхиндивидуальный отбор необходимо включает в себя отбор организмов, является одновременно и отбором индивидуальным.

Отбор сверхорганизмов, выступая как отбор организмов, отличается от обычного отбора организмов. В отличие от последнего он приспосабливает организмы к среде не прямо, а опосредствованно, путем приспособления их к выполнению функций органов сверхиндивида. Изменение организмов, образующих сверхиндивид, происходит не только под действием сверхиндивидуального (косвенного индивидуального) отбора, но и обычного прямого индивидуального отбора, однако последний не определяет в данном случае направление биологической эволюции организмов. Направление развития организмов, образующих сверхорганизм, определяется сверхиндивидуальным отбором.

Выявление особенностей эволюции коллективного биологического организма и образующих его индивидов помогает понять закономерности эволюции первобытного человеческого стада, которое, как уже указывалось, обладало некоторыми чертами коллективного биологического организма.

4. Становящееся производство, первобытное человеческое стадо, формирующиеся люди и отбор

Как отмечалось в главе VI, с самого момента зарождения производственная деятельность в силу своей коллективной природы не могла совершенствоваться под действием индивидуального естественного отбора. Ее появление вызвало к жизни групповой отбор, который по мере проявления способности производственной деятельности к самодвижению, саморазвитию все в большей и большей степени превращался из фактора, определявшего развитие производственной деятельности, в фактор, ей подчиненный и выполняющий ее заказы

В процессе группового отбора отбирались стада, однако истинными его объектами были индивиды, их составлявшие Стада предлюдей не могли быть настоящими объектами отбора, ибо представляли собой не организмы, а просто зоологические объединения. Будучи только зоологическими объединениями, они не могли эволюционировать, развиваться. Под действием группового отбора шла эволюция только индивидов, но не их объединений — стад.

Положение изменилось, когда под действием выполнявшего „заказ" производства группового отбора началось освобождение производственной деятельности от рефлекторной формы и превращение предчеловеческого стада в первобытное человеческое. Последнее в отличие от стада предлюдей было не просто объединением, а организмом, способным развиваться, эволюционировать. Поэтому оно могло стать объектом отбора и стало им.

Формирующиеся люди не только производили, но и приспособлялись к среде. Первобытное человеческое стадо было организмом, не только преобразующим среду, но и приспособляющимся к ней, организмом не только социальным, но в определенном отношении и коллективным биологическим. Поэтому развитие первобытного человеческого стада и его членов не могло происходить без отбора. Приспособление к среде необходимо предполагает существование отбора.

С возникновением первобытного человеческого стада групповой отбор претерпел изменения и превратился в новую форму отбора. Объектом этого отбора были первобытные человеческие стада и лишь тем самым индивиды, входящие в их состав. Объекты этого отбора — первобытные стада — были социально-биологическими организмами. Соответственно эту форму отбора можно было бы назвать социально-биологическим или биосоциальным отбором.

Биосоциальный отбор имел целый ряд черт, роднивших его с естественным отбором коллективных биологических организмов, естественным сверхиндивидуальным отбором. Подобно тому, как сверхиндивидуальный отбор был единством отбора сверхорганизмов и организмов, биосоциальный отбор был единством отбора первобытных человеческих стад — социально-биологических организмов — и составляющих их индивидов — формирующихся людей. Подобно сверхиндивидуальному отбору, биосоциальный отбор приспосабливал индивидов к среде не прямо, а опосредствованно, путем приспособления их к возможно лучшему выполнению функций, необходимых для существования и развития коллективного организма.

В то же время между социально-биологическим и естественным сверхиндивидуальным отбором существовало глубокое различие, вытекавшее из того, что первобытные стада были организмами, не только приспосабливавшимися к среде, но и преобразовывавшими ее, были прежде всего объединениями производственными, формирующимися социальными организмами. Существенной отличительной чертой производственной деятельности, как отмечалось, является ее способность к самодвижению, саморазвитию. В отличие от приспособительной деятельности, которая может совершенствоваться лишь под определяющим воздействием естественного отбора, производственная деятельность способна развиваться и совершенствоваться без отбора. Способность производственной деятельности к саморазвитию получала свое все большее и большее проявление по мере прогрессировавшего ее освобождения от рефлекторной формы.

Но, как уже отмечалось, на протяжении всего периода первобытного стада саморазвитие, самосовершенствование производственной деятельности рано или поздно вступало в противоречие с существующей морфологической организацией формирующихся людей, причем как прямо, так и косвенно. И это возникающее противоречие преодолевалось под действием биосоциального отбора, представлявшего собой единство отбора первобытных стад и их членов — формирующихся людей. Биосоциальный отбор совершенствовал физическую организацию формирующихся людей и тем открывал дорогу для дальнейшего саморазвития производства.

Таким образом, у формирующихся людей совершенствование производственной деятельности шло двояким путем: путем шедшего независимо от отбора саморазвития, самосовершенствования производственной деятельности и путем происходившего под действием отбора совершенствования морфологической организации архантропов. Эти два пути совершенствования производственной деятельности были неразрывно связаны, причем второй путь был целиком и полностью подчинен первому, включавшему его в себя в качестве своего необходимого момента вплоть до возникновения Homo sapiens. С возникновением человека современного физического типа, как уже указывалось, необходимость в дальнейшем совершенствовании физического типа человека отпала, ибо морфологическая организация Homo sapiens не ставит границ развитию производственной деятельности и общественных отношений.

Нетрудно заметить, что роль биосоциального отбора, под действием которого шла биологическая эволюция человека, существенно отличалась от роли естественного отбора, не исключая и сверхиндивидуального естественного отбора. Этот отбор не определял ни направления развития и совершенствования производственной деятельности, ни направления развития морфологической организации пралюдей. Наоборот, само направление его действий определялось развитием производственной деятельности. Производство, развиваясь независимо от действия отбора, предъявляло определенные требования к физической организации человека; биосоциальный отбор, выполняя эти требования производства, совершенствовал способность формирующихся людей к производственной деятельности и к подавлению своих инстинктов. Тем самым биосоциальный отбор снимал препятствия на пути развития производственной деятельности и повышения уровня сплоченности первобытного стада.

Биосоциальный отбор был полностью подчиненным производству фактором, при помощи которого производство формировало человека как производительную силу, а в определенной степени и как общественное существо и тем самым все в большей и большей степени освобождало себя от животной формы, формировало себя как специфически человеческую деятельность. Вызвав к жизни биосоциальный отбор, производство превратило биологическую эволюцию человека, процесс трансформации одного биологического вида человека в другой в один из моментов становления человеческого общества[68].

Подчиненный производству и направляемый производством биосоциальный отбор был важнейшим фактором формирования человека и человеческого общества. Поэтому необходимо, не ограничиваясь общими положениями, рассмотреть детальнее механизм его действия. Для этого прежде всего нужно остановиться на вопросе о том, что собой конкретно представляло первобытное человеческое стадо, и, в частности, попытаться установить его размеры.

Вряд ли могут быть сомнения в том, что различные человеческие стада отличались друг от друга по числу входящих в их состав индивидов и что состав любого стада не оставался неизменным. Однако столь же несомненно, что существовали более или менее определенные верхняя и нижняя границы колебания числа членов первобытного стада, при выходе за которые первобытное стадо переставало быть тем, чем оно было. Стадо могло успешно жить и развиваться лишь при условии, что число его членов было не меньше какой-то более или менее определенной цифры. При падении числа членов стада ниже этого минимального размера стадо лишалось возможности нормально существовать и развиваться, неизбежно деградировало и рано или поздно исчезало как таковое. Размеры стада не могли и возрастать безгранично. Рано или поздно увеличение числа членов стада приводило к тому, что оно распадалось на два новых дочерних стада. Размеры каждого из двух новых возникших стад не должны были быть меньше минимального, поэтому максимальный размер первобытного человеческого стада должен был по крайней мере в два раза превышать минимальный.

Кроме минимального и максимального размеров первобытного стада, нужно выделить оптимальный, т. е. наиболее благоприятный для жизни и развития первобытного стада и соответственно формирующихся людей.

Одним из источников, позволяющих составить представление о минимальном, максимальном и оптимальном размерах первобытного стада, являются данные этнографии о составе хозяйственных коллективов для ежедневной жизни, как называет их Л.Крживицкий (Krzywicki, 1934, р.5), отсталых народов, существующих по преимуществу охотой и собирательством.

У тасманийцев отмечено существование групп в 10, 20, 30, 42, 48 человек (Roth Ling, 1899, p. 105, 165–167; Пиотровский, 1933; „Народы Австралии и Океании", 1956, с.274). Согласно Г.Линг Роту (1899, р. 105), обычными размерами групп было 10–20 — 30 человек, согласно Л.Крживицкому (1934, р.5)— 10–20, самое большее — 30. Исходя из этого, минимальный размер хозяйственного коллектива тасманийцев можно приблизительно определить в 10 человек, максимальный — в 30–50, а оптимальный — в 20 — 25

Средний размер хозяйственных коллективов австралийцев Л.Крживицкий (1934, р 5–6) определяет в 15–20 человек, указывая одновременно, что в Квинсленде такие коллективы насчитывали в своем составе обычно 20–25 человек. Ранние экспедиции встречали группы более значительных размеров, которые, однако, не превышали 53 человек. По свидетельству Б.Спенсера и Ф.Гиллена (Spencer and Gil-len, 1899, p.9), самая большая из встреченных ими локальных групп племени арунта (аранда) насчитывала в своем составе до 40 человек, а остальные меньше. На основании этих весьма неполных и отрывочных данных можно определить минимальный размер австралийских локальных групп в 10–15 человек, максимальный — в 35–55 человек, а оптимальный — в 20–30 человек.

Тасманийцы и австралийцы, в отличие от формирующихся людей, которые уже, по крайней мере начиная с раннего ашеля, вели охоту на таких крупных животных, как слон, носорог, бык, олень, лошадь (стоянки Бурбах, Тор-ральба, Чжоукоудянь), охотились лишь на небольших животных, самым крупным из которых был кенгуру. Охота на крупных и опасных животных, которая могла быть лишь коллективной, несомненно, требовала более значительного по размерам объединения, чем локальные группы тасманийцев и австралийцев.

Как установлено исследованиями Б.О.Долгих (1960, с. 13–14), взрослые мужчины-охотники составляют обычно около 25 % состава всей хозяйственной группы у народов, ведущих охотничий образ жизни У формирующихся людей по крайней мере на первых порах не было разделения труда между полами. В охоте принимали участие не только мужчины, но и женщины. Однако беременность и необходимость вскармливания детей не могли не мешать значительной части взрослых женщин принимать участие в охоте. Если учесть к тому же высокую смертность и меньшую продолжительность жизни формирующихся людей, то не будет, вероятно, слишком большой ошибкой предположить, что люди, способные участвовать в охоте, составляли не более 30–33 % состава первобытного стада. В стаде, состоящем из 10–15 — 20 индивидов, охотники составляли бы соответственно 3–5 — 6 человек. Вполне понятно, что такая небольшая охотничья партия не могла бы успешно вести охоту ни на оленя, ни на быка, не говоря уже о носороге и слоне.

Правильное представление о численности первобытного человеческого стада могут дать лишь данные о составе хозяйственных групп у народов, основным видом деятельности которых является коллективная охота на крупных животных.

Как показал П.Н.Третьяков (1935), коллективная охота на крупных животных играла значительную роль в жизни народов Северной Сибири. Особое внимание он обратил на так называемую „поколку" или „поколюгу" — охоту на диких оленей при переправе их через реки. При помощи такого способа предки нганасан, юкагиры, эвенки обеспечивали себя мясом на весь год.

Коллективная охота на оленей, в особенности „поколка", играла столь важную роль в жизни целого ряда народов Северной Сибири, что, как это убедительно было раскрыто Б.О.Долгих (1958, 1960), прямо определяла размеры их хозяйственных коллективов. Реальные хозяйственные коллективы этих народов в XVII в. включали в свой состав такое количество мужчин-охотников, какое обычно участвует в коллективной охоте на оленей, в частности „поколке", Так, например, пять хозяйственных коллективов одной части предков нганасан, так называемых тавгов, в 1634 г. включали в свой состав 10, 14, 15, 15, 18 трудоспособных мужчин, шесть коллективов эвенков в 1682 г. насчитывали в своем составе— 16, 18, 19, 22, 22, 26 охотников, восемь коллективов хантайских энцев в 1625 г. включали в свой состав — 4, 9, 10, 15, 19, 21, 22, 33 охотника (Долгих, 1958, с. 10, 1960, с.619) Соответственно полный состав указанных выше коллективов примерно равнялся — 16, 36, 40, 40, 55, 60, 60, 60, 72, 72, 76, 76, 84, 88, 88, 88, 104 и 132 людям. Если отбросить две крайние цифры как случайные, то минимальный размер хозяйственных коллективов народов Северной Сибири можно приблизительно определить в 35–40, максимальный — в 90 — 105 и оптимальный — в 60–75 человек.

В стаде формирующихся людей охотники составляли, вероятно, не одну четверть, а одну треть числа его членов. К этому можно добавить, что при том крайне низком уровне развития производительных сил, который имел место в первобытном стаде, возможность существования крупных коллективов была гораздо более ограниченной. Все это вместе взятое дает основание полагать, что максимальные и оптимальные размеры первобытного стада были несколько меньше соответствующих размеров коллективов охотников Северной Сибири. Что касается минимальных размеров первобытного стада, то мы не должны ожидать, чтобы они были меньше соответствующих размеров коллективов северных охотников. В отличие от хозяйственных групп тасманийцев, австралийцев, народов Севера и т. п., являвшихся всегда частью другого более широкого объединения (фратрии, племени), первобытные стада были совершенно самостоятельными коллективами. Между первобытными стадами не существовало никаких сколько-нибудь регулярных связей. Слишком малые размеры стада даже в том случае, когда они не препятствовали его членам поддерживать свое существование, закрывали дорогу для развития производственной и иной деятельности и тем самым для развития самого стада.

Учитывая все это, мы, вероятно, не совершим грубой ошибки, если определим минимальную численность первобытного человеческого стада в 35–40, максимальную — в 75–90 и оптимальную — в 50–60 человек.

Это предположение находит свое подтверждение в данных археологии. По материалам Г.А.Бонч-Осмоловского (1940, с.95), площадь, занятая культурными остатками, относящимися к нижнему горизонту Киик-Кобы, равняется 70 м2. Это дает ему основание для вывода, что население пещеры в эту эпоху не могло превышать указанной цифры и что скорее всего стадо, обитавшее в то время в Киик-Кобе, насчитывало в своем составе от 30 до 50 человек. По его же данным, площадь, занятая культурными остатками в других пещерах Крыма, колеблется от 25 м до 100 м2 (Бонч-Осмоловский, 1934, с. 137). Как сообщает О.Н.Бадер (19406, с. 141–142), площадь, занятая культурными остатками в пещере Чаграк-Коба, не намного превышает 66 м\ По мнению Н.Л.Эрнста (1934, с. 194), в пещере Чокурча, площадь которой равняется 125–135 м2, не могло разместиться более 50 человек. Размеры стад, обитавших в других пещерах Крыма, колебались, по его мнению, от 50 до 70 человек.

Чтобы первобытное стадо могло успешно существовать и развиваться, его размеры должны были поддерживаться примерно на уровне, близком к оптимальному. При приближении размера стада к минимальному развитие его становилось все более затрудненным, а при падении числа членов ниже минимального оно лишалось возможности нормально существовать, деградировало и рано или поздно исчезало как таковое. Что же касается его членов, то они либо погибали, либо соединялись с членами другого стада.

Как говорят данные этнографии, воспроизводство себе подобных в коллективах тасманийцев, австралийцев, веддов, бушменов, сакаев и целого ряда других племен и народов, ведущих бродячий охотничье-собирательский образ жизни, довольно близко к простому. У всех этих народов была отмечена высокая детская смертность. Из общего числа родившихся детей в первый год жизни у них погибало 40–45 % и даже 50 %. До десятилетнего возраста доживала обычно лишь половина, а иногда и меньше половины родившихся детей (Krzywicki, 1934, р.270–275). Так как число детей, рожденных одной женщиной, равнялось у этих народов в среднем 5, то отсюда следует, что из них до взрослого состояния доживали в одном случае — 2, в другом — 3 человека (Krzywicki, р.! 19, 131, 135).

Мы не имеем повода предполагать, что в первобытном человеческом стаде, особенно на первых порах его существования, дело обстояло лучше. Скорее всего можно ожидать, что воспроизводство людей в нем было еще более близким к простому. В таких условиях кровавые конфликты внутри стада и каннибализм могли приводить и приводили к такой убыли членов стада, которая не могла быть восполнена полностью, к превращению простого воспроизводства людей в суженное и тем самым к падению размера стада ниже минимального и в конце концов к его исчезновению. К этому можно добавить, что формирующиеся люди вели охоту на крупных и опасных животных, в ходе которой неизбежно происходили несчастные случаи. Вполне понятно, что таких случаев было больше в стадах, в которых был ниже уровень обуздания зоологического индивидуализма, уровень внутренней сплоченности. Так как уровень обуздания зоологического индивидуализма определялся степенью совершенствования производственной деятельности, то в конечном счете главным фактором, от которого зависела судьба стада, был достигнутый в нем уровень развития производства.

Превращение простого воспроизводства членов стада в суженное могло иметь своей причиной не только конфликты внутри стада и несчастные случаи на охоте, но и нехватку пищи. Количество пищи, которое оказывалось в состоянии добывать стадо, опять-таки зависело от уровня развития производства. Чем более совершенным оружием были обеспечены члены стада и чем выше был уровень их сплоченности, тем успешнее могла осуществляться охота, которая всегда играла важную роль в жизни пралюдей и которая, начиная примерно с середины раннего палеолита, стала главным источником пищи.

Говоря об уровне развития производства как о решающем факторе, определявшем судьбу первобытного стада, нужно иметь в виду, что это понятие не совпадает полностью с понятием „уровень развития производственной деятельности". Говоря об уровне развития производства, мы имеем в виду уровень, достигнутый формирующимися производительными силами и формирующимися производственными отношениями. Судьба первобытного стада зависела не просто от достигнутого уровня совершенствования производственной деятельности, а от отношений, существовавших как между развитием двух элементов формирующихся производительных сил, так и между формирующимися производительными силами и формирующимися производственными отношениями.

Как уже указывалось, производственная деятельность, развиваясь, неизбежно вступала в противоречие с морфологической организацией формирующихся людей и существовавшим в первобытном стаде уровнем обуздания зоологического индивидуализма и тем самым в конечном счете опять-таки — с морфологической организацией пралюдей. С этого момента дальнейшее развитие производства становилось невозможным без преодоления возникших противоречий. В том случае, когда эти противоречия в течение длительного времени не могли быть преодолены, наступала постепенная деградация техники изготовления орудий.

Примером подобного рода деградации является та, которая произошла в конце раннего ашеля. Эту деградацию, как уже указывалось, невозможно объяснить только перемещением центра производственной деятельности с изготовления ядрищных орудий на отщепные. Она имела более глубокие причины. И этими причинами были противоречия между уровнем развития производственной деятельности и морфологической организацией позднейших протантропов, а также между уровнем развития производственной деятельности и существовавшим в первобытном стаде уровнем обуздания зоологического индивидуализма. Лишь с превращением позднейших протантропов в ранних палеоантропов эти противоречия были преодолены и производство получило возможность дальнейшего развития. Преодолены были эти противоречия с помощью биосоциального отбора. Исчезли стада, оказавшиеся неспособными преодолеть деградацию производства, выжили и получили возможность дальнейшего развития стада, морфофизиологическая организация членов которых оказалась более пластичной.

Биосоциальный отбор, как и всякий отбор, являлся фактором сортирующим. Однако рассматривать его как фактор лишь сортирующий было бы совершенно неверным. Биосоциальный отбор, как и естественный отбор, преобразованной формой которого он являлся, был фактором творческим, причем еще в большей степени, чем естественный отбор. Сортирующая и творческая роли естественного отбора неразрывно связаны. Как сортирующий фактор естественный отбор выступает по отношению к одновременно существующим организмам. Как творческий фактор он выступает по отношению к сменяющим друг друга поколениям этих организмов. Сортируя из поколения в поколение организмы, естественный отбор изменяет их в определенном направлении, лепит, творит новые органические формы.

Первобытные человеческие стада были социально-биологическими организмами. По отношению к ним в определенном смысле также можно говорить о смене поколений, причем о смене поколений не членов этих стад, а самих стад как организмов. В процессе борьбы за существование побеждали и получили возможность дальнейшего развития лишь те стада, в которых успешно шел процесс развития производственной деятельности и определяемый им процесс обуздания зоологического индивидуализма, создавались благоприятные условия для расширенного воспроизводства их членов. Когда число членов этих стад начинало превышать максимальный размер, каждое из них распадалось на два новых, дочерних стада. Возникшие путем деления стада в свою очередь могли дать начало новым стадам и т. д. Сортируя одновременно существующие стада, биосоциальный отбор мог из поколения в поколение, выполняя заказы производства, изменять эти организмы и составляющих их индивидов в требуемом развитием производства направлении.

Но творческая роль биосоциального отбора проявлялась не только в отношении к последовательно сменяющимся „поколениям" первобытных стад. В отличие от естественного отбора он выступал как творческий, а не только как сортирующий фактор и по отношению к одновременно существующим стадам и тем самым к их членам — формирующимся людям. Он не только и не просто отбирал из существующих стад наиболее способные к развитию, обрекая на исчезновение неспособные к нему. Разрушая одни стада, он создавал новые, производил постоянную перегруппировку формирующихся людей.

Падение числа членов стада ниже минимального и утрата стадом способности к развитию имела своим необходимым следствием исчезновение данного коллектива как такового, но не вела с неизбежностью к гибели всех его членов. Подобного рода стада могли соединяться и соединялись с другими такими же стадами, члены их могли входить в состав других стад и т. п. Образовавшиеся таким образом новые по существу коллективы могли оказаться способными к развитию и дать в дальнейшем путем деления начало новым стадам, могли оказаться и неспособными к нему. В последнем случае они неизбежно исчезали, а их члены или гибли, или входили в состав других коллективов.

На первых этапах становления человека и общества необходимым явлением было постоянное исчезновение и возникновение стад, их деление и соединение, постоянная перегруппировка их состава, постоянное перемешивание пралюдей. Взгляда на первоначальные человеческие стада как на коллективы с неустойчивым, перемешивающимся составом, коллективы, постоянно исчезающие и возникающие, придерживаются многие советские исследователи, в частности С.П.Толстов (1931, с.83), П.П.Борисковский (1935, 1–2, с. 17; 1953; 1957а, с.129), В.С.Сорокин (1951, с. 148), М.О.Косвен (1957, с.24).

Перемешивание состава первобытных человеческих стад создавало благоприятные условия для эволюции морфологической организации человека. Каждое первобытное стадо можно в определенном отношении рассматривать как миниатюрную популяцию. А согласно данным генетики, наиболее благоприятные условия для быстрой прогрессивной эволюции создаются в тех случаях, когда большие популяции расчленены на значительное число полуизолированных небольших популяций (Дубинин, 1940а, с.58; 19406, с.297–298; Тахтаджян, 1957, с.601).

В процессе направляемого производством биосоциального отбора, в процессе исчезновения и возникновения, разделения и соединения первобытных стад шло формирование человека и общества. Направляемый производством биосоциальный отбор формировал человека как производительную силу и тем самым освобождал производственную деятельность от ее животной, рефлекторной формы. Направляемый производством биосоциальный отбор совершенствовал способность формирующихся людей управлять своим поведением, подавлять свои животные инстинкты и тем самым открывал возможность дальнейшего повышения уровня сплоченности первобытного стада. Тем самым биосоциальный отбор выступал и как необходимый момент процесса формирования человека как общественного существа, процесса формирования общественных отношений.

Но повышение уровня сплоченности первобытного стада не всегда обязательно предполагало совершенствование способности формирующегося человека подавлять свои биологические потребности, изменение морфологической организации человека. До определенного предела оно было возможно и без перестройки структуры мозга пралюдей. Вопрос о роли биосоциального отбора в таком повышении уровня сплоченности первобытного стада, которое не предполагало и не требовало изменения морфологии человека, несколько более сложен, чем вопрос о роли этого отбора в совершенствовании способности пралюдей подавлять свои инстинкты.

Можно полагать, что на первых этапах развития первобытного человеческого стада биосоциальный отбор был основным фактором, через посредство которого производство обуздывало зоологический индивидуализм и тем самым формировало человеческое общество и человека как общественное существо. В дальнейшем развитии производство наряду с обузданием зоологического индивидуализма через посредство биосоциального отбора начало все в большей степени обуздывать его прямо, непосредственно. Возможность такого прямого обуздания зоологического индивидуализма создавалась прогрессировавшим сплочением первобытного стада и соответственно возрастанием роли формирующейся коллективной воли — стадной морали. Большое значение имело также развитие такого средства закрепления, накопления и передачи опыта как язык и совершенствование способности человека управлять своим поведением и подавлять свои инстинкты.

Производственная необходимость в обуздании зоологического индивидуализма, проявляясь первоначально через посредство биосоциального отбора, а затем и прямо в человеческой практической деятельности, заставляла первобытное стадо обуздывать зоологический индивидуализм своих членов, заставляла предлюдей подавлять инстинкты друг друга и свои собственные. В процессе практического подавления инстинктов друг друга и своих собственных формирующиеся люди приходили к сознанию опасности для существования их самих и всего коллектива тех или иных действий, представляющих проявление того или иного животного инстинкта, к сознанию необходимости отказа от этих действий. Первой формой осознания необходимости подавления зоологического индивидуализма была коллективная воля, стадная мораль. Практика формирующихся людей по обузданию зоологического индивидуализма, миллиарды раз повторяясь, закреплялась в их сознании прежде всего нормами морали.

Возникшие как отражение производственной необходимости в подавлении и ограничении зоологического индивидуализма, как закрепление практики формирующихся людей по подавлению инстинктов друг друга и своих собственных, первые моральные нормы носили не столько позитивный, сколько негативный характер, представляли не столько предписания, как вести себя, сколько требования воздерживаться от определенных действий, в опасном характере которых убеждала практика. Первые нравственные нормы неизбежно были запретами. Негативный характер носила первая моральная норма, возникновением которой было положено начало формирования коллективной воли, нравственности. Этой нормой, как указывалось, был запрет создавать и иметь гаремы. Более или менее конкретное представление о том, что собой представляли первые моральные нормы, помогают составить данные этнографической науки.

5. Табу — первые моральные нормы, средства обуздания зоологического индивидуализма

Одной из важных категорий этнографии является понятие „табу". Это понятие не поддается краткому и четкому определению, ибо круг явлений, охватываемых им, довольно разнообразен. Термин „табу" прежде всего применяется для обозначения особого рода запретов совершать определенные действия и самих этих запретных действий. Кроме того, этот же термин применяется для обозначения особого рода состояний, в которых, по убеждениям примитивных народов, могут находиться люди и вещи, а также для обозначения людей и вещей, находящихся в таких состояниях. Второе значение термина „табу" неотделимо в большинстве случаев от первого, ибо состояние табу всегда связано с запретом совершения определенных действий по отношению к лицам и вещам, находящимся в состоянии табу, а если речь идет о людях, находящихся в состоянии табу, то и в запрете им совершать определенные действия, в их полной или частичной изоляции от остальных людей. Сущность табу, таким образом, состоит в запрете определенных действий. Поэтому она наиболее ярко проявляется в табу-запретах, являющихся первоначальной, исходной формой табу.

Если всякое табу есть запрет или связано с запретом, то не всякий запрет есть табу. Табу могут быть названы не все запреты, а лишь запреты особого рода. Черты, характеризующие табу, в достаточной мере выявлены в исследованиях целого ряда ученых (Hodson, 1906; Marett, 1909; Frazer, 1922b, 1931; Webster, 1927, I —111; Webster, 1942; Murphy, 1952; Steiner, 1956; Рейнак, 1919, 1926).

Одна из важнейших особенностей табу состоит в том, что этот запрет ничем не мотивируется и ничем не обосновывается. Ясно лишь одно: нарушение табу грозит опасностью, но какова природа этой опасности и почему совершение данного действия необходимо влечет ее за собой, — остается совершенно темным и непонятным. Нарушение табу не предполагает вмешательства с целью наказания нарушителя какой-либо разумной силы: естественной (коллектив) или сверхъестественной (дух, демон, бог и т. п.), установившей и санкционировавшей этот запрет и оскорблении тем, что его нарушили. Акт нарушения табу автоматически освобождает какую-то неведомую опасность, находившуюся до этого акта в скрытом, потенциальном состоянии.

Само существование табу необходимо предполагает наличие какой-то опасности, которая остается скрытой, потенциальной до тех пор, пока табу соблюдается. Как только происходит нарушение табу, опасность из потенциальной автоматически превращается в реальную, проявляется и нередко угрожает гибелью, причем чаще всего не только нарушителю, но и коллективу, членом которого он является. Табу порождено опасностью, поэтому оно всегда связано с чувством страха и ужаса перед его нарушением. Соблюдение табу — единственное средство избежать опасности. Сущность табу состоит, таким образом, в нейтрализации, предотвращении какой-то реально существующей, но неведомой опасности. „Табу, — писал С.Рейнак (1926, с.28), — это запрет, не мотивируемый, не сопровождаемый угрозами вмешательства законодателя и имеющий целью охранить людей от неведомых им опасностей, особенно же смерти".

Отмеченные выше особенности табу говорят о том, что подобного рода запреты не были намеренно введены людьми, осознавшими вред тех или иных действий, что они стихийно и бессознательно возникли в ходе практической деятельности.

У целого ряда народов, стоящих на довольно высокой ступени развития, в частности у полинезийцев, отмечены факты сознательной отмены старых табу и введения новых жрецами и вождями. Однако в данном случае имеет место не что иное, как использование старого института табу в целях укрепления власти имущей верхушки. Сознательно вводимые представителями господствующего слоя запреты являются табу лишь по форме. На атипичность такого рода табу указывали многие исследователи (Briffault, 1927, И, р.353–365; Webster, 1942, р.6–7; Steiner, 1956, р. 141). Все это дает основание не учитывать подобного рода факты при решении вопроса о сущности и происхождении табу.

Настоящими табу могут быть признаны лишь запреты, которые возникли стихийно, бессознательно, были навязаны людям условиями их жизни, ходом их практической деятельности. Все эти табу могут быть разделены на две группы. Первую из них составляют табу, регулирующие отношения людей друг к другу, их поведение в коллективе, т. е. являющиеся нормами поведения, моральными нормами. Вторую составляют табу, не являющиеся нормами поведения человека в коллективе. Табу, относящиеся к первой группе, могут быть названы моральными или этическими табу.

Некоторые исследователи, в частности Г.Вебстер (Webster, 1942, р.369), понимают под табу лишь такие запреты, которые имеют значение регулятора человеческого поведения, т. е. лишь моральные табу. Согласиться с подобной точкой зрения трудно. Однако нельзя в то же время не видеть качественного различия, существующего между моральными табу и всеми остальными. Моральные табу образуют особую группу, отличную по своему происхождению от всех остальных.

Источником моральных табу, как и вообще всех нравственных норм, являются существующие в коллективе отношения, социальные потребности. Социальный характер моральных табу очень ярко проявляется в твердом убеждении, что нарушение такого табу влечет за собой опасность не только и не столько для нарушителя, сколько для коллектива, членом которого последний является, в убеждении, что человек, нарушивший табу, и сам находится в опасности, и представляет опасность для всего коллектива (Hodson, 1906, р. 103; 1911; Webster, 1942, р. 373; Murphy, 1952, р.20; Steiner, 1956, р.20–21, 147; Briffault, 1927, р.251).

Страх перед опасностью, которую может навлечь на коллектив нарушение табу его членом, стремление уберечь себя от этой опасности заставляет коллектив принимать все меры для того, чтобы добиться от всех членов коллектива строжайшего соблюдения табу, в частности, наказывать нарушителей табу как людей, социально опасных. Однако вмешательство коллектива в случае нарушения табу не изменяет существа последнего. Основным мотивом, удерживающим от нарушения табу, является не боязнь кары со стороны коллектива, а страх перед неведомой опасностью, которую навлекает на нарушителя и коллектив акт нарушения табу

Представляя собой разновидность моральных правил, этические табу, как видно из сказанного выше, в то же время существенно отличаются от остальных норм нравственности, причем не только от позитивных, но и негативных. Обычные моральные запреты качественно отличаются от этических табу.

В случае нарушения обычного морального запрета (как и других нравственных норм) негодование коллектива вызывает сам по себе акт совершения действия, рассматриваемого коллективом по тем или иным причинам непозволительным, и реальный более или менее зримый вредный результат этого акта. Вмешиваясь, коллектив наказывает виновника и принуждает его соблюдать требования общественной воли. Существование обычного морального запрета не предполагает наличие какой-либо другой санкции, кроме наказания со стороны коллектива, не предполагает существование чего-либо другого, кроме коллектива и составляющих его индивидов. Обычные моральные нормы возникают в результате более или менее ясного сознания коллективом своих потребностей и интересов и представляют собой более или менее прямое отражение существующих в нем отношений.

Иной характер носят этические табу. Их существование необходимо предполагает, кроме существования коллектива и составляющих его членов, наличие какой-то неведомой, но грозной опасности, которая автоматически обрушивается на коллектив и его членов в случае нарушения одним из них табу Этические табу являются нормами поведения, во многом как бы извне, насильственно навязанными коллективу и всем его членам. Все это говорит о том, что этические табу представляют собой более древнюю форму нравственных норм, чем обычные запреты, являются самыми древними из них. Именно такой характер и должны были носить первые моральные нормы, возникшие в первобытном стаде.

Реальной опасностью, угрожавшей первобытному стаду и всем его членам, был зоологический индивидуализм. Зоологический индивидуализм, прорываясь, мог привести стадо к гибели и во всяком случае всегда ослаблял стадо, делал его менее способным к производственной и иной хозяйственной деятельности и тем самым к борьбе за существование. Настоятельной экономической необходимостью было обуздание зоологического индивидуализма, возникновение норм, ограничивающих проявление животных инстинктов. Вполне понятно, что природа опасности, угрожавшей первобытному стаду, не могла быть адекватно осознана формирующимися людьми, не могла быть прямо осознана и потребность ограничения зоологического индивидуализма.

Самые первые моральные нормы были насильственно навязаны формирующимся людям слепой, непознанной ими и поэтому противостоящей им как стихийная внешняя сила производственной необходимостью в подавлении животного индивидуализма. Эта необходимость, проявляясь во всей практической деятельности формирующихся людей, вбивала им (первоначально через посредство биосоциальною отбора, а в дальнейшем развитии все в большей степени и прямо) непоколебимое убеждение, что совершение определенных действий гибельно для них и для стада и что единственным средством избежания опасности является воздержание от этих действий. В результате у формирующихся людей вырабатывался страх перед совершением определенных действий как ими, так и другими членами стада и ненависть по отношению к тем, кто совершением подобных действий навлекал опасность на коллектив.

Таким образом, этические табу возникли как средство нейтрализации реальной опасности, которую представлял для первобытного стада и формирующихся людей зоологический индивидуализм. Как и в обычных моральных нормах, в этических табу нашли свое выражение социальные, производственные потребности, потребности коллектива, но в отличие от первых потребности коллектива, нашедшие свое выражение в табу, не были осознаны коллективом и его членами как их собственные. Коллектив требует от своих членов соблюдения табу не потому, что он осознает нашедшие выражение в табу потребности как свои собственные, а из страха перед последствиями, которые грозят коллективу в случае нарушения табу одним из его членов. Как свою собственную потребность коллектив осознает не ту, которая нашла свое выражение в табу, а необходимость соблюдения самого табу, природа которого остается совершенно неясной.

Понимание моральных табу как средства подавления животных инстинктов, как средства предотвращения опасности, угрожающей коллективу со стороны животного эгоизма его членов, проявляется в трудах целого ряда исследователей. Очень ярко оно выступает у Р.Бриффо (Briffault, 1927, II, р.352–365; III, р.251–253). „Наиболее характерной чертой человеческого ума и поведения, — пишет он, — является дуализм накопленных социальных традиций, с одной стороны, и унаследованных естественных инстинктов — с другой, и постоянный контроль первых над вторыми". В подавлении и регулировании естественных инстинктов и заключается, по его мнению, сущность морали. Запреты, налагаемые на естественные инстинкты, должны были впервые появиться в очень прямой и категорической форме. Они должны были быть навязаны человеку как неотвратимая необходимость. Табу и являются этими первыми навязанными человеку как неотвратимая необходимость запретами.

Такого же мнения придерживался С.Рейнак. „Табу, — писал он, — это преграда, возведенная против разрушительных и кровавых стремлений, являющихся наследством человека, полученным от животных" (1926, с. 16). На табу как на важнейшую социологизирующую силу указывал Г.Вебстер (Webster, 1942, р.373). Известную ценность представляет ряд замечаний о табу, высказанных З.Фрейдом (1922), хотя в целом его взгляды по этому вопросу являются совершенно для нас неприемлемыми. „Табу, — писал он, — представляют собой очень древние запреты, когда-то извне наложенные на поколение примитивных людей, т. е. насильственно навязанные этому поколению предыдущим. Эти запреты касались деятельности, к которой имелась большая склонность" (с.45; см. также с.48).

В табу З.Фрейдом была отмечена одна важная особенность, мимо которой прошли многие другие исследователи.

„Если мы не ошибаемся, — писал он, — то понимание табу проливает свет на природу и понимание совести. Не расширяя понятия, можно говорить о совести табу и сознании вины табу после нарушения его. Совесть табу представляет собой, вероятно, самую древнюю форму, в которой мы встречаемся с феноменом табу" (с.79; см. также с.42–43).

Обуздание зоологического индивидуализма, как указывалось, немыслимо без самообуздания. Табу, являясь средством обуздания животного эгоизма, должно было обязательно быть и средством обуздания индивидом своих собственных зоологических инстинктов. Не сознавая прямо потребность, нашедшую свое выражение в табу, как свою собственную, коллектив осознает ее как таковую косвенно, опосредствованно — путем осознания как своей собственной потребности соблюдения табу. Осознание коллективом потребности соблюдения табу как своей собственной предполагает превращение ее в потребность каждого из членов коллектива. Возникновение первых табу означает появление у членов коллектива, кроме биологических потребностей, новых, социальных, появление первых зачатков чувства долга и совести. Человек воздерживается от нарушения табу не только потому, что боится навлечь на себя опасность, по и потому, что этого требует от него коллектив, потому, что он ощущает это как свой долг перед коллективом. К соблюдению табу формирующегося человека принуждал не только страх, но и зачатки долга и совести.

Моральные табу прежде всего были средствами обуздания и самообуздания животного индивидуализма. Отсюда следует, что основная масса моральных табу возникла в период обуздания зоологического эгоизма, в период первобытного стада. С завершением процесса обуздания зоологического индивидуализма вновь возникающие моральные запреты постепенно перестали носить характер табу, стали обычными нормами нравственности. Начали терять всякое значение и постепенно исчезать возникшие в период первобытного стада этические табу. Однако этот процесс затянулся на многие тысячи лет. Возникшие в первобытном стаде и в течение десятков и даже сотен тысяч лет существовавшие в нем моральные табу не могли не оказаться необычайно живучими. Многие из них в преобразованной форме, в виде различного рода пережитков сохранились вплоть до наших дней и были зафиксированы этнографами. Это обстоятельство делает попытку восстановить отношения, существовавшие в первобытном стаде, не таким уж безнадежным делом, как это может показаться.

К этому следует добавить, что производственная необходимость в обуздании зоологического индивидуализма, проявляясь в практической деятельности людей, отражалась и закреплялась в форме не только этических табу, но и различного рода обычаев, обрядов, убеждений, верований. Эти сформировавшиеся в первобытном стаде и существовавшие в нем на протяжении сотен тысяч лет сравнительно немногочисленные обряды, обычаи и верования оказались в большинстве случаев столь прочными и живучими, что, как и этические табу, не смогли исчезнуть в течение того сравнительно короткого периода времени, который прошел с момента смены человеческого стада родовой коммуной, и сохранились в виде различного рода пережитков кое-где до наших дней, причем иногда даже у народов, достигших высоких ступеней развития.

Огромный фактический материал, накопленный этнографической наукой, представляет собой важнейший источник, дающий возможность восстановить историю первобытного человеческого стада. Однако к этому материалу нужно относиться с осторожностью. Не следует забывать, что ни одно этическое табу, ни один обряд, обычай, верование, возникшие в первобытном стаде, не могли дойти и не дошли до нас в своем первоначальном виде. Важнейшей задачей является поэтому восстановление по сохранившимся до нашего времени пережиткам этих явлений их исходной формы, очищение их от позднейших наслоений, реставрация утраченных моментов, выявление их первоначального смысла.

Но все это невозможно сделать, если не привлечь данных, прямо относящихся к эпохе первобытного стада, а такими могут быть лишь данные археологии и палеоантропологии. Археология и антропология располагают материалом, позволяющим сделать определенные выводы не только о том, как шел процесс формирования производительных сил, но и дающим возможность составить представление об основных моментах процесса становления общественных отношений. Превратить эту возможность в действительность можно лишь при условии дополнения археологических и палеоантропологических данных этнографическими. Только этнография, археология и антропология вместе взятые могут помочь восстановить историю первобытного человеческого стада, воссоздать процесс становления общественных отношений, процесс формирования общественного бытия и общественного сознания.


Примечания:



6

Семенов 10.И Введение во всемирную историю Вып 2. Проблема и понятийный аппарат. Возникновение человеческою общества М., 1997. с.148–149; Он же. Рецензия на книгу: Современная антропология и генетика и проблема рас у человека. М, 1995 /Этнографическое обозрение (в дальнейшем — ЭО) 1997. № 1, с 152 — 153



68

Направляемый производством биосоциальный отбор был ведущим и определяющим фактором биологической эволюции человека. Однако он был пс единственным фактором, влиявшим на его биологическую природу, Наряду с биосоциальным отбором на морфологическую организацию пралюдей продолжал в определенной степени оказывать воздействие и обычный индивидуальный естественный отбор. Как уже указывалось, индивидуальный естественный отбор определял совершенствование способности ранних предлюдей к предчеловеческому присваивающему труду и тем самым развитие этой формы приспособления к среде. Естественным отбором определялось и совершенствование способности поздних предлюдей к использованию изготовленных средств труда. На первых порах и у формирующихся людей совершенствование способности к использованию изготовленных орудий в большой степени определялось не биосоциальным, а естественным отбором, хотя в дальнейшем, по мере прогрессирующего превращения деятельности по использованию орудий в своеобразную форму проявления производственной деятельности совершенствование способности к использованию орудий начало все в большей и большей степени определяться и биосоциальным отбором, и прямо совершенствованием производственной деятельности. Целиком и полностью естественным отбором определялось поддержание и повышение уровня общей жизнеспособности формирующихся людей, а также выработка приспособлений, нейтрализующих неблагоприятное влияние на организмы разного рода факторов внешней среды, устранить которое искусственным путем формирующиеся люди оказывались не в состоянии. Индивидуальный естественный отбор приводил к определенным изменениям морфологической организации пралюдей, но он не определял и не мог определять направление их биологической эволюции. Последнее определялось направляемым производством биосоциальным отбором. Исключением из этого правила является лишь эволюция классических неандертальцев, которая будет детально рассмотрена в соответствующей главе.






 

Главная | В избранное | Наш E-MAIL | Прислать материал | Нашёл ошибку | Наверх