СРЕДИ ХРАМОВ И САДОВ МЕСОПОТАМИИ



Пилигрим из Неаполя

В первые годы XVII в. ореолом славы в Италии было окружено имя неаполитанского купца Пьетро делла Балле.

Он много путешествовал в далекие экзотические страны, и земляки называли его Il Pellegrino - пилигрим. Пьетро, однако, путешествовал не в поисках драгоенных кореньев и шелковых тканей, как можно было бы предположить, к странствиям его побудила причина более романтическая, а именно - изведанное еще в молодости разочарование в любви. А потом уже, войдя во вкус и чувствуя неутолимую жажду новых впечатлений, Пьетро отправлялся в незнакомые страны, где редко ступала нога европейца.

Странно распорядилась судьба: приключения романтического купца стали памятными в истории археологии, а благодаря этому им стоит посвятить несколько минут внимания.

Давайте мысленно перенесемся воображением в Неаполь. В храме св. Марчеллино идет богослужение, заказанное Пьетро. В храме негде упасть яблоку: кумушки растрезвонили по всему городу о печалях молодого Пьетро и его решении. Двенадцать лет он был обручен с хорошенькой донной из богатого купеческого дома, и вдруг - гром среди ясного дня! - родители выдают ее замуж за кого-то другого.

Униженный, оскорбленный в самых нежных своих чувствах, юноша решил искать утешения в путешествиях. Пьетро, однако, не скрылся из города потихоньку. С типичной для южанина высокопарностью он театрально прощался с родными и друзьями. После окончания богослужения священник надел ему на шею золотой талисман в виде посоха пилигрима. Горожане поднимались на цыпочки, чтобы ничего не упустить из этого трогательного зрелища, а Пьетро торжественно клялся, что не вернется в Неаполь, пока не посетит гроб господень.

Путешествие в Иерусалим явилось лишь началом его странствий. Дело в том, что он не остановился на богоугодном паломничестве в святую землю. Пьетро посетил Венецию, Константинополь и Каир, побывал на труднодоступных в те времена островах Леванта, вдоль и поперек исходил Месопотамию и Сирию, добрался даже до Ирана.

В XVII в. такое путешествие было делом нешуточным. Это - многие месяцы изнурительного пути через степи и пустыни, горы и болота на твердой спине верблюда. Парусные суденышки были очень неудобны, их легко уничтожали бури; постоянно угрожала опасность пиратского нападения. Путешественник переносил зной и морозы, голод и жажду, грязь, болезни. На дорогах свирепствовали разбойники, а магометанское население относилось к европейцам с нескрываемой враждебностью.

Во время своих путешествий Пьетро делла Балле не порывал связи с родственниками из Неаполя. Он регулярно посылал им письма, нередко снабженные заглавием: «Из шатра моего в пустыне». В этих письмах он неожиданно блеснул писательским талантом. Отличный стиль, тонкий юмор, быстрота наблюдения и красочность описаний, но прежде всего, конечно, обилие забавных ситуаций и захватывающих интриг - все это в короткое время принесло ему головокружительный успех у земляков.

Пьетро делла Балле, как и подобало итальянцу с живым темпераментом, быстро оправился после любовного поражения. Свидетельствуют об этом фривольные похождения, которые он описывает со вкусом и большим юмором. Находясь на острове Хиос, он окунулся в водоворот веселья. Ни днем, ни ночью не прекращались танцы, песни и пленительные забавы с модницами-островитянками - Пьетро чувствовал себя в своей стихии. С лукавой хвастливостью он рассказывает, как в одном греческом городе монашки местного монастыря нежно его обнимали и целовали за то, что он с достоинством осадил турецкого вельможу, который требовал подарков и воздаяния почестей.

В Константинополе он прослышал, что султан обладает единственным в то время полным текстом сочинений Ливия, полученным в наследство от византийского императора. Пьетро загорелся желанием приобрести этот уникум и предложил за текст 6500 фунтов стерлингов. Но турецкий владыка отверг предложение дерзкого европейца. Тогда Пьетро попытался подкупить библиотекаря султана, обещая ему 12 500 фунтов стерлингов, если он выкрадет манускрипт. Интрига, однако, успехом не увенчалась, потому что нечестный чиновник не сумел отыскать в библиотеке ценного памятника литературы.

В Месопотамии Пьетро влюбляется во второй раз. Его избранницей оказывается восемнадцатилетняя девушка, но суровая судьба снова не щадит его. Вскоре после свадьбы молодая супруга заболевает таинственной болезнью и умирает.

Отчаяние подсказало Пьетро дьявольскую мысль: тело любимой он приказал набальзамировать и потом в течение четырех лет ездил с гробом по свету, пока не поставил его в фамильном склепе в Неаполе. Пьетро еще раз решил попытать счастья: женился на грузинке, подруге жены, которая ухаживала за ней во время болезни. Плодом супружества было 14 сыновей.

Путешествуя, Пьетро достиг даже южной Персии. На расстоянии 60 километров к юго-востоку от города Шираза его глазам предстала картина, наводящая ужас и поражающая своим величием. Здесь возвышались грандиозные руины, о которых он никогда не слышал. В долине, окруженной каменистыми холмами, виднелся великолепный амфитеатр с террасой, куда вели огромные лестницы, полуразрушенная колоннада, мощные потрескавшиеся стены, но прежде всего - гигантские львы, охраняющие массивные порталы[1].

Осматривая развалины. Пьетро не мог прийти в себя от изумления. Казалось, что пески, в течение веков нанесенные сюда раскаленными ветрами пустыни, словно осьминоги, обволокли ненасытными щупальцами стены, порталы, колонны. Глухая, таинственная тишина, окутавшая эти затерянные развалины, вселяла суеверный страх.

Величественные руины, растянувшиеся на полкилометра, в далекие времена были, несомненно, прекрасным дворцом. Кто воздвиг эти монументальные сооружения? Самые древние местные легенды относились лишь ко времени правления знаменитого халифа Багдада VIII в. Гарун-ар-Рашида, героя «Тысячи и одной ночи». А дворец, судя по всему, был воздвигнут гораздо раньше.

Бродя среди развалин, Пьетро заметил на кирпичах какие-то странные, загадочные значки. Сначала ему показалось, что это отпечатки когтей птиц, которые когда-то, очень давно, прыгали по влажным еще кирпичам. Но, приглядевшись как следует, он обратил внимание на то, что знаки эти складываются из ряда горизонтальных и вертикальных черточек. Все черточки имеют форму клиньев, несомненно, благодаря тому, что неизвестный художник, притрагиваясь палочкой к влажной глине, всякий раз вначале прилагал большее усилие.

Когда Пьетро привез оттиски этих знахов в Европу, там разгорелся жаркий спор: каковы их смысл и значение? Одни утверждали, что знаки представляют собой древнейшие письмена, другие упорствовали в том, что странные черточки являются просто-напросто примитивным орнаментом, которым


                                                                                              Клинопись

украшали стены иранских сооружений. Пьетро высказался в пользу первой версии. В одном из писем 1621 г. он сообщает, что насчитал 100 отдельных знаков и что каждый из них обозначает, по его предположению, целое слово. С достойной удивления проницательностью он высказал догадку, что клинопись следует читать слева направо, потому что острия горизонтальных клиньев всегда направлены в правую сторону. Оживленный интерес вызвали также и сами руины. Ученые верно предположили, что Пьетро делла Балле открыл развалины Персеполя - древней столицы персидских царей, - которую в VI в. до н. э. основал Кир, завоеватель Вавилона. Один из наследников Кира - Дарий - построил в Персеполе прекрасный дворец, насчитывавший сотни залов и комнат. Здесь он пребывал в ослепительной роскоши, облаченный в пурпурные, расшитые золотом одеяния. В его распоряжении было 15 тыс.дворцовых слуг, 1 тыс. всадников-телохранителей и 200 тыс. пеших воинов.

Персидская империя просуществовала только 200 лет. Основанная на эксплуатации покоренных народов и на военной деспотии, она оказалась слишком непрочной. Чтобы покрыть огромные расходы на содержание двора и войска, царские чиновники накладывали на трудящийся народ, особенно на крестьян, все новые и новые подати. Именно поэтому Александр Македонский, разгромив армию Дария, так легко подчинил себе народы и племена, входившие в состав поверженной Персии.

Победоносный Александр занял Персеполь, а царский дворец предал огню. Существуют разные версии относительно причин этого пожара. Греческий историк Диодор утверждает, что дворец поджег собственноручно Александр Великий «во время пьяной оргии, в минуту, когда потерял власть над своим рассудком». Другой историк, Клитарх, описывая этот же случай, рассказывает, что афинская танцовщица Таис во время танца бросила пылающий факел между деревянными колоннами дворца. Увидев это, пьяная компания приближенных Александра Македонского стала наперегонки хватать факелы и швырять их куда попало. Вся главная часть дворца с драгоценными тканями, скульптурой и вазами в мгновение ока была охвачена пламенем. Слугам с огромным трудом удалось спасти лишь несколько боковых крыльев сооружения.

Уцелевшие части дворца стояли еще многие века. Какое-то время там находилась резиденция халифов ислама, затем начались опустошительные набеги монголов и турок, и от дворца остались только развалины. Руины незаметно покрылись скупой растительностью, на них паслись овцы арабских пастухов. О происхождении их совершенно забыли, и только в XVII в. Пьетро делла Балле своим открытием напомнил Европе о былом великолепии Персеполя.

Итальянский путешественник вряд ли понимал, какую сокровищницу представляют собой горизонтальные и вертикальные черточки, скрывающие обширные сведения о цивилизациях,щумеровэ вавилонян, ассирийцев и других народов Ближнего Эостока, однако безусловной его заслугой является то, что он первым привез в Европу образцы клинописи и, вопреки мнению многих ученых, увидел в черточках древнейшие письмена, а не затейливый орнамент. Вот почему его имя навсегда сохранилось в истории археологии.


Клинопись начинает говорить

В первые годы XIX в. в немецком университетском городе Геттингене жил учитель греческого и латинского языков местного лицея Георг Фридрих Гротефенд. Учителя считали человеком немного странным, потому что любимым его занятием было решение всевозможных шарад и ребусов, в чем он проявлял необыкновенную смекалку и быстроту ориентации. Друзья и знакомые специально выискивали для него сногсшибательные задачи, но ни разу Гротефенд не дал посадить себя в калошу.

В 1802 г. в руки любителя головоломок попал один текст из Персеполя, над расшифровкой которого безуспешно бились многие ученые. Загадочные клинообразные значки заинтриговали его настолько, что не давали спать по ночам. Сидя однажды в баре, где он обычно проводил вечера за кружкой пива в кругу приятелей, Гротефенд сказал им не без хвастовства, что сумеет прочесть клинообразные письмена.

Друзья приняли это заявление с веселым недоверием. Клинопись в то время являлась самой модной научной проблемой, и всем было известно, какую непреодолимую трудность представляет собой ее расшифровка. Некоторые ученые вообще не верили в успех.

Во второй половине XVIII в. в Персеполь отправился датский ученый Карстен Нибур; он срисовал множество клинообразных значков, но не сумел прочесть ни одного слова. Не повезло также немцу Тихсену и датчанину Мюнтеру, хотя они и сделали немало правильных догадок.

Поэтому нечего удивляться, что в баре над Гротефендом стали подшучивать и подсмеиваться. Все знали о его способностях» но ведь слишком большая разница между решением невинного ребуса и дешифровкой клинописи, над которой ломали головы крупнейшие специалисты. Насмешки задели Гротефенда за живое. Учитель предложил пари, и оно было охотно принято.

Приступив к трудному делу, Гротефенд заметил, что персе-польская надпись заметно делится на три столбца. Может быть, надпись трехъязычна? Благодаря чтению произведений древних писателей, Гротефенд знал историю древнеперсидского государства; ему было известно, что около 540 г. до н. э. царь персов Кир захватил Вавилонское государство. А так как надпись исходит из Персеполя, то отсюда следует, что одна из трех колонок наверняка содержит текст на древнеперсидском языке. Но какая? Гротефенд рассуждал следующим образом: персидский язык - язык народа-победителя, логично поэтому предположить, что он занимает центральное место. Таким центральным местом является, по-видимому, средняя колонка. А боковые колонки? Возможно, они содержат перевод на языки двух самых многочисленных побежденных народов.

Приняв эту изумительно простую и одновременно остроумную гипотезу, Гротефенд пригляделся внимательнее к клинообразным знакам средней колонки. Неожиданно он заметил одну очень характерную деталь, за которую и ухватился. Среди клинообразных знаков дважды повторялась одна и та же группа или комбинация черточек, отделенная косой чертой, а следовательно, обозначающая целое слово. С присущей ему сообра зительностью он пришел к мысли, что текст сообщает о какой-то династической преемственности в персидском царском доме и что обе идентичные комбинации знаков могут ориентировочно обозначать царский титул. Согласно такому предположению, текст представлялся бы следующим образом: царь - имя царя - неизвестное слово А - царь - имя царя - неизвестное слово А - неизвестное слово Б.

Значение неизвестного слова А напрашивалось само собой. Несомненно, группа клинообразных знаков, обозначенная литерой А, передает слово «сын». Пополненный таким образом текст выглядел так: царь - имя царя - сын царя - имя царя - сын - неизвестное слово Б.

Отсутствие царского титула в последней части предложения (перед неизвестным словом Б) доставило много хлопот. Гипотеза, будто бы текст перечислял очередных царей одной династии, казалась поколебленной. Но Гротефенд не дал сбить себя с толку. Рассуждал он таким образом: если неизвестное слово Б, безусловно, имя какого-то перса, не снабжено царским титулом, как два предыдущие имени, то можно сделать вывод:

а) что человек, который носил это имя, не был царем;

б) что он должен был находиться в родстве с обоими царями, раз уже оказался в их обществе;

в) что, как об этом свидетельствует дважды повторяемое слово «сын», был их отцом и дедом.

В таком случае текст бы звучал: царь - имя царя - сын - царь - имя царя - сын - имя перса.

Гротефенд чувствовал, что находится на верном пути. Если бы ему удалось найти в истории персидских царей такую династическую ситуацию, когда какой-то перс, не будучи царем, имел бы, однако, сына и внука, которые вступили на трон, - в таком случае вопрос был бы решен. Тогда непрочитанные группы клинообразных знаков Гротефенд соответственно заменил бы историческими именами.

Учитель начал рыться в текстах древних историков и наткнулся на нужные имена. Так, персидский князь Гистасп имел сына Дария, персидского царя с 521 по 486 г. до н. э. Его внук и сын Дария, Ксеркс, известный тем, что пытался захватить Грецию, правил с 486 по 465 г. до н. э. Текст окончательно звучал: царь Ксеркс, сын царя Дария, сына Гистаспа.

Однако все обстояло не так просто, как кажется. Дело в том, что имена царей Гротефенд почерпнул из Геродота, где они даны в греческом звучании. Для определения фонетического звучания каждого отдельного клинообразного знака ему требовалось знать царские имена в их подлинном древнеперсидском звучании. Ключ к этой загадке Гротефенд искал в тексте Авесты - священном писании персов, язык которого довольно близок древнеперсидскому.

Несмотря на то что имя Гистапа встречалось там в нескольких вариантах (Гошап, Кистап, Густасп, Витасп), он сумел путем необыкновенно сложных умозаключений расшифровать девять алфавитных знаков клинописи древних персов. Лишь спустя 34 года, т. е. в 1836 г., немец Лассен, француз Бюрнуф и англичанин Роулинсон окончательно дешифровали алфавит.


Надпись на одинокой скале

На английском парусном судне, курсировавшем между Великобританией и Индией, служил корабельным юнгой Генри Фредерик Роулинсон. Смышленый подросток держал ушки на макушке, когда пассажиры, греясь на солнышке, рассказывали друг другу чудеса о странах Индостана, куда они направлялись как купцы и чиновники. Под впечатлением этих экзотических рассказов Роулинсон начал мечтать о путешествиях и приключениях. Морская служба показалась ему вдруг неволей, и он теперь ждал только случая, чтобы бросить ее.

Вовремя одного из рейсов он приглянулся губернатору Бомбея сэру Джону Малькольму, который предложил ему вступить в один из военных отрядов Ост-Индской компании. Роулинсон с радостью согласился, и в 1826 г., 16 лет от роду, перешел на службу в это пользующееся дурной славой акционерное общество, хоторое получало баснословные прибыли за счет ограбления Индии и эксплуатации индийского народа.

Роулинсон, видимо, сумел выслужиться перед своими хозяевами, ибо вскоре получил офицерские эполеты, а в 1833 г. он уже майор и занимает должность инструктора персидской армии.

Спустя шесть лет английское правительство назначает Роулинсона политическим агентом в Афганистане. В последующие годы он поочередно - консул в Багдаде, член британского парламента и, наконец, посол при дворе персидского царя в Тегеране.

От скромного юнги до дипломатического представителя великой державы - это карьера необычная. Чем же объясняется головокружительный успех Роулинсона? Сегодня мы знаем, что он являлся асом английской разведки. В его руках были сосредоточены нити всех политических интриг Ближнего и Среднего Востока. Верный слуга британского империализма, он подстрекал азиатские народности и племена против России, сеял вражду между персами и афганцами, замышлял даже заговор против персидского правительства, хотя и находился на его содержании в качестве военного инструктора.

Не стоило бы и говорить о Роулинсоне, если бы не тот факт, что именно ему принадлежит немалая роль в дешифровке клинописи. Агенты «Интеллидженс сервис» очень часто скрывали свою шпионскую деятельность под маской научных исследований и археологических раскопок, но Роулинсон выделялся из их среды тем, что был действительно добросовестным исследователем клинообразного письма и в этой области добился серьезных научных результатов. Ничего не зная об изысканиях Гротефенда, он прочел, руководствуясь подобным же методом, не только имена ранее упомянутых персидских властелинов, но расшифровал также еще несколько знаков алфавита древ не персидской клинописи. Когда наконец в 1838 г. он ознакомился с работой Гротефенда, то пришел к выводу, что результаты его собственных исследований гораздо лучше.

Выполняя тайные поручения своих хозяев, Роулинсон часто переезжал с места на место. Во время путешествий он бывал также в Бехистуне, где ему встретилось нечто совершенно удивительное. Находясь однажды километрах в 20 от Керманшаха, он в изумлении остановился перед отвесной обшарпанной скалой, которая на 1000 метров возвышалась над выжженной солнцем равниной.

На высоте 100 метров над пропастью Роулинсон увидел знаменитую «Бехистунскую надпись». На плитах, прикрепленных к скале, явственно вырисовывались барельефы - бородатые мужи в ниспадающих персидских одеяниях; там же виднелись столбцы клинописи.

Этот грандиозный барельеф знали десятки поколений людей, населяющих страны Ближнего и Среднего Востока. У подножия Бехистунской скалы лежала когда-то дорога в Вавилон, а сейчас там находится оживленный торговый путь, связывающий Керманшах с Багдадом.

С незапамятных времен тянулись по этой дороге неповоротливые купеческие караваны, брели одинокие путешественники. Загадочные фигуры, высеченные в скале, наполняли суеверным страхом путников и местных жителей.

Барельеф произвел на Роулинсона огромное впечатление. Нередко он часами рассматривал его в бинокль. Какое же неисчерпаемое богатство исторических сведений таилось в этих знаках, состоящих из горизонтальных и вертикальных клиньев! Расположение столбцов указывало на то, что текст составлен на трех языках. Если, размышлял англичанин, уже дешифровали древнеперсидский алфавит, так, может, ему посчастливится открыть тайну двух других языков. До тех пор никто даже не думал об этом: настолько беден был сравнительный материал - он насчитывал всего-навсего 20 знаков уже упомянутой надписи из Персеполя. Между тем надпись на Бехистунской скале содержала, как сосчитал в бинокль Роулинсон, свыше четырехсот 20-метровых строк клинописи. Теперь можно было покуситься и на дешифровку надписей на неизвестных языках. Но дело это оказалось далеко не простым. Прежде всего нужно было взобраться на отвесную стену скалы и, вися над пропастью, точно скопировать, черточка за черточкой, все знаки. Такого типа предприятие требовало применения длинных лестниц, веревок и крючьев, снаряжения, раздобыть которое было очень трудно в условиях отсталой страны.

Однако желание добраться до барельефа не давало Роулинсону покоя. Целыми неделями он детально обследовал каждую трещину в скале и обдумывал самые различные способы отчаянного подъема. Однажды он сделал открытие, которое вселило в него надежду. Англичанин заметил, что под подписью во всю ее длину высечен в скале карниз, который служил древнему скульптору лесами. «Только бы туда добраться, - подумал Роулиисон, - а тогда уже нетрудно будет скопировать весь текст». С риском для жизни, пользуясь веревками и крючьями, он достиг наконец цели и, привязавшись к выступам скалы, начал перерисовывать знаки в толстый блокнот. Работа эта тянулась несколько месяцев. Он ежедневно поднимался на скалу и, передвигаясь вдоль карниза, скопировал нижние строки. Но оказалось, что с карниза невозможно увидеть верхнюю часть надписи, так как высота барельефа достигала семи метров. Тогда Роулиисон подтянул на веревке лестницу и, поднимаясь по ней все выше и выше, сумел срисовать еще несколько строк. Самой же верхней части ему гак и не удалось разобрать.

Свою работу Роулинсон не закончил. Получив вызов начальства, он прервал ее и поспешно выехал в Афганистан. Только в 1847 г. он вернулся в Бехистун. На этот раз нужно было добраться до почти неприступной части надписи. Сам Роулинсон уже боялся рисковать и поэтому нанял для этой цели молодого курда. Привязавшись к веревке, спущенной с вершины скалы, молодой смельчак вбил вдоль стены деревянные клинья. Перевешивая затем лестницу с клина на клин и взбираясь по ней, курд прижимал к отдельным фрагментам надписи влажный картон, получая таким способом точный оттиск. Через несколько недель Роулинсон сделался единственным в мире обладателем огромного клинописного текста, являвшегося бесценным научным материалом. В 1848 г., после 11 лет кропотливой работы, он представил его Азиатскому королевскому обществу в Лондоне.

«Бехистунская надпись», как мы уже говорили, содержала тексты на трех разных языках. Центральный столбец был написан по-древнеперсидски. Прочтение его, благодаря предыдущим работам ученых, не представляло уже особого труда. Но оставалось еще два столбца. Один из них, написанный силлабической системой, т. е. с помощью клинообразных знаков, выражающих целые слоги, а не отдельные буквы алфавита, являлся переводом персидского текста на язык иранского племени эламитов. Государство эламитов уже давно перестало существовать, но язык его жителей был широко распространен в Персии, чем и объясняется наличие надписи на Бехистунской скале.


                                                            Бехистунская скала. Деталь рельефа и надписи

К тому времени датчанин Нильс Вестергард нашел ключ к пониманию языка эламитов; благодаря его открытию Роулинсон и еще один англичанин - Норрис - вскоре расшифровали 200 знаков этого столбца.

Осталось дешифровать третью надпись, представлявшую собой, как оказалось позднее, перевод на ассиро-вавилонский язык. После кропотливого и сложного сравнительного анализа Роулинсон сделал открытие, его поразившее: письмо это казалось запутанным, лишенным всякой логики. Если в древнеперсидском письме каждый клинообразный знак служил для обозначения отдельной буквы алфавита, а в эламитском - слогов, то в ассиро-вавилонском письме все было гораздо сложнее. Здесь один и тот же знак мог обозначать и слог и целое слово.

По мере того как Роулинсон ближе знакомился с этим письмом, обнаружилось обстоятельство, которое сильно его обеспокоило. Дело в том, что один и тот же знак мог служить для обозначения нескольких звуков и даже нескольких разных слов.

И наоборот - разные, совершенно непохожие друг на друга знаки использовались для обозначения одного и того же слога или одного и того же слова. Так, например, для звука Р в этом письме имелось целых шесть клинообразных знаков; они употреблялись в зависимости от того, с каким гласным Р соединялось. В слогах РА, РИ, РУ, АР, ИР или УР звук Р изображался всякий раз иным клинообразным знаком. Более того, когда к этим слогам примыкал какой-либо согласный, как, например, РА + М, т. е. возникал новый слог РАМ, то в этом сочетании буква Р изображалась совершенно по-иному.

Из понятных соображений мы не хотим здесь вдаваться в подробности, но, чтобы читатель мог себе представить буквально невообразимые трудности, с которыми столкнулся Роулинсон, скажем еще об одной особенности этого письма. Когда несколько клинообразных знаков соединялось вместе, обозначая какой-то предмет или понятие, то окончательное звучание этого сочетания не имело ничего общего со звучанием его составных частей. Так, например, имя царя Навуходоносора должно было бы звучать, согласно его отдельным составным фонетическим частям: Ан-па-са-ду-сис, между тем оно произносилось Набукудур-риуссур.

Когда Роулинсон опубликовал результаты своей кропотливой работы, ученые сначала решили, что он пошутил. Возможно ли, говорили они, чтобы кто-нибудь мог придумать настолько запутанную систему письма, которая для того ведь и создается, чтобы быть средством общения между людьми? И только убедившись, наконец, что Роулинсон не совершил никакой мистификации, некоторые из них стали считать, что письмена такого типа не поддаются дешифровке.

Дело по существу казалось безнадежным. Но, как это нередко случалось в истории археологии, по счастливому стечению обстоятельств как раз в это время было сделано новое сенсационное открытие. Французский археолог Ботта, о котором речь будет идти в следующей главе, откопал в руинах Дур-Шарруки-на около сотни глиняных табличек с клинописью, относящихся к VII в. до н. э. Этот материал был поистине мечтой лингвиста - таблички содержали целый ряд энциклопедических сведений. Ныне они считаются древнейшей энциклопедией в истории человечества. На табличках столбцами располагались рисунки различных предметов, а рядом давались соответствующие названия на вавилонском языке и клинописные знаки, обозначающие их фонетическое звучание. По всей вероятности, эти таблички являлись пособием для учеников писцовых школ в тот период, когда пиктографическое (картинное) и силлабическое письмена упрощались и создавалось алфавитное письмо.

Древнейшая в мире энциклопедия дошла до нас, правда, в небольших отрывках, но она дала ученым основу для дешифровки 200 знаков ассиро-вавилонского письма.

В течение всего лишь нескольких лет объединенными усилиями многих ученых ассирология сделала огромные успехи, появились даже первые грамматики ассирийского языка.

Хотя и нельзя преуменьшать заслуги Роулинсона, не был он, однако, ученым в высоком, благородном смысле этого слова, самоотверженным и бескорыстно преданным науке. Будучи агентом разведки и зная тайны шифров, он взялся за дешифровку «Бехистунской» надписи из побуждений далеко не научных. Им руководило скорее желание побить рекорд в области, которая в то время была предметом всеобщего интереса, а также неудержимое стремление прославиться. В погоне за лаврами он не останавливался даже перед тем, чтобы присвоить себе плоды чужой работы. Немалый скандал вызвало его столкновение с ассирологом X. Хинксом, который сделал ряд важных открытий в области древнеперсидского языка. Роулинсон окольными путями пронюхал об этом и немедленно отослал в Лондон, где как раз печаталась его работа, специальное письмо, в котором результаты Хинкса выдал за собственное открытие. Когда его обвинили в плагиате, он пытался доказать с помощью поддельного почтового штемпеля, что письмо в Лондон он отослал раньше, чем мог бы узнать об открытии Хинкса. Скандал поначалу утих, но через несколько лет плагиат Роулинсона и подделка почтового штемпеля были совершенно доказаны.

Дешифровкой ассирийского письма одновременно с Роулинсоном занималось несколько ученых. Однако все еще были сомнения относительно правильности дешифровки. Когда Роулинсон начал публично хвалиться, что может прочесть даже самые трудные клинообразные надписи, Азиатское Королевское общество в Лондоне решилось на шаг, беспрецедентный в истории науки. Четырем крупнейшим специалистам оно послало четыре запечатанных конверта, содержащих один и тот же только что найденный ассирийский текст, и предложило прочесть его. Роулинсон, Тальбот, Хинкс и Опперт расшифровали текст каждый порознь, согласно своему собственному методу, и перевод отослали в запечатанных конвертах специально созданной для этой цели комиссии.

Все переводы оказались почти идентичны. Некоторых, правда, несколько шокировал метод, избранный Азиатским Королевским обществом, они считали его несовместимым с честью науки, но тем не менее одинаковые переводы не оставляли места никаким сомнениям - дешифровку труднейшего ассирийского письма следовало считать пройденным этапом. В 1857 г. упомянутые переводы были опубликованы в печати под названием «Надпись царя Ассирии Тиглатпаласара, переведенная Роулинсоном, Тальботом, Хинксом и Оппертом». Из содержания древнейшей «Бехистунской надписи» следовало, что в 539-521 гг. до н. э. в Персии царствовал Камбис. В его государстве часто вспыхивали волнения и политические восстания покоренных и жестоко эксплуатируемых народов. Да и в самом царском доме частенько разгорались споры и велась борьба между династиями - все это серьезно ослабляло власть монарха и закончилось тем, что брата царя, Бардию, приговорили к смерти. В разных частях страны появились самозванцы, претендующие на трон. Самым грозным из них был маг, т. е. жрец религии зороастризма, Гаумата. Выдавая себя за Бардию, который якобы убежал из темницы прежде,чем его казнили, он собрал огромную армию сторонников.

Однако царь неожиданно умер в 521 г. до н. э., не оставив непосредственного престолонаследника. Правом династического преемника пользовался один из князей боковой линии Ахеменидов - Гистасп, уже известный нам по надписи в Персеполе. Это был человек беспомощный и трусливый, который перед лицом волнений в стране предпочел отречься от трона в пользу своего сына Дария.

Дарий I оказался энергичным правителем и отважным воином, поэтому в короткое время расправился по очереди со всеми мятежниками. Он пожелал на вечные времена сохранить память о своих триумфах, чтобы потомки не забыли, что он, Дарий, царь Персии, восстановил единство государства и является единственным законным наследником Камбиса.

Историю своих деяний он повелел высечь на скале, притом в таком месте, чтобы надпись была хорошо видна, а одновременно, чтобы недоступность места сохранила ее от уничтожения. На отвесной скале, возвышающейся над оживленной дорогой в Вавилон, он решил сделать, казалось бы, невозможную вещь. Невольники, подвешенные на веревках над пропастью, на убийственной жаре и под палящими ветрами пустыни, высекали в суровом камне уже упомянутый карниз, на котором затем укрепили леса. Тяжелые плиты с барельефами они подтягивали наверх и прикрепляли их к стене скалы, при этом не один из них терял равновесие и с криком падал в бездну.

Этому барельефу 2500 лет. На первом плане холодная неподвижная фигура Дария, опершегося на огромный лук. Правая нога его покоится на поверженном Гаумате, который посмел посягнуть на царский скипетр. За царем стоят двое его приближенных с колчанами и копьями. У стоп царя со связанными ногами и с веревками на шеях - девять униженных мятежников, «девять царей лжи», как о том гласит надпись. По бокам и ниже этой группы видны 14 столбцов клинописного текста, прославляющего на трех языках триумфы великого Дария.

Текст этот гласит;

«Когда я в Вавилоне был, эти страны от меня отошли: Персия, Сузиана, Мидия, Ассирия, Египет, Парфия, Маргиана, Саттагидия, Скифия. И вот что свершил я по милости Ахурамазды. В год, когда я начал царствование мое, девятнадцать битв провел я. Провел я их по воле Ахурамазды и девять царей в неволю захватил. Был среди них один, что Гаумата звался. Лгал он. Ибо так говорил: я - Бардия, сын Кира. Бунт поднял он в Персии. Был также другой: Нидинту звался, а был он вавилонянином. Лгал он. Ибо так говорил: я - Навуходоносор, сын Набонида. Это он бунт в Вавилоне поднял».

Помещая надписи на Бехистунской скале, Дарий был убежден в немеркнущем историческом значении своих военных подвигов. Для нас, однако, его победы представляют гораздо меньший интерес, чем распоряжение царя сделать надпись на трех языках. Трехъязычность текста стала той волшебной палочкой, которая настежь отворила нам ворота в древнейшие цивилизации Шумера, Вавилонии и Ассирии, расширяя наши знания истории человечества вглубь на несколько тысяч лет.


В стране тысячи и одной ночи

О Месопотамии, или Двуречье, лежащем между Евфратом и Тигром, до самого конца XVIII в. было мало что известно. Туманные сведения о бурном и богатом прошлом этой страны черпали из Библии да из малочисленных и к тому же противоречивых описаний древних путешественников. Здесь, в Ниневии и в Вавилонии, господствовали, как утверждает Ветхий завет, жестокие цари-воины, которых Иегова покарал своим гневом за идолопоклонство. Но многие европейцы уже в то время считали Библию сборником легенд, а рассказы о многолюдных городах и могущественных царях Ассирии и Вавилонии - по меньшей мере большим преувеличением. представления об этих неизвестных цивилизациях исчерпывались сведениями о существовании Вавилонской башни и Висячих садов Семирамиды.

Сегодня на месте бывшей Ассирии и Вавилонии лежит Ирак со столицей Багдадом. Страна эта граничит на севере с Турцией, на западе - с Сирией и Трансиорданией, на юге - с Саудовской Аравией, а на востоке - с Ираном, который тогда назывался Персией. Наиболее достоверные исторические данные о бывшей Месопотамии относятся лишь к I в. н. э. Известно, что, несмотря на непрерывные войны, бесчисленные вторжения завоевателей и смены правителей, Месопотамия продолжала оставаться многолюдной и богатой страной, где процветали торговля и ремесла, искусство и архитектура.

До той поры, пока оросительные каналы на этой территории содержались в хорошем состоянии, ни одна война и ни одно вторжение завоевателей не смогли уничтожить плодородной земли. Разумная система каналов, распределяющая воды Тигра и Евфрата по широким просторам, являлась главным и единственным источником благосостояния Месопотамии. Люди не помнили, кто соорудил так умно и заботливо эти каналы. Никто даже не догадывался, что строители их жили за несколько тысячелетий до нашей эры в библейских городах Уре, Вавилоне и Ниневии. В Месопотамии сменялись правители, народы, культуры. После шумеров, аккадцев, ассирийцев и халдеев пришли сюда персы, потом - греки, а сельское население продолжало жить своей собственной жизнью, улучшая каналы и собирая урожаи. Жестоко эксплуатируемые бесправные люди, которых насильно гнали в войска и в копи, создавали богатство страны. Это они трудились, как каторжники, воздвигая многочисленные богатые города, храмы и дворцы, благодаря им расцветали архитектура и искусство, литература и наука, роскошью окружали себя цари, аристократы и сатрапы.

В средневековье Месопотамия пережила период нового подъема. Одновременно с захватом страны магометанами сюда из Дамаска был перенесен главный центр ислама. Халифы сделали своей столицей Багдад, пышность, совершенство архитектуры и сказочное очарование которого стали легендарными.

Позднее страну захватили турки под предводительством сельджуков. Они создали Великую багдадскую империю, но внешне мало что изменилось в этом краю. Сеть каналов и речных шлюзов сохранилась в целости, несмотря на бурные, трагические события, и земля продолжала давать богатые урожаи. И только целый ряд грабительских нашествий монголов во главе с Хулагу и Тамерланом превратили страну в пепелище. Была разрушена система каналов, и земля, лишенная живительной влаги, перестала родить, высохла и потрескалась под палящими лучами солнца и, наконец, превратилась в море сыпкой, летучей пыли… Цветущий край стал пустыней с загадочными курганами; по безбрежным степям бродили кочевые племена.

С тех пор на многие века люди забыли о существовании древней Месопотамии. Однако время от времени сюда прибывали путешественники из Европы. Именно они рассказывали о таинственных холмах, возвышающихся среди безмолвной равнины. Вокруг курганов гуляли черные бури, заметая их подножия желтым сыпучим песком. Бедуины, пасущие своих верблюдов, не имели ни малейшего понятия о том, что представляют собой эти странные холмы. Правда, кое-где на пригорках в беспорядке валялись куски кирпичей, черенки посуды и фрагменты базальтовых рельефов, но нигде не было видно остатков крупных строений, которые указывали бы на богатое прошлое страны. Не возвышались здесь, как в Египте, колонны, обелиски, сфинксы, пирамиды и каменные гробницы царей или, как в Греции и в Италии - руины храмов, статуи богов, арены и амфитеатры. История Месопотамии лежала под толстым покрывалом пустыни.

Первым в Европе описал путешествие в Месопотамию датчанин Карстен Нибур. По поручению датского короля Фредерика V Нибур организовал научную экспедицию на Ближний Восток. Однако закончилась она трагически. Не прошло и года, как все участники путешествия погибли от истощения и инфекционных заболеваний. В живых остался только Нибур, он один провел всю работу, которая возлагалась на целую экспедицию. Его книга «Путешествие по Аравии и соседним странам» (т. 1, 2, 1774 - 1778 гг.), представляющая собой добросовестное описание края, людей и найденных следов древних цивилизаций, долгое время являлась единственным источником знаний о Ближнем Востоке. Наполеон во время экспедиции в Египет постоянно имел ее при себе.

Нибур одним из первых пытался расшифровать клинообразное письмо. Но результаты его исследований в условиях тогдашнего состояния науки были заранее обречены на неудачу. Датчанин не сумел прочесть ни одного знака. Однако он установил - и это делает ему немалую честь, - что в клинописи следует различать три системы письма: пиктографическое, слоговое письмо, а также алфавитное, содержащее 24 буквы.

В начале XIX в. Двуречье стало широко известным в Европе благодаря арабским сказкам «Тысяча и одна ночь». В то время это была одна из популярнейших книг. Зачитывался ею и молодой английский адвокат Остен Генри Лэйярд. Чарующий мир, описанный Шехерезадой, настолько захватил его воображение, что Лэйярд решил совершить путешествие в Багдад, Дамаск и Персию.

Ежедневно, закончив работу в лондонской адвокатской конторе, Лэйярд запирался у себя в комнате и, обложившись стопками книг, усердно готовился к будущему путешествию. Он учился пользоваться секстантом[2] и компасом, составлять географические карты, оказывать первую помощь в случае несчастья, а также знакомился со способами борьбы с тропическими болезнями. Он не разлучался со словарями, стараясь познать тайны языков Ирака и Ирана.

В 1839 г. 22-летний Лэйярд бросает работу в адвокатской конторе и вместе со своим товарищем отправляется на Ближний Восток. Он ездит верхом на лошади от деревни к деревне, ночует в хижинах гостеприимных туркменов или в шатрах арабских пастухов. Своей простотой, неприхотливостью и общительностью англичанин быстро завоевывает расположение местных жителей, нравы и обычаи которых он с большим интересом наблюдает.

Свои приключения Лэйярд описывает изо дня в день с исключительным талантом. Эти записки превратились позднее в двухтомный труд под названием «Ниневия и ее остатки». Это сочинение стало необыкновенно популярным.

«Я с восторгом и благодарностью вспоминаю те блаженные дни - пишет Лэйярд, - когда мы, вольные и беззаботные, покидали на рассвете убогую хижину или шатер и отправлялись, куда глаза глядят, не заботясь о времени и расстояниях, ехали, чтобы к заходу солнца остановиться на ночлег у подножья каких-то руин, там, где раскинули свои шатры кочевники-арабы…»

В апреле 1839 г. Лэйярд добрался до Мосула, местности, расположенной в верховьях Тигра. Отсюда молодой путешественник совершил несколько поездок в глубь пустыни, раскинувшейся во все стороны, где и увидел впервые легендарные холмы, скрывавшие от людских глаз руины древнейших поселений. С той поры Лэйярд стал их страстным исследователем. Его интерес вызвала прежде всего возвышенность, где, согласно местным преданиям, должны были находиться развалины города, основанного библейским Нимродом, потомком Ноя. Арабы представляли его себе могучим великаном и свято верили, что кости Нимрода покоятся именно там.

Лэйярд пришел к выводу, что арабские легенды имеют какие-то реальные основания. Он рассуждал, что даже в том случае, если предания, связанные с именем Нимрода, являются плодом религиозной фантазии, то все равно не следует исключать возможности, что холм таит в себе остатки одного из древнейших поселений в истории человечества.

«По расположению холма, - пишет Лэйярд в своих дневниках, - нетрудно было понять, что это и есть то самое возвышение, которое описывал Ксенофонт, и у подножья которого стояли лагерем «Войска Десяти Тысяч». А руины - те самые, что видел воочию греческий полководец двадцать два века тому назад. Уже тогда это были развалины какого-то древнего города.»

Бродя по холму, Лэйярд то и дело натыкался на глиняные черепки, обломки кирпичей и обветшалые куски базальтовых рельефов. Среди арабов ходили легенды, что под землей кроются какие-то чудовища, высеченные из черного камня. Постепенно в молодом исследователе крепла уверенность, что холмы действительно скрывают от людских глаз несметные археологические сокровища. «Распаленный любопытством, - пишет он в записках, - я решил при первой же возможности детально исследовать эти единственные в своем роде памятники древности».

Но кошелек с деньгами, захваченными из Лондона, сильно похудел, и Лэйярд вынужден был прервать свое путешествие. Он отправился в Константинополь, где надеялся встретить поддержку со стороны британского посла сэра Стратфорда Каннинга.

И хотя сэра Каннинга археология совершенно не интересовала, он весьма благосклонно отнесся к просьбе Лэйярда. Эта благосклонность объяснялась тем, что на территории Ближнего Востока происходили в то время серьезные политические столкновения, а Великобритания, как обычно в таких случаях, с помощью агентов разведки стремилась плести интриги и сеять вражду среди угнетаемых народов, чтобы легче было добиваться своих захватнических целей. Ирак с его нефтью и другими природными богатствами, лежащий к тому же на пути в Индию, представлял собой лакомый кусок для британских капиталистов.

Европейские державы неоднократно использовали научные экспедиции для осуществления своих политических и шпионских замыслов. Каннинг быстро сообразил, что намерениям Лэйярда также можно отлично найти соответствующее применение. Под предлогом раскопок на холмах Месопотамии англичанин будет иметь возможность изучить страну, собрать сведения о ее минеральных богатствах и завязать непосредственные контакты с мятежными шейхами арабских племен. Лэйярд по своей натуре был типичным авантюристом и искателем приключений, поэтому без малейших колебаний согласился перейти на службу в «Интеллидженс сервис» и таким путем получил средства для проведения предполагаемых раскопок.

Как Каннинг, так и Лэйярд, заключая соглашение, руководствовались также и другими соображениями. Оба они, хотя и по разным причинам, были серьезно обеспокоены тем, что француз Поль Эмиль Ботта сделал в Месопотамии ряд археологических открытий и прославился на весь мир. Лэйярд просто-напросто завидовал его славе и жаждал вырвать у него пальму первенства в области археологии. Каннинг, со своей стороны, не без основания предполагал, что Ботта является агентом французской разведки и под видом раскопок ведет интенсивную деятельность, стараясь присоединить эти территории к Франции.

В 1842 г. Ботта начал археологические изыскания на холме Куюнджик. Он нанял рабочих и копал целый год почти безрезультатно. На том же самом месте Лэйярд позднее открыл руины Ниневии, столицы Ассирии. Разочарованный неудачей, Ботта перенес раскопки на холм в Хорсабаде, и уже через неделю ему улыбнулось счастье. Рабочие откопали какие-то стены с украшениями, множество барельефов, но прежде всего - огромные каменные изваяния чудовищ с человеческими головами и туловищами крылатых быков.

Известие о новом открытии вызвало в Париже настоящую сенсацию. Охваченная энтузиазмом Франция организовала сбор средств для того, чтобы Ботта мог продолжить изыскания. В 1843 - 1846 гг. был раскопан грандиозный комплекс дворцовых зданий, дворов, порталов, церемониальных залов, коридоров, комнат, где когда-то располагался гарем, и остатки величественной пирамиды. Археологи позднее установили, что здесь находился город, построенный ассирийским царем Саргоном II (722-705 гг. до н. э.) - Дур-Шаррукин.

Ботта не был археологом по образованию и совершенно не знал методов консервации памятников древности. Археологические раскопки он вел неслыханно примитивным способом. В поисках грандиозных изваяний, которые могли бы произвести впечатление на европейцев, Ботта не обращал внимания на то, что заступы рабочих навсегда уничтожали мелкие предметы, нередко представляющие собой значительно большую ценность для науки. Алебастровые скульптуры, добытые из земли, рассыпались в прах под палящими лучами солнца. К счастью, на помощь Ботта прибыл известный французский художник Эжен Наполеон Фланден, который на картоне стал делать зарисовки гибнущих археологических находок. В результате их совместной работы появился блестящий труд «Монументы Ниневии, открытые и описанные Ботта, измеренные и срисованные Фланденом»[3].

Ботта сделал попытку отослать несколько изваяний в Париж. Он погрузил их на плот, намереваясь отбуксировать его в верховья Тигра, нов этом месте река представляет собой бурный и глубокий горный поток с большим количеством водоворотов и порогов. Плот перевернулся, и весь бесценный груз утонул. Второй транспорт, отправленный в низовья Тигра к Персидскому заливу, был погружен на океанский пароход и счастливо прибыл во Францию. Статуи мужчин с длинными кудрявыми бородами и крылатые быки с человеческими головами заняли почетное место в залах Лувра. Восхищенные древним искусством, здесь побывали бесчисленные толпы парижан.

Благодаря Ботта Европа впервые собственными глазами увидела замечательные шедевры Ассирии.


Каприз деспота, революция и археологтческие находки

В ноябре 1845 г. Лэйярд, стремясь добратья до Мосула, отправился на маленькой лодке вниз по Тигру. Совершенно неожиданно он встретился с серьезными трудностями. Дело в том, что в это время Двуречье захлестнула волна революции. Равнины охватил рыжий огонь пылающих деревень, а все дороги контролировали вооруженные до зубов повстанцы.

Месопотамия в тот период находилась под турецким владычеством. Незадолго до приезда Лэйярда султан назначил нового пату, или губернатора, по имени Керити-Оглу, типичного восточного деспота, можно сказать, живьем выхваченного из арабской сказки. Выглядел он так, что мог бы присниться детям, напуганным страшными рассказами: маленький, необычайно толстый и злой, он был одноух и одноглаз, с безобразными следами черной оспы на темном лице.

Методы правления Керити-Оглу были дикие. Сделавшись губернатором, кроме множества других податей, он ввел налог на зубы, причем с явной издевкой объявил, что деньги, полученные таким путем, пойдут на покупку новой челюсти, которую он сломал, питаясь «подлой пищей этой страны».

Однако этот налог явился лишь невинной прелюдией к тому, что наступило позднее. Паша начал безжалостно грабить охваченных ужасов арабов и туркмен. Во главе шайки головорезов он врывался в деревни, уничтожал все, что попадалось под руку, а дома приказывал для потехи жечь.

Однажды селения облетела радостная весть, что аллах покарал смертью жестокого тирана. Паша воспользовался случаем, чтобы затеять интригу в стиле буффонады, садизм которой в высшей степени отвечал его извращенному чувству юмора. В своем дворце Керити-Оглу инсценировал глубокий траур. На крыше развевались приспущенные флаги, из-за наглухо запертых ворот доносились завывания плакальщиц и евнухов. Несчастное население воспрянуло духом. В радостном возбуждении толпы людей собрались перед дворцом, чтобы лично убедиться в смерти губернатора. Улицы были запружены народом, жители Мосула выкрикивали с ликованием: «Слава аллаху, паша мертв!» Неожиданно ворота дворца распахнулись настежь и на площадь, размахивая саблями, вырвалась свора телохранителей паши. Раздавались стоны и вопли, падали срубленные людские головы, и кровь лилась ручьями по улицам города. После страшной резни Керити-Оглу конфисковал имущество и правых, и виновных под предлогом того, что жители Мосула нанесли тяжкое оскорбление его сану, распуская сплетни о смерти своего властелина. Преследования в конце концов переполнили чашу народного терпения. Арабские и туркменские племена взялись за оружие и начали отчаянную борьбу против деспота.

Но темное население было неспособно к организованному сопротивлению. Гнев и отчаяние выливались стихийно: повстанцы поджигали дома и целые деревушки, убивая не только солдат губернатора, но даже своих соплеменников, а порой совершая и грабительские нападения.

Сориентировавшись в обстановке, Лэйярд предпочел не раскрывать своих археологических планов. Для отвода глаз он купил крупнокалиберное ружье и всем говорил, что собирается поохотиться на диких кабанов. Затем он нанял верховую лошадь и двинулся в путь, направляясь к холму Нимруд. К концу дня Лэйярд оказался в небольшой арабской деревеньке, которая имела поистине плачевный вид. От строений остались лишь пепелища, а в воздухе пахло гарью.

Сквозь пролом в полуразрушенной стене он заметил слабый огонь гаснущего костра. Вокруг едва тлевших головешек сидела семья, погруженная в печальное молчание. Она состояла из араба в белой чалме и в длинном бурнусе, накинутом на плечи, трех изможденных женщин - их лица были скрыты чадрами - и целой кучи почти нагих детишек, жмущихся к линялым овчаркам.

Авад Абдаллах - так звали араба - был шейхом племени Эгеш. Деревню их недавно сожгли головорезы Керити-Оглу, а жители спрятались неподалеку в горах. Сидя у костра, Лэйярд по секрету сообщил Аваду о своих планах и попросил его о помощи. Получив щедрые подарки, араб той же ночью отправился в соседнюю деревню, чтобы завербовать рабочих для археологических раскопок на холме Нимруд.

Ожидая его возвращения, возбужденный Лэйярд почти всю ночь не сомкнул глаз. «Давно лелеемые надежды, - пишет он в дневнике,-теперь либо сбудутся, либо окажутся тщетными. Глазам моим представлялись волшебные видения подземных дворцов, гигантских фантастических животных, человеческих изваяний и бесчисленных надписей. Я уже планировал, как добыть из-под земли эти сокровища. Мне грезилось, что я плутаю в лабиринте залов, из которого не могу найти выхода».

На рассвете вернулся Авад, приведя с собой шестерых арабов, которые согласились за малую плату приступить к работе. Все немедленно отправились на холм и начали копать. Лэйярд дрожал от нетерпения и беспокойства. Но уже через несколько часов рабочие наткнулись на остатки могучих стен. Богатые алебастровые фризы и достойные восхищения барельефы не оставляли никакого сомнения в том, что на этом месте когда-то располагалась резиденция царя. Все здесь поражало не только своеобразием стиля, но и реалистической манерой передачи деталей и производило настолько сильное впечатление, что дела людей головокружительно отдаленных времен вдруг предстали перед Лэйярдом, словно отраженные в полированной зеркальной глади. На алебастровых плитах виднелись выпуклые изображения различных сцен: охоты и военных походов, придворной жизни и религиозных обрядов. Вот на колесницах, запряженных резвыми скакунами, что летят, словно крылатые демоны, стоят бородатые воины. Они натягивают большие луки и разят стрелами в панике бегущих солдат противника, колесницами и копытами боевых коней давят, топчут раненых и убитых врагов. В другом месте изображен штурм крепости, построенной на вершине отвесной скалы. Воины взбираются на скалу, а защитники крепости сбрасывают на них валуны, осыпают дождем стрел. Тут и там раненые солдаты срываются в пропасть. На следующем барельефе резец древнего скульптора запечатлел сцену охоты. Царь, летящий на колеснице, настиг могучего льва. Раненый зверь бешено ревет, катаясь в луже крови.

Каждая деталь этих барельефов выполнена с удивительной пластичностью и исключительно точно. Здесь легко можно разглядеть одежды, кольчуги, остроконечные шлемы, колесницы и упряжь, щедро украшенную богатым орнаментом. Скульптор вдохнул в эти камни жизнь, бурную, неудержимую. В ожесточенных сражениях, в отчаянных погонях, в яростном хаосе схваток и в охотничьем азарте проявились хищные, необузданные, горячие натуры царей, воинов и охотников.

Лэйярд смотрел и не верил своим глазам. Ошеломленный открытием, он нетерпеливо подгонял рабочих. Ему хотелось возможно скорее откопать стены дворца, чтобы добраться до всех тайн этой замечательной сокровищницы прошлого.

В самый разгар лихорадочных поисков неожиданно явился турецкий офицер во главе небольшого отряда солдат. Он вежливо поздоровался с Лэйярдом, осмотрелся вокруг, сделал какие-то замечания относительно поисков золота и, наконец, вручил приказ паши, запрещающий дальнейшие раскопки.

Для Лэйярда это было страшным ударом. Не теряя ни минуты, он оседлал коня и поскакал в Мосул, чтобы лично переговорить с пашой. Турецкий губернатор принял его до приторности вежливо и притворно сожалел, что отменить приказа не сможет:

- Неужели вы не знаете, что магометанское население возмущено осквернением могил правоверных, находящихся па холме?

Лэйярд был огорошен. Он не видел там ни одной могилы. Ничего не добившись, англичанин отправился назад и - о диво! - на холме тут и там белели надгробные камни, которых до того не было и в помине. Они появились здесь словно по волшебству. Три дня Лэйярд бродил по холму, угнетенный, казалось бы, безнадежной ситуацией. Мечты его рушились, как карточный домик.

На третий день вынужденного безделья он разговорился с офицером, который привез ему запрещение паши.

- Клянусь вам, что еще совсем недавно я не видел здесь никаких могил… ума не приложу, откуда они взялись.

- Ох, эти могилы… и намучились же мы с ними…

- Намучились? Как это понять?

Офицер усмехнулся и прикусил губу. Затем, оглянувшись, пробормотал:

- Целых две ночи мы перевозили могильные плиты с кладбищ соседних деревень и устанавливали их на этом холме. Вас обвиняют в осквернении исламских могил, но если бы вы только знали, сколько могил правоверных разрушили мы, перетаскивая эти камни!

- Но зачем нужна была эта комедия?

- В Мосуле о том только и говорят, что вы знаете о каких-то сокровищах, поэтому здесь копаете. Пронюхав об этом, паша решил вас выжить отсюда… и хочет сам начать поиски золота…

Прежде чем Лэйярд успел предпринять какие-либо шаги, вопрос неожиданно разрешился сам собой. Турецкое правительство дозналось о темных делах провинциального деспота и заключило его в тюрьму.

Лэйярд мог возобновить изыскания.

Однажды утром, выйдя из палатки и направляясь к месту раскопок, он издали увидел, что рабочие машут ему лопатами и что-то орут во все горло. Двое арабов подскакали к Лэйярду и, осадив взмыленных лошадей, закричали в страшном волнении:

- Поспеши, о бей, поспеши! Землекопы нашли Нимрода!

О аллах! Это чудо, но сущая правда! Мы видели его собственными глазами. Нет бога, кроме аллаха!

Выпалив все это, они во весь опор помчались в сторону Мосула. Лэйярд быстро побежал к выкопанной яме. Из земли торчала огромная человеческая голова из алебастра. Она была выше среднего роста человека и покоилась, как оказалось позднее, на туловище крылатого льва. Величественное изваяние поразительно хорошо сохранилось. На мудром бородатом лице застыло выражение величавого и холодного покоя, в упор смотрели немигающие выразительные глаза. Здесь все, даже исполнение второстепенных деталей, свидетельствовало о тонком художественном чутье древнего мастера, которое редко можно встретить в скульптурах такого типа.

Известие о том, что найден Нимрод, «могущественный божий охотник» и основатель Ниневии, быстро облетело суеверных арабов. Вскоре холм стал напоминать потревоженный муравейник - так много пришло сюда жителей из окрестных деревень. Они толпились у края ямы и боязливо рассматривали гигантскую голову из белого алебастра. Лэйярд насилу уговорил одного из шейхов спуститься в ров и убедиться, что это всего лишь каменное изваяние.

- Нет, это не дело рук человека,- воскликнул шейх, - а тех неверных великанов, о которых пророк - да будет с ним мир! - сказал, что они были выше самой высокой финиковой пальмы. Вот один из этих идолов, которых Ной - да будет с ним мир! - проклял еще до наступления великого потопа.

По совету Авада Лэйярд отметил замечательное открытие большим праздником. Он велел забить быка и нанял бродячих музыкантов. Веселье продолжалось целую ночь. Над полыхающими кострами в жаровнях варилось и жарилось мясо. Разноголосо пищали дудки, мерно били бубны, и в этом хаосе звуков осчастливленные дети пустыни пели и танцевали до восхода солнца.

Весть о статуе молнией долетела до Мосула. В городе накалились страсти, рыночную площадь заполнила возбужденная толпа, мусульманское духовенство - местные кади и муфтии - поспешило к турецкому паше, чтобы заявить торжественный протест против дерзкого нарушения покоя Нимрода, что, по их мнению, противоречило законам Корана. Новый губернатор Исмаил-паша пригласил к себе Лэйярда и посоветовал ему на какое-то время приостановить раскопки, чтобы народ успокоился. Англичанин, послушавшись его, оставил только двух рабочих и вел изыскания украдкой, поэтому дело двигалось значительно медленнее.

Со временем, когда первое волнение улеглось, Лэйярд нанял больше рабочих и начал раскапывать холм в разных местах. Результаты не заставили себя долго ждать. Вскоре на поверхность были извлечены шестьдесят крылатых быков и львов с человеческими головами. Некоторые из этих фантастических существ имели по пять ног - с такой особенностью Лэйярд столкнулся впервые и поначалу не мог себе объяснить назначения пятой ноги. Но однажды, проходя мимо крылатого быка, он в изумлении остановился как вкопанный: бык заметно вздрогнул, сделав шаг вперед. Это был, безусловно, оптический обман, вызванный не чем иным, как пятой ногой. Быки, по всей вероятности, стерегли входы во дворец и таким хитроумным способом должны были вызывать суеверный страх среди населения.

Лэйярд так пишет в своих дневниках об этих изваяниях:

«Двадцать пять веков они были скрыты от глаз человека, и вот теперь снова стоят перед нами во всем блеске своего античного величия. Но зато как сильно изменилось все вокруг! Там, где некогда цвела, утопая в роскоши, цивилизация могущественного народа, мы видим ныне нужду и темноту полудиких племен. Где раньше возводились великолепные храмы и кипела жизнь богатых и многолюдных городов - теперь стоят руины и бесформенные курганы. Над просторными залами дворцов, покой которых охраняли гигантские изваяния, ходят сейчас волы, запряженные в плуги, и шумят посевы. Египет также может гордиться древнейшими и не менее прекрасными монументами, но египетские памятники всегда были открыты взорам людей, воспевая могущество и славу своей отчизны, тогда как статуи, стоящие перед нами, только теперь появились из мрака забвения…»

За два года Лэйярд откопал пять дворцов, построенных ассирийскими царями в IX-VII вв. до н. э. Позднее было установлено, что первое из раскопанных зданий являлось дворцом ассирийского царя Ашшурнасирпала II, который правил с 885 по 859 г. до н. э. В одном только Лэйярда постигло разочарование: холм Нимруд скрывал не руины Ниневии, как он предполагал, а развалины города Калаха.

В середине XIX в. археология не была еще наукой в полном смысле этого слова, так как тогда не знали современных, строго научных методов ведения полевых раскопок. Современные археологи обмеривают и фотографируют найденные предметы на том месте, где они были обнаружены, так как из их положения и окружения нередко можно извлечь гораздо более ценные исторические сведения, чем из самих памятников древности. Маленький обломок или печать порой дают ученым больше информации, чем художественно выполненная скульптура, потому-то археологи и просеивают с такой кропотливой старательностью песок, собирая буквально микроскопические остатки. Благодаря искусной реставрации, из обломков снова возникают прекрасные вазы и статуэтки, а предметы, которым угрожает опасность полного уничтожения, консервируются с помощью химической обработки.

Методы Лэйярда, даже если сделать скидку на тогдашнее состояние науки, были необычайно разрушительными и грубыми. В погоне за сенсационными находками, которые принесли бы ему славу, англичанин срывал со стен дворцов алебастровые плиты, закапывал не исследованные надлежащим образом части руин, сваливая в одну кучу черепки и обломки кирпича, а на таблички с клинописью и вовсе почти не обращая внимания. Не удивительно, что многие ценные образцы ассирийской материальной культуры, как, например, оружие и доспехи, бронзовая и стеклянная посуда, вазы и другие произведения искусства, были навсегда уничтожены под ударами кирки и лопаты.

Изыскания на холме Нимруд продолжались два года. В течение этого времени Лэйярд то и дело посылал в Лондон мелкие находки, но в конце концов принял смелое решение переправить на родину двух крылатых чудовищ с человеческими головами, из тех, что поменьше. С этой целью он велел построить в Мосуле огромную платформу с крепкими колесами. В нее запрягли волов и с трудом доставили к холму. С помощью канатов и ливеров, подведенных под колоссы, изваяния установили на платформе. Тем временем опустилась ночь, и на горизонте появилась полная луна. Крылатые чудовища, огромные и белые в таинственном свете луны, смотрели на невиданный ими мир, словно пробужденные ото сна. Назавтра с рассветом началась транспортировка их к реке, к плотам, поддерживаемым на воде с помощью шестисот кожаных мешков, наполненных воздухом. Среди криков арабов и скрипа колес неповоротливая повозка вздрогнула и медленно покатилась к реке.

Шествие открывал сам Лэйярд. За ним танцевальным шагом двигались музыканты, создавая дьявольский шум своей игрой на флейтах и бубнах. Платформу тащили 300 арабов, подгоняемых стражниками. Сзади толпились галдящие во все горло женщины и дети. Среди этого гама арабские всадники носились в самом центре человеческого муравейника и, размахивая копьями, принуждали рабочих к последнему усилию. Гигантские статуи, погруженные на плоты, счастливо прибыли в Лондон.


Лэйярд открывает погибшую Ниневею

Отправив нимрудские находки в Лондон, Лэйярд вернулся в Константинополь, где его ожидали новые задания, связанные с разведывательной деятельностью, и только после двухлетнего перерыва, т. е. в 1849 г., он снова появился в Мосуле. На этот раз он начал археологические раскопки на холме Куюнджик, не обескураженный тем, что Ботта в свое время вел там безрезультатные поиски.

И снова ему повезло совершенно фантастически. Уже в первые дни раскопок он наткнулся на мощные стены какого-то сооружения. Из-под громадного слоя песка и щебня появились на свет массивные порталы и охраняющие их крылатые чудовища с человеческими головами, залы, комнаты, коридоры и внутренние дворы. Алебастровые плиты с барельефами, фризы, но прежде всего стены, облицованные кафелем с черной, желтой и голубой глазурью, - все это свидетельствовало о былой роскоши здания; не оставалось сомнения, что было оно дворцом ассирийских царей.

Руины носили явные следы пожара и варварского уничтожения. Алебастровые плиты в беспорядке валялись на земле, обожженные огнем и разбитые на мелкие части; тут и там виднелись остатки обуглившегося дерева. Даже толстые стены не сумели устоять перед неистовой ненавистью неизвестных разрушителей. Чрезвычайно красноречивыми и выразительными показались ему руины: дворец вместе с городом, лежащим рядом, наверное, захватили после яростной схватки войска неприятеля; всех жителей поголовно вырезали, а ограбленные дома и дворец предали огню.


                      Раненная львица. Рельеф из дворца Ашшурбанипала в Ниневии. Алебастр, Середина VII в. до н. э.

Огонь, однако, уничтожил не все, и Лэйярд нашел r руинах большое количество образцов древнего искусства: барельефы, статуэтки, скульптуры, печати и клинописные таблички. Среди этих многочисленных предметов особого внимания заслуживает один из замечательнейших шедевров античной скульптуры: барельеф, являющийся фрагментом огромного фриза, на котором изображена раненая львица. Пронзенная тремя стрелами, она ревет от отчаяния и бессильной ярости, волоча по земле парализованные конечности. Талантливое произведение не только свидетельствует о знании анатомии, но и привлекает исключительным реализмом и силой воздействия, на которые способен лишь вдохновенный художник. Хотя величественную голову зверя обволакивают уже первые тени предсмертной усталости, в напряженных мускулах еще пульсирует горячая, дикая, вызывающая ужас жажда жизни. Воспроизводя на плите этот драматический эпизод из охотничьей жизни, древний мастер создал экономный, почти стилизованный рисунок львицы, и, благодаря этому, композиция вызывает глубочайшее восхищение своей несравненной гармонией и красотой. Продвигаясь в глубь холма Куюнджик, Лэйярд открыл две отдельные комнаты. На их полах лежал полуметровый слой глиняных обломков различной формы и цвета. При ближайшем исследовании оказалось, что под толстым слоем песка и грязи находятся раздробленные таблички с клинообразными письменами. Лэйярд тотчас же понял, что совершил чрезвычайно важное открытие. В этих комнатах, несомненно, размещалась библиотека ассирийских царей, древнейшая библиотека в истории человечества. Тысячи глиняных табличек, которые некогда заполняли полки, а теперь валялись на земле, были сокровищем, не имевшим цены и заключавшим в себе, быть может, всю историю Месопотамии. Лэйярд сгреб лопатой глиняные обломки в ящики и отослал их в Лондон, где в подземельях Британского музея они ждали ученого, который бы их расшифровал.

Находки окончательно подтвердили первоначальное предположение Лэйярда, что он открыл погибшую и давно разыскиваемую столицу Ассирии - Ниневию. Раскопанный дворец выстроил, как это показали позднейшие исследования, царь Сина-хериб, который правил с 704 по 681 г. до н. э. Самой важной находкой, однако, была именно библиотека, содержащая 30 тыс. клинописных табличек. Основал ее могущественнейший царь Ассирии и один из наиболее образованных людей своего времени Ашшурбанипал (668 - 626 гг. до н. э.), любитель и коллекционер литературных памятников Шумера, Вавилонии и Ассирии. Чтобы собрать в своем дверце все доступные документы Месопотамии, он использовал целую армию писцов-копиистов, рассылал их по стране и, переписываясь с ними, руководил поисками. Таким образом он создал библиотеку, которая сохранилась до наших дней и дала нам в руки ключ к ассиро-вавилонской истории.

Клинописные таблички представляли собой несметные сокровища знаний о древних народах: династические своды и хроники, политические трактаты и дипломатическая корреспонденция, хозяйственные счета и астрономические исследования, предания, мифы, религиозные гимны и стихи, среди которых находилась древнейшая в истории человечества эпическая поэма.

Ассирийское государство, столицей которого был сначала Ашшур, а затем Ниневия, возникло на развалинах Вавилонии в 1250 г. до н. э. В годы правления Тиглатпаласара (745-727 гг. до н. э.) Ассирия сделалась военной державой, достигшей вершины своего могущества ко времени правления Ашшурбанипала. После смерти этого властелина государство, основанное на военной деспотии и беспощадной эксплуатации покоренных народов, стало клониться к упадку. Этим воспользовались халдеи. В союзе с иранскими племенами они захватили Вавилон и основали Нововавилонское государство. Ассирийский царь послал против захватчиков армию под командованием Набопаласара. Но Набопаласар, халдей по происхождению, перешел на сторону враги и при поддержке вавилонских жрецов и сановников объявил себя царем.

В союзе с мидянами он одерживал над ассирийцами победу за победой и, наконец, в 612 г. до н. э. взял штурмом и разрушил Ниневию. Ассирийское государство фактически перестало существовать в 605 г. до н. э., после битвы близ города Кархемыш, лежащего над Евфратом. Древняя хроника описывает взятие Ниневии следующим образом:

«Рушительный молот поднимается на тебя, Ниневия! По улицам несутся колесницы, они гремят на площадях. Блеск от них, как от огня, они сверкают, как молнии. Шлюзы отворяются, и дворец превращается в руины… Захватывайте серебро, захватывайте золото, ибо нет предела драгоценностям и множеству всевозможной утвари. Ниневия опустошена, разорена и разграблена. Горе кровавому городу, он весь полон обмана и убийств, в нем не прекращается разбой. Слышится хлопанье бичей, стук вертящихся колес и грохот скачущих колесниц…»

Над пепелищем, закопченным от пожара и залитым кровью растерзанных жителей, нависла смертельная тишина. Песчаные вихри и сорные травы стерли последние видимые следы Ниневии. С тех пор на 25 веков могучая столица Ассирии исчезла под толстым слоем земли, и только в 1849 г. Лэйярд обнаружил ее обветшалые, но все еще прекрасные стены.

В 1854 г. английский археолог устроил в лондонском Хрустальном дворце выставку своих находок. Британцы своими глазами увидели богатства и великолепие библейской Ниневии. С немым восхищением они осматривали реконструированные комнаты, церемониальные залы, статуи и барельефы ассирийских царей, и прежде всего стену из кирпичей, покрытых многоцветной глазурью, чего не знала ни одна другая античная архитектура.


Шумеры снова входят в историю

Историю шумеров мы знаем сегодня довольно хорошо. В Южной Месопотамии археологи откопали города, дворцы и храмы, а клинописные таблички, которые специалисты читают без особых затруднений, рассказывают нам о все новых и новых подробностях их бурной жизни.

Но еще в середине XIX в., когда уже довольно много было известно об ассирийцах и вавилонянах, ученые даже не подозревали, что эти народы далеко опережала более древняя и в равной степени богатая культура шумеров. Первыми сигнализировали о ее существовании в далеком прошлом Месопотамии - и это особенно примечательно - не историки или археологи, а лингвисты. На след неизвестного до той поры народа они напали, изучая некоторые особенности клинообразного письма.

Известно, что открытия, совершенные методом дедукции, т. е. на основе логических умозаключений, не являются чем-то исключительным. Благодаря дедуктивному методу наука неоднократно одерживала замечательные победы, которые становились переломными моментами в ее дальнейшем развитии. Пожалуй, уместно в связи с этим напомнить о наиболее ярких примерах совершенных таким путем открытий.

Сто лет назад астрономы были глубоко убеждены в том, что солнечная система насчитывает семь планет, из которых Уран является наиболее удаленным от Солнца. Вычисляя орбиту, по которой, согласно закону всемирного тяготения, он должен вращаться, ученые не без удивления заметили, что капризная планета не хотела почему-то держаться предписанного ей пути. На первый взгляд казалось, что отклонения в ее движении ставят под сомнение закон всемирного тяготения, принятый астрономией в качестве непререкаемой научной аксиомы. Более правдоподобным представлялось, однако, предположение, что где-то на краю солнечной системы скрывается какая-то еще не открытая планета, которая вызывает отклонения в орбите Урана.

Принимая этот тезис в качестве основной предпосылки, молодые математики француз Леверье и англичанин Адаме, совершенно независимо друг от друга, принялись за необычайно сложные математические расчеты и определили место, где должен находиться таинственный виновник межпланетных отклонений. Работа их увенчалась полнейшим успехом. Астрономы направили телескопы в ту часть неба, которую им указали математики, и нашли новую планету - Нептун.

Но это еще не все. В начале XX в. ученые установили, что, хотя сила притяжения Нептуна и была учтена, расчеты все-таки не совпадали. Американский астроном Персиваль Ловелл пришел к выводу, что виновницей этих отклонений должна быть еще какая-то планета, и нашел ее предполагаемое место в солнечной системе. Проверка новой гипотезы на этот раз оказалась делом непростым, так как речь шла о планете, удаленной от солнца на огромное расстояние. Только в 1930 г. удалось обнаружить ее среди миллионов звезд; новую планету назвали Плутоном.

Пример гениальнейшего открытия, сделанного методом научной дедукции, дает нам также химия. Великий русский ученый Менделеев опубликовал в 1869 г. таблицу, в которой распределил 63 химических элемента в зависимости от их атомного веса и дал им порядковые номера. Гениальность концепции заключалась прежде всего в том, что на основании некоторых открытых законов строения атомов Менделеев предсказал существование еще и других, неизвестных в то время элементов, определив им соответствующие места в таблице. По мере развития химической науки пустые места таблицы, благодаря открытию новых элементов, постепенно заполнялись. В 1950 г. был найден сотый элемент - центур, а позже - еще три. Подобное явление мы наблюдаем также в антропологии. Немецкий естествоиспытатель Геккель, основываясь на предпосылках теории эволюции, выразил предположение, что в природе когда-то должно было существовать промежуточное звено между человекообразной обезьяной и человеком. Это, еще не открытое, существо он назвал питекантропом. И вот в 1892 г. голландский врач Дюбуа находит на Яве остатки скелета не то обезьяны, не то человека. Измерение найденных частей скелета дало в руки ученых неопровержимое доказательство, что питекантроп действительно существовал. По своему развитию он отставал от человека, однако превосходил человекообразную обезьяну. Человеческий разум и в этом случае одержал крупнейшую победу. В свете этих фактов уже не кажется вещью сверхъестественной то, что лингвисты, не имея в руках никакого исторического или арехеологического материала, сумели предсказать существование шумеров.

Каким образом они сделали это открытие? В ассиро-вавилонском письме, как мы уже знаем, некоторые клинообразные знаки имели характер пиктографический, другие - алфавитный, третьи же обозначали целые слоги, одним словом, превратились в фонетические символы. Сосуществование столь разнородных элементов натолкнуло лингвистов на мысль, что эта запутанная система письма явилась результатом длительного и медленного развития. Отдельные элементы, добавляемые поколениями многих эпох, накладывались друг на друга, как слои на стволе дуба.

Клинообразное письмо претерпело три основные фазы своей эволюции. В IV тысячелетии до н. э. пользовались пиктографическим письмом. Основывалось оно на том, что рисовали более или менее реалистически данный предмет. Со временем писцы стали стремиться упростить задачу и сокращали рисунок до нескольких самых необходимых контуров, так что он становился схематичным, трудным для чтения знаком. Это уже были только условные символы, которые, как, например, «птица» - ∫ или «вода» - ≈ мог, прочесть только тот, кто выучил их значение на память.

Мы уже знаем, что в Месопотамии писали палочками на влажных глиняных табличках. Начертать округлые и волнообразные линии - задача нелегкая, поэтому скорость письма в значительной степени тормозилась. Это привело к тому, что некоторое время спустя линии рисунка стали прямыми, а вместо округлостей появились углы. Таким образом, возникло линейно-иероглифическое письмо. Когда, к примеру, древний писец записывал на табличке слово «бык», он использовал символ, состоящий из нескольких черточек.

Наконец, с целью дальнейшего облегчения техники письма, прямые черточки перестали соединять друг с другом и выдавливали их таким образом, что каждый знак складывался из группы отдельных линий. Так как писец, касаясь влажной поверхности глины, вначале погружал палочку глубже, а саму линию вел уже с меньшим усилием, черточки стали приобретать форму клиньев.


                                                                                                           Царь Лагаша Гудеа ( или его сын Ур-Нингирсу ).

                                                                                                                                        Диорит.Около 2200 г. до н.э.

Одновременно с переходом от пиктографического письма к клинописи совершалась гораздо более важная внутренняя эволюция. Символы, с помощью которых первоначально воспроизводили изображения предметов, отрывались от своего содержания и становились исключительно фонетическими знаками, представляющими в одних случаях целые слоги, а в других - отдельные звуки.

Ассирологи, делая первые попытки расшифровать ассиро-вавилонские надписи, столкнулись с загадкой, казавшейся неразрешимой. Совершенно нелогичная путаница картинных, силлабических и алфавитных элементов не только затрудняла их дешифровку, но и вызывала законный вопрос: как вообще могло возникнуть такое письмо. Смешно было бы предполагать, что кто-то сознательно старался осложнить и запутать его чтение. Ответ на этот вопрос оказался простым: отдельные элементы ассиро-вавилонского письма наросли точно так же, как нарастают культурные слои земли со следами деятельности людей разных эпох и цивилизаций. В период, когда это письмо находилось в фазе развития фонетических знаков, древние каллиграфы, то ли из-за своего консерватизма, а может, из каких-то других соображений, сохранили в в нем некоторые, освященные традицией давнишние картинные символы, представляющие собой реликты старины.

В памятниках ассиро-вавилонской письменности не найдено ни одного примера чистого, ничем не нарушенного картинного письма, этой древнейшей формы закрепления мысли. Отсюда со всей очевидностью следовало, что вавилоняне и ассирийцы не могли быть создателями клинописи, но заимствовали ее уже в довольно развитом виде от какого-то другого народа. Искусство письма возникает путем многовекового исторического и культурного развития; отсюда напрашивается вывод, что народ, который создал письменность, а затем исчез без следа, должен был иметь высокую и богатую культуру.

Опираясь на результаты анализа клинописи, лингвисты решили, что такой народ когда-то существовал, хотя их предположение и не подкреплялось в то время ни одной археологической находкой. Более того, лингвисты, совершенно уверенные в правильности предположения, дали этому загадочному народу соответствующее название. Одни окрестили их шумерами, а другие - аккадцами. Оба названия были заимствованы из дешифрованной надписи, в которой семитский царь Саргон величает себя «царем шумеров и аккадцев».

Вопрос о существовании шумеров оставался в сфере научных предположений вплоть до 1877 г., когда французский консульский агент Эрнест де Сарзек нашел в местности Телло у подножия большого кургана статую, выполненную в совершенно неизвестном стиле. Ободренный этим открытием, он принялся за археологические раскопки, хотя никогда раньше археологией не занимался. Постепенно из-под земли он извлек статуи, клинописные таблички, черепки глиняной посуды, украшенной совершенно оригинальным орнаментом. Все находки Сарзек заботливо запаковал в ящики и отослал в парижский Лувр.

Среди многих вновь найденных предметов находилась статуя из зеленого диорита, изображающая царя-жреца города Лагаша. Статуя оказалась более архаичной по стилю, чем все до той поры выкопанное в Месопотамии. Даже самые осторожные ассирологи вынуждены были признать, что эту скульптуру следует отнести к IV или III тысячелетию до н. э., а это значило, что она существовала еще до возникновения ассиро-вавилонской культуры.

Сарзек вел раскопки в 1877-1881 гг. В период с 1888 по 1890 г. американцы Петере, Хайнес и Фишер открыли город Ниппур, столицу религиозного культа шумеров, а в 1922 г. англичанин Вулли сделал ряд сенсационных открытий в древнем Уре, городе библейского Авраама.

В руинах этих городов были обнаружены прекрасные гигантские храмы, вазы, скульптуры, камни с документальными записями о закладке дворцов, клинописные таблички, а также художественные изделия из золота, серебра и драгоценных камней. Найденные при храмах архивы позволили проследить историю шумеров самых отдаленнейших веков. Более того, в Фаре, Уруке, Эль-Обейде и в Уре извлекли из-под земли поселения, относящиеся к эпохе неолита, основанные неизвестными народами, которые населяли южную Месопотамию задолго до появления там шумеров.

Благодаря этим открытиям наши знания значительно расширились. Сегодня мы знаем, что уже за 5 тыс. лет до н. э. племена Месопотамии занимались скотоводством и земледелием и даже строили крупные города, такие, как Ур, Лагаш и Ниппур.


Там, где некогда шумели пальмовые рощи

На полпути между Багдадом и Персидским заливом, километрах в 15 на запад от современного русла Евфрата, возвышается холм с величественными руинами города Ура. Куда ни глянь - всюду желтая безлюдная пустыня или степь со скудной растительностью. Тут и там видны нищенские мазатси иракских феллахов[4], присутствие которых еще более усиливает пронизывающее чувство пустоты. На востоке выделяются темные силуэты финиковых пальм, растянувшихся длинней лентой вдоль берега Евфрата.

Необозримые дали словно погружены в сон. Воздух вибрирует и искрится от убийственного зноя. Время от времени неожиданно поднимается пыльная метель, проникая в рот, нос, уши одинокого путешественника. Нередко возникают миражи, и тогда кажется, что повсюду струятся холодные потоки воды. Но человек бывалый не позволит обмануть себя шаловливой природе, ведь он хорошо знает, что с незапамятных времен земля эта выжжена и похожа на пепел.

С трудом можно поверить тому, что пустыня была когда-то густо населенным краем, где существовали многочисленные города, а люди собирали обильные урожаи зерна, фруктов и овощей, где процоетали наука и искусство, буйно развивались торговля и ремесла. А ведь могучие, обрывистые холмы с руинами на вершинах говорят, без всякого сомнения, о богатой, славной молодости, которую переживала в давно минувшие времена эта несчастная земля. В ее тайниках археологи находят сегодня массивные крепостные стены, дворцы, храмы, библиотеки, скульптуры и украшения из благородных металлов, свидетельствующие о гении давнишних обитателей Месопотамии, об их высокоразвитой культуре и цивилизации, о могуществе их властелинов.

Много тысяч лет назад южная Месопотамия являлась дном Персидского залива. Затем воды стали медленно спадать и на обмелевших участках появились обширные болота. Реки Тигр и Евфрат приносили с Анатолийских возвышенностей ил, который, высыхая на солнце, среди топей и зарослей камыша создавал плодородные, покрытые буйной растительностью острова. Реки кишели рыбой, в камышах гнездились птицы и устраивали свои логова дикие кабаны, а острова зазеленели финиковыми пальмами, которые давали съедобные плоды.

Среди пустынных пространств этот оазис должен был казаться первым пришельцам поистине краем обетованным. Из года а год воды обеих рек выходили из берегов и на многие километры заливали равнину. В августе и сентябре они опять входили в свои берега. В этот период места, расположенные на возвышении, быстро высыхали под лучами тропического солнца и только в долинах оставались небольшие болотца. Стоило человеку приручить природу, проложить каналы и распределить воды согласно потребностям - и болота превратились в цветущие сады и огороды.

Первые поселенцы прибыли в южную Месопотамию в малоизвестные нам доисторические времена. Как свидетельствуют раскопки, в арабской местности Эль-Обейд, лежащей в семи километрах от руин Ура, уже в эпоху неолита буйно цвела жизнь. Там найдены остатки мазанок, сделанных из ила и камыша, горшки, слепленные рручную, без гончарного круга, мотыги, топоры из шлифованного камня, глиняные серпы, обожженные на огне, каменные гнезда, в которых вращались на осях двери жилищ, лодки, а также рыболовные крючки. Жители селения разводили домашних животных, занимались сельским хозяйством и рыболовством. Каменные пряслица и отвесы для пялец свидетельствуют о том, что они уже знали ткацкое дело. В качестве украшений они использовали бусы из вулканического стекла, раковин или прозрачного кварца и, судя по выкопанным статуэткам, татуировали свое тело. До сих пор неясно, кто по происхождению были эти люди. Ученые предполагают, что это были семитские племена аккадцев, которые позднее по неизвестным причинам перешли в северную часть Месопотамии, где создали собственную государственную организацию.

Шумеры появились в южной Месопотамии значительно позднее. Раскопки говорят о том, что они пришли сюда мирно и постепенно смешались с местными жителями. Шумеры были прекрасными земледельцами. Они-то и построили широкую сеть каналов для осушения топей и сохранения воды на период засухи.

Благодаря умелым рукам шумерского земледельца значительно повысилось плодородие месопотамской земли. Документы, относящиеся к 2500 г. до н. э., сообщают, что ячменные поля давали в среднем 66-кратные урожаи. Греческий историк Геродот пишет, что там собирали в 200 раз больше, чем сеяли. Римский писатель Плиний Старший утверждает, что урожаи там снимались два раза в год, а стерня, кроме того, служила прекрасным пастбищем для овец.

В III тысячелетии до н. э. южная Месопотамия была уже очень многолюдной страной. Об этом свидетельствуют многочисленные города, лежащие на небольшом расстоянии друг от друга. Крупнейшими из них были Ниппур, Исин, Шуруппак, Умма, Лагаш, Урук, Ур и Эриду. В северо-западной части страны обосновались семитские племена аккадцев. Их города - Опис, Акшак, Сиппар, Вавилон, Кута, Киш и Аккад.

Шумеры, как и все другие народы, первоначально жили родовыми общинами. По мере того как развивалась техника обработки земли, шумерский крестьянин стал производить больше, чем он сам потреблял. Излишки присваивали себе родовые старейшины. В результате этого первобытная община начала медленно разлагаться, постепенно приобретая черты классовой разобщенности. Археологические находки убедительно доказывают, что уже в Ш тысячелетии до н. э. появилась глубокая пропасть между классами. Во главе отдельных городов стояли цари-жрецы, почитаемые, как божества. Они жили вместе с остальными жрецами и знатью в пышных дворцах среди небывалой роскоши, тогда как крестьяне и ремесленники все чаще попадали в рабство.

Шумеры не смогли объединиться в монолитную государственную организацию. Несмотря на то что многочисленные города-государства связывала общая культура и религия, они непрерывно вели междоусобные войны, отвоевывая друг у друга лучшие земли, стремясь навязать соперникам свое господство. В этот период возникает могучее государство Аккад, царем которого становится Саргон. Объединив северные семитские племена в одно государство, он поочередно побеждает враждующие между собой города-государства шумеров и создает первую в Месопотамии крупную деспотическую монархию. Но более высокая культура покоренного народа быстро распространяется на аккадцев, поэтому держава Саргона вскоре превращается в шумерское государство.

Откуда прибыли шумеры и к какой группе народов их следует отнести ? Исследование найденных черепов и костей показало, что они принадлежали к одной из индоевропейских групп, лингвисты же пришли к выводу, что язык их был родствен группе яфетических языков [5].

Существует целый ряд данных, свидетельствующих о том, что шумеры первоначально жили в горах и, вероятнее всего, спустились в долину с иранских возвышенностей или с азиатских гор. В древние времена племена, обитавшие в горных местностях, обычно приносили богам жертвы на вершинах гор. Подобным образом и шумеры всегда помещали своих богов на какой-нибудь возвышенности. В Двуречье, лишенном высот, они строили, чтобы не отступать от древней традиции, огромные пирамиды из необожженных кирпичей, так называемые зиккураты, а на усеченных вершинах этих искусственных гор возводили своим богам храмы. В каждом шумерском городе откопан по крайней мере один такой зиккурат.

Но такое предположение не совпадает с преданиями самих шумеров, которые упорно твердили, что они прибыли «из-за моря». Археологи не исключают и этой возможности, ведь ученые уже неоднократно убеждались, что во многих на первый взгляд фантастических легендах шумеров была какая-то доля истины. К тому же следы шумерской культуры найдены в Афганистане, Белуджистане и даже в долине Инда, удаленной на 2500 километров от Месопотамии. Именно поэтому вопрос о происхождении шумеров наука до сих пор не считает окончательно разрешенным.

В царских могилах Ура, которым мы посвящаем отдельную главу, был найден так называемый «Штандарт из Ура». В свое время он вызвал огромную сенсацию. «Штандарт из Ура» - это две дощечки, соединенные под углом, а также скрепляющие их две боковые треугольные дощечки, украшенные мозаикой, на которой показано, как шумеры жили и одевались в III тысячелетии до н. э. Мы видим пирующего царя-жреца в окружении приближенных. Сановники, облаченные в роскошные шерстяные одежды наподобие туник, держат в руках кубки. Большие головы, широкие лица и крупные носы делают их похожими на современных арабов. В противоположность позднейшим вавилонянам и ассирийцам они не носили бород. В нижней части «Штандарта» представлено шествие шумеров, ведущих на заклание жертвенных животных, связанных пленников, которых сопровождают воины в шлемах, вооруженные щитами и дротиками. Здесь же изображены колесницы, запряженные ослами. До того, как был найден «Штандарт», считалось, что боевые колесницы были изобретены лишь ассирийцами.


Храм из лазури и золота, возведенный до поднебесья

В 1922 г. археологическая экспедиция во главе с английским ученым Леонардом Вулли начала систематические раскопки на холме, который арабы называли «Смоляной горой». Там крылись могучие развалины Ура, столицы бога луны Нанна, который без малого 2 тыс. лет был окружен шумерами, вавилонянами и ассирийцами великим почетом.

Убрав тысячи тонн песка и щебня, экспедиция открыла фундаменты и разрушенные стены огромной пирамиды, которая называлась зиккуратом, или «храмом бога». Тщательные измерения позволили реконструировать внешний вид сооружения почти во всех деталях. Оно поднималось тремя ярусами террас, сужаясь кверху. На усеченной вершине стоял храм, к которому вели три ряда крутых лестниц: каждая из них насчитывала по 100 ступеней. Пирамида была сложена из огромного количества необожженных кирпичей, а снаружи облицована кирпичами, закаленными в огне.

Обмеры позволили установить отклонения и неправильности, свойственные формам сооружения, которых археологи первоначально не могли объяснить. Стены отдельных ярусов были не вертикальными, а несколько скошенными, подобно средневековым крепостным стенам. Более того, они не образовывали прямых линий, а выгибались горизонтальной дугой к центру. Рисуночная реконструкция пирамиды прояснила смысл этих таинственных погрешностей. Сооружение, состоящее из прямоугольных, этажами поставленных друг на друга шестигранников, создавало бы впечатление громадной и бездушной глыбы. По наклонным и вогнутым плоскостям облицовки взгляд зрителя мог свободно скользить к вершине, чтобы остановиться на храме - главном архитектурном и логическом центре всего сооружения. Стало совершенно ясно, что шумерские архитекторы




                  Пленники и добыча войска Ура.Перламутровая инкрустация на " штандарте ".Около 2600 г. до н.э.     

были не только замечательными строителями, но и чуткими художниками, которые хорошо знали тайны композиции грандиозных сооружений. С достойным восхищения мастерством они умели соединить в них монументальную силу с легкостью и гармонией.

Следы краски на кирпичах помогли археологам установить дополнительные подробности: два нижних этажа были выкрашены в черный цвет, третий - самый высокий - в красный, храм, находящийся на вершине, сверкал синей глазурью, а купол - позолотой.

Цвета служили не только декоративным целям, но были также связаны с представлениями шумеров о строении Вселенной. Черный цвет символизировал подземное царство, красный - землю, а голубой - небо и солнце.

В стенах пирамиды имелись узкие щели, напоминавшие крепостные бойницы. Первоначально никто не мог объяснить, зачем эти странные отверстия. Так как пирамида представляла собой единый массив, заполненный кирпичами, - щели никак не могли играть роль окон. И только после длительных исследований археологи пришли к выводу, что отверстия предназначались для стока воды с террас. Но откуда могла взяться вода на террасах, если в Месопотамии почти не было дождей ? Найденный ответ оказался почти сенсационным: шумеры нанесли на террасы землю, устроив там сады и цветники. Понятно, что в тропическом климате цветы и деревья нужно было часто и обильно поливать. Если бы излишки воды не отводились наружу сквозь отверстия в стене, вода подмывала бы фундаменты пирамиды, и строение рано или поздно могло рухнуть.


                                                                                                          Реконструкция зиккурата в Уре.  XXII в. до н.э.


                                              Бог Син вручает царю знаки власти. Рельеф на каменной стеле из Ура. XXII в. до н. э.

Клинописные таблички целиком подтвердили предположение археологов. В одной из записей вавилонский царь Набонид сообщает, что он приказал очистить от ветвей и привести в порядок храм «Гигпар-ка». Что это за ветви, выяснилось лишь после того, как было определено расположение храма. Дело в том, что храм «Гигпар-ка» находился у подножия пирамиды, следовательно, тут же под террасами, откуда недобросовестные садовники, вероятно, сбрасывали срезанные ветви, не обращая внимания на то, что они падают на крышу здания, расположенного внизу.

Главной составной частью шумерского религиозного ритуала были процессии. Их пышность, живописность и блеск являлись, конечно, одним из способов удержать в покорности и послушании работающее в поте лица население страны. Царь жрец величал себя «наместником бога на земле», подчеркивая этим, что не он, а сам бог - хозяин всех богатств. Земледельцам и ремесленникам приказывали верить в то, что, отдавая божьему избраннику львиную долю плодов своего труда, они выполняют обязательный и священный религиозный долг.

Каким же прекрасным, наверное, было величественное сооружение зиккурата! Вознесшаяся до небес башня играла на солнце богатой гаммой цветов: чернотой и пурпуром - этажи фасада, изумрудной зеленью - висячие сады, лазурью и золотом - храм, который где-то там, на головокружительной высоте, горел на солнце, как нечто сказочное и неземное.

Этот храм не был местом всеобщих религиозных торжеств; здесь находилась личная резиденция бога, куда простые смертные не имели доступа. Они толпились у подножия пирамиды, с робостью и боязнью наблюдая за сменой картин религиозного ритуала.

В то время как хор жрецов под звуки арф, флейт и бубнов пел торжественные гимны, по лестницам, вверх и вниз, двигалась процессия, состоящая из царя, жрецов и придворных в парадных облачениях, усыпанных золотом и драгоценными камнями. Над их головами трепетали хоругви и раскачивались эмблемы бога Нанна.

Пышные процессии - и это вполне понятно - производили сильное впечатление, поэтому нет ничего удивительного в том, что они глубоко запечатлелись в памяти древних народов. Связанные с ними легенды пережили шумеров и зиккураты, которые уже давным-давно стали огромными грудами кирпича. Не нашли ли отражение в сне библейского Иакова отголоски воспоминаний о давнем церемониале ? Процессия ангелов, поднимающихся и спускающихся по лестнице, разве это не картина ритуального шествия шумеров по ступеням пирамиды ? Племена Авраама сохранили воспоминания о ней еще со времен неволи. До того как Вулли совершил свои археологические открытия, никто даже не предполагал, что библейская аллегория имеет какую-то связь с действительными историческими событиями и что ангельская лестница скрывает тайну могучих пирамид древнего Шумера.


Спрятанные сокровища, которые пощадил пожар

Пирамида в Уре, как показали раскопки, не стояла одиноко на открытом пространстве. Ее со всех сторон окружали храмы поменьше, хозяйственные склады и жилые дома жрецов, создававшие как бы отдельный район города.

Среди этих cтроений выделялся особенной пышностью храм в честь богини Нингал, супруги бога Нанна. Это был запутанный комплекс залов, часовен, внутренних галерей, двориков и крепостных стен, который сооружался в течение многих столетий и разросся до огромных размеров.

Цари Месопотамии окружали этот храм особой опекой. Они неустанно проводили в нем всевозможные ремонтные и консервационные работы, а когда стены ветшали и разваливались, воздвигали на их фундаментах новые, еще более прекрасные. Цари очень заботились о том, чтобы их заслуги перед храмом богини Нингал не оказались преданными забвению. Благодаря их тщеславию мы знаем сегодня имена почти всех царей, которые так или иначе приобщились к величию храма. Археологи нашли их выдавленными на кирпичах и глиняных конусах, спрятанных в нишах стен, на бронзовых ритуальных статуэтках и гнездах из твердого диорита, в которых вращались на осях врата храма.

Экспедиция Вулли раскопала несколько фундаментов, расположенных этажеобразно, а под каждым фундаментом нашла имена царей-основателей, связанных с определенной фазой существования храма. Благодаря такому счастливому обстоятельству можно было не только легко выделить отдельные наслоения постройки, но и определить даты их возникновения, а следовательно, увязать с точно установленными историческими событиями, известными по клинописным текстам.

В одном из таких слоев были найдены следы грандиозного пожара, который некогда бушевал в храме. Кроме того, на пожарище в беспорядке валялись вазы и ритуальные статуэтки, как видно, сознательно разбитые на мелкие части и красноречиво свидетельствующие о том, что разгром был учинен рукой какого-то завоевателя.

Когда храм стал жертвой нападения и кто его разрушил? Ответ на этот вопрос удалось получить при весьма необычных обстоятельствах. Во дворе храма стоял невысокий цоколь из необожженного кирпича, наполовину засыпанный обломками плит из черного камня. По всему было видно, что плиты когда-то являлись облицовкой цоколя и были вдребезги разбиты неизвестными вандалами. После того как ученые сложили обломки, оказалось, что на плите начертана надпись, прославляющая победы и завоевания царя и законодателя Вавилонии Хаммурапи, который упоминается в Ветхом завете как современник Авраама (около 1800 г. до н. э.).

В храме были найдены клинописные таблички, сообщавшие, что Хаммурапи завоевал вместе со всей южной Месопотамией также и город Ур. Чтобы увековечить свои триумфы, он поставил монумент во дворе храма. Шумеры восприняли это как тяжкое оскорбление своих самых святых религиозных чувств. Поэтому, подняв восстание против завоевателя, они обратили свою ненависть прежде всего против памятника, который им постоянно напоминал о поражении и потере независимости. Плиты с надписями были сорваны с цоколя и разбиты на мелкие части, и памятник оставался в таком виде почти в течение 4 тыс. лет до тех пор, пока его не извлекла на свет лопата археолога.

Но почему же восставшие не уничтожили остатки памятника, не стерли последние видимые следы своей неволи? По всей вероятности, потому, что уже не имели на это времени. Хамму-рапи отреагировал на восстание молниеносно, и прежде чем шумеры успели насладиться вновь обретенной свободой, он появился у стен города, взял его штурмом и отдал на разграбление озверевшему войску. Здания и храмы были обращены в пепелище.

Под одним из фундаментов храма Вулли сделал сенсационное открытие. Он нашел там клад золотых драгоценностей, настоящих шедевров ювелирного искусства: подвески, браслеты, ожерелья и булавки с мастерски вырезанными женскими фигурами вместо головок.

Хозяин этих сокровищ спрятал их, по-видимому, во время осады города, а потом либо погиб, либо попал в неволю. Сокровища таким образом пропали без вести. А так как кирпичи из идентичного археологического слоя носили печать царя Навуходоносора, который правил в VI в. до н. э., то можно не без основания предполагать, что клад лежал нетронутым на одном и том же месте невероятно долго - 2500 лет.

Навуходоносор был последним правителем, который поддерживал великолепие Ура и проводил обширные строительные работы. Вскоре после его смерти Месопотамия стала ареной нового нашествия. Персидский царь Кир Великий разгромил могущественное Нововавилонское государство и захватил всю страну, лежавшую между Тигром и Евфратом.

Победу ему облегчили внутренние волнения, которые сильно ослабили Нововавилонское государство. Последний царь, Набонид, стремился сломить могущество жрецов и создать нечто вроде государственной религии, находившейся бы под его руководством.

Напуганные жрецы объявили ему беспощадную войну, которая завершилась открытым предательством. Когда Кир приблизился к Уру, они тайно открыли ворота города и выдали своего царя врагу. Набонид оказался в неволе и пропал без вести.

Судьбу города Ура решили два исторических события. Одним из них было принятие персами зороастризма. Принципы новой веры оказались суровыми и непримиримыми в отношении к старому политеизму[6] Месопотамии, признающему культ бесчисленных божков. Старый храм, видимо, разгромили иконоборцы, и таким образом жрецы понесли кару за измену родине.

Гораздо более грозную катастрофу уготовила городу природа. Евфрат постепенно изменял свое русло и в конце концои отодвинулся от стен города почти на 15 километров на восток. Ур, запущенный и обнищавший, не имел уже средств на то, чтобы с помощью новой системы каналов задержать процесс высыхания окрестных возделываемых земель. В прошлом цветущие сады, огороды и поля незаметно превратились в степи и пустыни. Население покинуло Ур, ушло в те города и деревни, где легче было добыть кусок хлеба.

Заброшенный город постепенно разрушался. Песчаные бури засыпали здания толстым слоем песка. Шло время, и уже никто не помнил, что под этими наносами скрыты жалкие обломки могучей метрополии, которая в течение тысячелетий представляла собой горнило великой, богатой цивилизации.

В верхних слоях развалин были найдены остатки жилищ, построенных из древних шумерских кирпичей, извлеченных из-под земли. Под полом одного из таких домов кто-то спрятал в свое время глиняный горшок, наполненный клинописными табличками, которые рассказали о последнем, необычайно жалком периоде существования храма. В убогих лачугах прозябали в прошлом всесильные жрецы бога Нанна: они жили за счет скудных приношений малочисленных приверженцев, которые среди множества последователей учения Зороастра лишь каким-то чудом остались верны древней религии.

В другом месте холма археологи наткнулись на гончарные печи и жилища персидских поселенцев, а также обнаружили клинописные таблички, относящиеся к середине V в. до н. э. Затем город почти на 25 столетий вплоть до 1922 г., когда экспедиция Вулли начала свои первые изыскания на «Смоляной горе», окутала мгла забвения.


Древнейшая в мире эпическая поэма

Под влиянием волшебных сказок из «Тысячи и одной ночи» Лэйярд грезил о путешесгвиях по Ближнему Востоку, а когда его мечты осуществились, он неожиданно наткнулся на загадочные холмы Месопотамии. Лэйярд был человеком действия и отличался упорством в достижении цели, но все-таки главным мотивом его деятельности были романтические устремления. От романтических мечтаний до научных открытий - пот удивительный путь, проделанный им.

Совершенно противоположным, современным по типу археологом можно назвать англичанина Джорджа Смита. Этот скромный, рассудительный и трудолюбивый человек зарабатывал себе на жизнь, работая гравером в государственном монетном дворе в Лондоне. Джордж с детских лет проявлял большую любовь к учебе, но его родители были настолько бедны, что не смогли дать сыну высшего образования. Вот и получилось так, что юноша с выдающимися способностями нанялся в граверную мастерскую, где и проработал долгие годы в качестве подмастерья.

Но Смита не оставляли честолюбивые замыслы. Каждую свободную от работы минуту он использовал для того, чтобы пополнить свое образование. Прежде всего он изучал иностранные языки и зачитывался историческими сочинениями. С ассирологией Смит столкнулся совершенно случайно. Британский музей приступил к изданию альбома под названием «Клинописные тексты Западной Азии» и доверил Смиту исполнение типографских клише для этого труда. Это была механическая работа, но гравера-копировальщика странные знаки заинтересовали настолько, что он решил научиться искусству их чтения.

Это была мысль дерзкая, и, казалось, труд Смита заранее был обречен на неудачу. Скольких трудов и усилий, скольких бессонных ночей стоило этому самоучке овладение сокровенными тайнами ассирологии. Исключительные способности и благородный энтузиазм позволили Смиту преодолеть все встреченные трудности. В своих воспоминаниях, которые завоевали настолько большую популярность, что выдержали семь изданий, Смит следующим образом определяет цель своей жизни:

«Каждому свойственны определенные склонности и увлечения, которые при благоприятных обстоятельствах могут озарить его жизнь. Меня всегда привлекали ориентальные науки; я с молодости интересовался археологическими изысканиями и открытиями на Востоке, а в особенности выдающимися работами Лэйярда и Роулинсона. В первые годы я сделал мало, даже почти ничего, но в 1866 г., видя неудовлетворительное состояние наших знаний о тех частях Азии, которые связаны с библейской историей, я решил сделать что-либо для разрешения некоторых спорных вопросов».

В том же году, имея за плечами всего лишь 26 лет, Смит опубликовал первый труд по ассирологии, который тотчас же принес ему широкую известность в научных кругах и превратил его из самоучки-любителя в общепризнанный научный авторитет в области ассирологии. В следующем году пришла желанная награда за все усилия: молодой ученый получил назначение на должность ассистента египетско-ассирийского отдела Британского музея, где мог уже целиком посвятить себя любимой работе.

Казалось, что его жизнь теперь потечет спокойно в тиши научного кабинета. Но судьба решила иначе. Смит был ученым с весьма трезвым рассудком, его отношение к жизни ни в коей мере не отличалось романтичностью. Поэтому и сам он, наверно, был немало озадачен, когда на него, как из рога изобилия, посыпались всевозможные приключения, о которых мог бы мечтать лишь неисправимый романтик. Этот скромный труженик науки сначала изумил мир своими открытиями, а затем предпринял путешествия, фантастическая цель которых преподносилась как сенсация на страницах британских бульварных газет. Даже смерти Смита сопутствовали необыкновенные и драматические обстоятельства, словно капризная судьба до последней минуты не хотела отказаться от шуток над этим романтиком поневоле.

Вначале ничто, собственно говоря, не предвещало сенсации. В подвалах Британского музея в ящиках хранились сотни клинописных табличек из библиотеки Ашшурбанипала, присланных в свое время Лэйярдом и Рассамом с холма Куюнджик. Вполне понятно, что они очень заинтересовали Смита. Клинописные таблички, сваленные лопатами в ящик, имели плачевный вид. Это была огромная груда черепков, разбитых на мелкие части и покрытых к тому же толстым слоем пыли. Сложить из них целые таблички и очистить от грязи таким образом, чтобы не повредить клинообразных знаков,- вот задача, которая встала перед молодым ассистентом музея.

Смит занялся разрешением головоломки и через несколько месяцев кропотливой подготовительной работы приступил к главному - дешифровке надписей. По мере того как он читал слово за словом, его охватывало все большее волнение. Перед его глазами предстал, как живой, герой древнейшего в мире народного эпоса, могучий и благородный Гильгамеш, фигура до тех пор совершенно неизвестная науке. Читая о его приключениях, Смит пришел к выводу, что открыл Гомера Месопотамии, который на много столетий старше Гомера греческого народа, что перед ним - прототип эпической поэзии, относящийся к заре человеческой цивилизации.

Гильгамеш был властелином города Урука и жестоко угнетал его жителей, заставляя их тяжко трудиться на строительстве крепостных стен и храмов. Жители пожаловались богам на свою нелегкую долю, и те, посоветовавшись между собой, решили освободить их от беспощадного деспота. Для этого боги создали великана, наделенного сверхчеловеческой силой, и назвали его Энкиду. Он должен был вступить в борьбу с Гильгамешем и убить его. Энкиду жил в глухой лесной чаще, был дружен со зверями и часто спасал их от преследований охотников.

Узнав о его существовании, Гильгамеш прибегнул к хитрости. Он подослал к Энкиду красивую жрицу с тем, чтобы она его соблазнила и привела в город Урук. Между богатырями состоялся поединок, который, однако, ни одному из них не принес победы, чего не могли предусмотреть ни боги, ни люди. Энкиду и Гильгамеш, убедившись, что силы их равны, стали верными друзьями и с тех пор совместно совершали свои бесчисленные героические подвиги. Отвагу они проявили в борьбе с могучими львами, освободили богиню Иштар из лап лесного чудовища Гумбабы, убили гигантского быка, посланного против них богом Ану.

Однажды Энкиду тяжело занемог и, чувствуя приближающуюся смерть, попрощался с любимым другом. Гильгамеш горько оплакивал потерю Энкиду и впервые в жизни задумался над таинственной загадкой смерти:

Шесть ночей миновало, семь дней миновало,
 Пока в его нос не проникли черви…
Устрашился я смерти, не найти мне жизни,
 Словно разбойник, брожу в пустыне:
 Мысль о герое не дает мне покоя -
 Дальней дорогой бегу в пустыне:
 Мысль об Энхиду, герое, не дает мне покоя -
 Дальним путем скитаюсь в пустыне!
 Как же смолчу я, как успокоюсь?
 Друг мой любимый стал землею!
 Так же, как он, и я не лягу ль,
 Чтоб не встать во веки веков?

Перевод И. М. Дьяконова

Терзаемый тревогой, Гильгамеш решил отыскать своего предка Утнапиштнма, единственного человека на земле, которого не брала смерть. Он надеялся узнать от него тайну вечной жизни. Но на пути его встали невероятные преграды и колдовские искушения. Гильгамеш должен был победить людей-скорпионов, противостоять сказочному очарованию райской страны, где на деревьях росли вместо плодов драгоценные камни, и разрушить чары богини Сидури, которая призывала его забыть о смерти и целиком отдаться радостям жизни.

В горах «Захода Солнца» он блуждал двенадцать часов в кромешной тьме, пока не подошел к «Водам Смерти», где перевозчик Уршанаби согласился переправить его на другой берег к Утнапиштиму.

Гильгамеш сначала был сильно разочарован - Утнапиштим не соглашался выдать тайну бессмертия, ибо, как он говорил, смерть является естественным и неотвратимым атрибутом жизни. Только под влиянием жены он объявил ему, что на дне моря растет чудесная трава, дающая вечную жизнь. Гильгамеш бросился в глубины моря и с триумфом вернулся на сушу с волшебным растением в руках. Им овладели возвышенные и благородные мечты: он не будет таким самолюбом, как Утнапиштим, траву вечной молодости он принесет в свой родной город и наделит ею всех его жителей. К сожалению, в то время, как он купался, траву бессмертия похитила змея и пожрала ее. Гильгамеш, не осуществивший своих замыслов, достойных Прометея, вернулся в Урук с пустыми руками и с тех пор предавался размышлениям над тайнами жизни и смерти. Народная легенда вызывала восхищение не только своим поэтическим очарованием, но и глубиной заключенных в ней мыслей. В рассказах о бурной жизни Гильгамеша отразились мечты и стремления древних поколений людей, их тревоги и желание победить силы природы, их трудный путь от варварства к цивилизации. Беспощадный властелин Урука, на которого его подданные имели все основания жаловаться богам, под влиянием жизненных впечатлений превращается в благородного героя, считающего целью своей жизни борьбу за благополучие и счастье народа.

Поэма была написана на вавилонском языке, но ее шумерское происхождение не вызывало никакого сомнения. Ведь имя Гильгамеша неоднократно встречается в древних шумерских надписях. Найдены были изображения Гильгамеша, вырезанные на цилиндрических печатях предвавилонского периода, свидетельствующие об огромной популярности героя эпоса в Шумере. Поэму затем перевели на свои языки наследники шумеров - вавилоняне и ассирийцы.

Утнапиштим рассказал Гильгамешу, каким образом он получил бессмертие. Когда он жил в городе Шурупаке, лежащем на берегу Евфрата, во сне ему явился бог Эа и предупредил, что намеревается покарать людей потопом за совершенные грехи. И только его семью он решил спасти от смерти. Он посоветовал ему построить большой ковчег, перенести туда имущество и поселиться в нем вместе со всей семьей и животными. Неожиданно небо заволокла огромная черная туча, и землю окутала кромешная тьма. Шесть дней продолжался ливень, и все утонуло п воде. На седьмой день корабль подплыл к вершине горы Ницир,

Когда в 1872 г. Джордж Смит принялся за перевод эпоса, он понял, что в рассказе Утнапиштима о потопе есть серьезные пробелы из-за отсутствия целого ряда клинописных табличек. Но даже то, что он сумел прочесть, глубоко обеспокоило ханжей-пуритан викторианской Англии, для которых Ветхий завет был непогрешимым источником человеческих знаний. А тут вдруг оказалось, что история Ноя - это народная легенда, заимствованная древними евреями у шумеров.

На страницах английских газет разгорелся жаркий спор. В этой полемике защитники Ветхого завета не признали себя побежденными. Они утверждали, что немыслимо говорить о какой-то связи эпоса о Гильгамеше с историей Ноя, если не известен конец - основная часть рассказа Утнапиштима. То, что прочел Смит, свидетельствовало, по их мнению, всего лишь о случайном совпадении некоторых деталей. Спор можно было разрешить, отыскав недостающие клинописные таблички, а это казалось совершенно нереальным.

Газета «Дейли телеграф», желая произвести сенсацию и создать себе рекламу, обещала 1000 фунтов в награду тому, кто разыщет недостающие таблички. Хозяева газеты, видимо, решили, что вряд ли найдется человек, который на собственные средства захочет предпринять столь далекое путешествие, чтобы отыскать в огромных грудах песка и обломков кирпичей несколько невзрачных глиняных табличек. Это представлялось столь же безнадежным, как поиски иголки в стоге сена.

Тем большим было всеобщее изумление, когда Смит добровольно вызвался совершить такое путешествие. Что заставило этого скромного труженика, влюбленного в науку, поднять перчатку и бросить свое доброе имя на торжище сенсации? Ведь просто невозможно заподозрить его в том, что он соблазнился наградой или что в нем зашевелилась дремавшая до той поры авантюрная жилка.

Но за этим, на первый взгляд легкомысленным, решением скрывался трезвый расчет специалиста-ассиролога. Смит лично убедился в том, что клинописные таблички были свалены в ящики с варварской небрежностью. Лэйярд и Рассам, разыскивая только эффектные археологические памятники, относились с полнейшим равнодушием к невзрачным черепкам. Неужели поэтому не существовала возможность найти остальные клинописные таблички, которые не были ими замечены и продолжали валяться в руинах холма Куюнджик, а среди них и недостающие фрагменты рассказа Утнапиштима? Если счастье хоть чуть-чуть улыбнется, их можно будет там обнаружить.

И снова сенсация. Словно по волшебству сбылось то, что всюду считалось бесплодной, нереальной мечтой. За три путешествия в Месопотамию, полных приключений и трудностей, продолжавшихся в общей сложности почти четыре месяца, Смит обнаружил свыше 3 тыс. клинописных табличек и отобрал из их числа 380 обломков, содержавших недостающие части рассказа Утнапиштима.

И вот, наконец, клинописный текст расшифрован и переведен. Отрывки звучали следующим образом:

Нагрузил его всем, что имел я,
 Нагрузил его всем, что имел серебра я,
 Нагрузил его всем, что имел я злата,
 Нагрузил его всем, что имел живой я твари,
 Поднял на корабль всю семью и род мой,
 Скот степной и зверье, всех мастеров я поднял…
 Едва занялось сияние утра,
 С основанья небес встала черная туча…
 Что было светлым,- во тьму обратилось…
Первый день бушует южный ветер,
Быстро налетел, затопляя горы,
Словно войною, людей настигая.
Не видит один другого,
И с небес не видать людей.
Боги потопа устрашились,
Поднялись, удалились на небо Ану.
Прижались, как псы, растянулись снаружи…
Ходит ветер шесть дней, семь ночей,
Потопом буря покрывает аемлю,
При наступлении дня седьмого
Буря с потопом войну прекратили.
Успокоилось море, утих ураган - потоп прекратился.
Я открыл отдушину - свет упал на лицо мне.
Я взглянул на море - тишь настала,
И все человечество стало глиной!
Плоской, как крыша, сделалась равнина.
Я пал на колени, сел и плачу!
По лицу моему побежали слезы.
Стал высматривать берег в открытом море -
В двенадцати поприщах поднялся остров.
У горы Ницир корабль остановился.
Гора Нйцир корабль удержала, не дает качаться…
При наступлении дня седьмого
Вынес голубя и отпустил я,
Отправившись, голубь назад вернулся:
Места не нашел, прилетел обратно.
Вынес ласточку и отпустил я,
Отправившись, ласточка назад вернулась:
Места не нашла, прилетела обратно.
Вынес ворона и отпустил я;
Ворон же, отправившись, спад воды увидел,
Не вернулся…

Перевод И. М. Дьяконова

Кто же мог теперь возражать против того, что история Утнапиштима является источником и праверсией библейского потопа? На это указывали одни и те же детали обоих текстов: полет на волю голубя и ворона, гора, на которой осел ковчег, продолжительность потопа, да и сама мораль этой притчи - кара людей за совершенные грехи и награда богобоязненного Утнапиштима - Ноя. Библия оказалась собранием, компиляцией доисторических мифов, народных преданий и легенд.

Бурная жизнь Смита закончилась трагически. Во время третьего путешествия он стал жертвой эпидемии холеры, которая в то время свирепствовала на Ближнем Востоке, и 19 августа 1876 г., на 36-м году жизни,он умер в Алеппо. В дневнике, который Смит вел почти до последней минуты, он записал:

«Я трудился всецело для моей науки… В моей коллекции найдется богатое поле для изысканий. Я собирался разработать сам, но теперь желаю, чтобы доступ ко всем моим древностям и заметкам был открыт всем исследователям. Я всегда старался исполнить свой долг…»


По следам потопа

Можно, конечно, согласиться, что картина потопа в шумерской поэме является плодом народной поэтической фантазии, но все же возникает вопрос, не заключается ли и в этой поэме, как это уже не раз бывало с преданиями и легендами, хотя бы малое зерно исторической правды.

Рассказ о приключениях Утнапиштима вполне мог быть эхом, слабым воспоминанием о каком-то древнейшем стихийном бедствии.

Такой вопрос казался тем более уместным, что сами шумеры ничуть не сомневались относительно реальности потопа. Перечисляя в династических сводах царей Месопотамии, они делили их на две четко разграниченные группы: на царей до потопа и после потопа. «А потом был потоп, а после потопа цари снова сошли с неба», - такова формула, которую часто можно встретить в хрониках шумеров.

Английский археолог Вулли, проводя в 1922 - 1934 гг. раскопки в Уре, столкнулся с этим вопросом совершенно случайно. Возле крепостной стены города возвышался холм из черепков, обломков кирпичей и пепла - здесь, по всей вероятности, была когда-то свалка, куда жители города сбрасывали мусор прямо с крепостной стены. Свалки, на которых можно сделать немало археологических находок, всегда являются ценным источником сведений о материальной культуре древних народов, поэтому холм у стен Ура вызвал исключительный интерес археолога.

Вулли приказал выкопать пробный колодец глубиной в 14 метров. Рабочие выбрасывали лопатами камни и мусор, пепел от костров, сажу, полуистлевшие головешки, старые кирпичи и огромное количество черепков глиняной посуды. Высота холма, а также большое число культурных слоев, хорошо различимых на стене колодца-раскопа, свидетельствовали о том, что жители Ура, видимо, использовали это место для свалки в течение многих столетий.

На дне колодца Вулли ожидало его самое крупное археологическое открытие. Под 14-метровым слоем мусора находилось кладбище, настолько древнее, что даже шумеры не имели понятия о его существовании. Неопровержимым доказательством этого было то, что его засыпали мусором.

Да и само кладбище насчитывало несколько сот лет. Могилы располагались друг на друге двумя, тремя, а местами и шестью этажами. Многие поколения копали здесь для умерших могилы и строили гробницы, не зная о том, что под ними кроются забытые могилы их прадедов. На кладбище была открыта гробница ранних царей шумерского города-государства Ура с бесценными сокровищами из золота и драгоценных камней.

Но Вулли не удовлетворился этим открытием. Он непременно хотел знать, что находится под кладбищем. Каковы были судьбы этого кусочка земли до того, как он стал пристанищем покойных ? Возможно, его засевали земледельцы, а может быть, здесь размещалось какое-то поселение? Ответы на эти вопросы могли дать только лопата и кирка. Археолога ждал новый, необычный сюрприз: под кладбищем находилась другая свалка, относившаяся к более древнему периоду города Ура, а следовательно, необычайно старая, гораздо старше, чем открытые на кладбище царские могилы. Пройдя довольно толстый слой мусора, рабочие наткнулись на твердый, слежавшийся пласт ила, нанесенного сюда когда-то водой и лишенного каких бы то ни было следов присутствия человека. Все свидетельствовало о том, что достигнуто наконец дно речной дельты того древнейшего периода, когда здесь еще не было никаких поселенцев. Рабочие, убедившись в этом, заявили, что копать дальше незачем. Вначале и Вулли был того же мнения, однако потом, приглядевшись к окрестностям, он пришел к выводу, что уровень илистого слоя гораздо выше, чем равнина, раскинувшаяся вокруг. Триангуляционные измерения полностью подтвердили это. Так как трудно было предположить, что дно реки лежало выше, чем окружавшая ее долина, то холм, видимо, являлся творением рук человека и хранил в своем чреве какую-то тайну. С другой стороны, непонятным казалось наличие пласта ила, очевидно, нанесенного сюда речными водами.

Снова были пущены в ход лопаты. Но дело представлялось весьма безнадежным. Миновал час, другой, третий, а из колодца выбрасывали одну только речную глину, какие-либо следы человеческой деятельности отсутствовали. Создавалось впечатление, что, вопреки измерениям, толстый слой ила являлся древним дном реки еще того периода, когда территория Месопотамии представляла собой безлюдные болота.

На глубине около 2,5 метров арабы-рабочие вдруг перестали копать, пораженные тем, что увидели. Они тотчас же позвали Вулли, и вот под толстым покрывалом речного ила снова появились обломки кирпичей, черепки посуды, мусор и сажа. Было открыто какое-то исключительно древнее поселение людей.

Наметанный глаз археолога сразу же определил, что принадлежало оно совершенно самобытной культуре, в корне отличающейся от культуры шумеров и, вполне понятно, гораздо более древней хронологически, а следовательно, более примитивной. Отдельные мотивы орнаментации посуды, оружия из полированного камня, а также характерные, выпуклые кирпичи, по форме похожие на те, что были найдены при раскопках в селении Эль-Обейд, бесспорно свидетельствовали о том, что все это - памятники эпохи неолита.

Слой ила в 2,5 метра, нанесенный потоками вод, резкой границей разделял две абсолютно чуждые цивилизации: над пластом покоились остатки шумерской, далеко ушедшей вперед в своем развитии, с посудой, сделанной на гончарном круге, а под слоем - остатки первобытной культуры другого, неизвестного народа.

Как объяснить наличие толстого слоя глины? Ответ может быть только один: наводнение. Но наводнение, которое оставило такие следы, не могло быть обычным явлением природы. Это была, безусловно, страшная катастрофа небывалых размеров, которая так трагически закончилась для всего живого. Чтобы мог возникнуть пласт ила и тины в 2,5 метра, вода должна была долгое время стоять на высоте без малого восьми метров. При таком уровне воды вся страна, от пустыни Ирака до предгорий Элама, от Нилла, т. е. древнейшего Вавилона, до Персидского залива, стала жертвой наводнения. Вода затопила все деревни и города за исключением тех, что лежали на очень высоких холмах. И действительно, шумерские хроники сообщают, что некоторые города по воле богов от катастрофы не пострадали.

Наводнение, естественно, не было катастрофой повсеместной, как об этом говорят шумерские и древнееврейские предания, а являлось локальным стихийным бедствием в бассейне Тигра и Евфрата, распространившимся на территории площадью в 650 на 150 километров. Но для местных жителей в этом пространстве заключался целый мир, а наводнение означало всемирный потоп, которым грозный и справедливый бог покарал грешных людей.

Наводнение объяснило загадку неожиданного исчезновения посуды, слепленной вручную и украшенной своеобразным орнаментом, которая - это показывают раскопки - была когда-то распространена по всей Месопотамии. Племена, изготовлявшие такую посуду, погибли во время наводнения, а малочисленные группки людей, чудом уцелевших от смерти, были далеко отброшены назад в своем развитии и вели нищенское существование первобытных людей. Земли, некогда столь плодородные, превратились в болота, селения снесла вода, а домашние животные погибли все до одного. Цивилизация этих неизвестных племен, грубо уничтоженная стихией, уже никогда не смогла возродиться.

По мере того как высыхали болота, а воды входили в русла Тигра и Евфрата, сюда пришли новые люди и постепенно смешались с остатками местных племен. Это были шумеры. Ветхий завет цитирует шумерскую легенду, которая утверждает, что шумеры «пришли с востока и заняли равнину Шинар», т. е. Вавилонию. Еще одна легенда гласит, что пришли они с юга из-за моря, принеся с собой искусство земледелия, письменность и умение обрабатывать металлы. «И с той поры, - говорит далее легенда,- никто не сделал новых изобретений». Эти два народа, объединившись, создали шумерскую культуру.


Как одна надпись помогла раскрыть царскую тайну

Неожиданные результаты первых изысканий указывали на то, что свалка Ура таит в себе неоценимые археологические сокровища и может объяснить многие тайны прошлого. Следующий колодец не только не обманул надежд, но даже превзошел все ожидания. Сделанные здесь находки коренным образом изменили мнение ученых относительно древнейшей цивилизации мира.

Среди множества оружия и орудий труда из бронзы там бы найден настоящий шедевр древнего ювелирного искусства - знаменитый ныне «кинжал из Ура». Он состоял из клинка, кованного из золота, лазуритовой рукоятки, инкрустированной золотом, и ножен, сделанных из листового золота, украшенного роскошным орнаментом. В яме были найдены некоторые предметы туалета филигранной работы - щипчики, ланцеты, шкатулки, дающие нам представление не только о богатстве, но и о больших достижениях цивилизации шумеров в области прикладного искусства.

Под впечатлением этих находок Вулли решил детально исследовать всю огромную насыпь. Старательно снимая слой за слоем, он добрался, наконец, до уже упомянутого шумерского кладбища. Постепенно он откопал 1400 могил жителей Ура, местами расположенных в шесть ярусов. В самом нижнем слое кладбища находилось 16 царских гробниц, гораздо более древних, чем могилы обычных жителей.

Могилы простых смертных имели форму прямоугольной ямы. На дне находились полуистлевшие кости. Покойники лежали, как правило, на боку с ногами слегка согнутыми в коленях, а в руках держали около рта кубок. Одни из них были завернуты в циновки, сколотые длинной булавкой из латуни, другие похоронены в гробах из дерева, сплетенных из лозы или сделанных из необожженной глины.

Покойники были щедро снабжены самыми различными предметами повседневного обихода. Здесь находились рассыпавшиеся ожерелья, серьги, браслеты, ножи, кинжалы, предметы туалета и очень много посуды из глины, меди и алебастра. Хотя в могилах Вулли не обнаружил ни одной вещи, непосредственно связанной с религиозным культом, уже сам факт снабжения покойников едой и питьем красноречиво свидетельствует о том, что шумеры верили в существование загробной жизни.

Царские гробницы состояли из двух - четырех склепов, выложенных из камня или кирпича, замыкавшихся вверху куполообразным сводом. Склепы эти размещались на дне глубокой ямы и были полностью засыпаны землей. К входу, заваленному камнями, вел наклонный спуск, выкопанный в земле и обложенный циновками из лозы.

К сожалению, усыпальницы были ограблены. В склепах не нашли ни памятников древности, ни следов покоившихся здесь царей. Да и не удивительно, тем более если учесть все то, что выпало на долю несчастного кладбища в течение многих столетий его существования. Вспомним, какие там были обнаружены слои. На самом дне находилась наиболее древняя городская свалка. Затем на этом месте располагалось кладбище, где в каменных гробницах хоронили членов царского дома. Минуло несколько столетий, о могилах совершенно забыли, и там возникла новая свалка. Еще позднее на холме, который к тому времени образовался на этом месте, снова начали хоронить умерших, а в конце концов, когда город стал расширяться, здесь стали строить дома.

Как видим, жители Ура постоянно использовали этот небольшой кусочек земли. Поэтому совсем нетрудно представить себе, как были ограблены склепы с останками царей. Копая могилу уже на втором по времени кладбище, могильщики, вероятно, задели лопатами за стены расположенных ниже царских гробниц. Искушение оказалось слишком велико - могильщики решили проникнуть внутрь таинственного сооружения, чтобы посмотреть, что в нем кроется. Сделав пролом в одной из стен, они неожиданно увидели сказочно прекрасные золотые вещи и бросились грабить все подряд, не пощадив даже царских останков.

Миновало еще несколько веков. На бывшем кладбище люди взялись за постройку жилых домов. Копая ямы под фундаменты, рабочие легко могли наткнуться на какой-нибудь предмет, оброненный в спешке грабителями, как это случилось с «кинжалом из Ура», найденным лишь экспедицией Вулли. Это явилось толчком к поискам еще не ограбленных царских усыпальниц. Любители поживиться не довольствовались, однако, случайно найденными могилами. Они разработали даже весьма хитроумный план систематических ограблений, сохранившиеся следы которых свидетельствуют о том, что этот промысел был характерен не только для Египта. Грабители сначала копали до определенной глубины вертикальный колодец, а затем горизонтальным туннелем добирались до царского склепа, возможное местоположение которого они пытались определить заранее.

Во многих случаях это удавалось им. Однако временами - видимо, новичкам в этом «ремесле» - не везло, они допускали ошибку и цели своей не достигали. Доказательством являются некоторые наполовину уже выкопанные туннели, на оси которых нет ни одной усыпальницы.

Перед археологами встала сложная проблема: определить, к какой эпохе следует отнести царские гробницы. Пути и способы, с помощью которых они сумели сделать это, необыкновенно интересны, так как позволяют познакомиться с исключительно точными методами, применяемыми в научной археологии.

Мы уже говорили о семитском царе Аккада - Саргоне, который завоевал все города-государства Шумера и создал в Месопотамии деспотическую монархию. На основании записей шумерских летописцев было высчитано, что этот завоеватель правил с 2360 по 2305 г. до н. э. Исходя из определенных соображений, разъяснить которые здесь не представляется возможным, ассирологи долгое время считали, что Саргон - фигура легендарная и что имя его фиктивное и ему приписываются действия нескольких забытых исторических личностей. Отождествляли его, между прочим, и с библейским Нимродом.

Не следует забывать, что над царскими гробницами в более поздних слоях кладбища Ура были найдены другие могилы, в которых хоронили простых жителей города. Определить приблизительную дату возникновения этих могил помогла сенсационная находка - две цилиндрические печати с выгравированными на них именами и профессиями владельцев. Каково же было изумление археологов, когда оказалось, что печати принадлежали двум домочадцам царя Саргона. Они являлись слугами дочери царя, занимавшей высокое положение жрицы богини Луны. Была найдена даже плита с ее изображением. На рельефе мы видим жреца, приносящего на алтаре жертву, а за его спиной - женщину в ниспадающих одеяниях. Из надписи, помещенной рядом, явствует, что это и есть дочь царя Саргона. Одна из печатей принадлежала ее цирюльнику, а вторая - писцу и дворецкому.

Открытие могил двух придворных сановников позволило точно установить, что, вопреки всем теориям, Саргон был все-таки исторической фигурой, а следовательно, могилы, расположенные выше, появились около 2300 г. до н. э.

Совершенно естественно, что царские гробницы, уже хотя бы потому, что располагались ниже могил эпохи Саргона, должны были быть значительно древнее. Но на сколько лет? Ответ на этот вопрос удалось получить окольным и весьма сложным путем.

До наших дней сохранилось два династических свода, перечисляющих шумерских царей. Один из этих реестров составили шумерские летописцы, а другой - вавилонский жрец Берос (около 350-280 гг. до н. э.), историк, писавший на греческом языке.

Из сводов явствовало, что история шумеров начинается от сотворения мира. Первые цари величаются там працарями. По одной версии было их восемь, по другой - десять. Цари эти побили рекорд долголетия Мафусаила[7], ибо жили они в общей сложности 241300 лет (по другой версии - 456 000). Династия працарей кончила свое существование в результате потопа, а затем, как гласит легенда, мир был заселен потомками Утнапиштима. Первая династия шумерских царей, которая захватила власть после потопа, царствовала, как о том свидетельствуют реестры, 24 150 лет.

Мифический возраст царей, а также сверхъестественные черты характера, которые им приписываются в упомянутых сводах, являлись причиной того, что ассирологи уже в самом начале отбросили эти реестры как абсолютно неправдоподобные и с точки зрения истории не имеющие никакой ценности.

Вулли под влиянием открытий, сделанных на свалке в Уре, серьезно задумался, а не существовала ли и на самом деле первая династия после потопа? Летописцы, правда, указывают совершенно фантастический период ее правления. А, может, все-таки?… И тут новое открытие целиком подтвердило его предположения.

В руинах города Эль-Обейда Вулли раскопал храм богини Нин-Харсаг, матери богов. Это было величественное сооружение, одно из наиболее древних в Месопотамии, с многочисленными медными колоннами, мозаичными украшениями, барельефами и статуями. Среди груд битого кирпича была найдена табличка из белого известняка с вырезанными на ней клинописными знаками. После дешифровки их оказалось, что на табличке начертано имя основателя храма. Целиком надпись звучала следующим образом: «А-анни-пад-да, царь Ура, сын Мес-анни-пад-ды, царя Ура, воздвиг сие для своей владычицы Нин-Харсаг».

Обнаруженная надпись произвела сильное впечатление на ассирологов. Ведь в обоих реестрах царь Мес-анни-пад-да фигурировал как основатель первой после потопа шумерской династии. Фигура, которую считали до того мифической, совершенно неожиданно стала исторической личностью - ведь именно его сын был основателем храма, открытого Вулли.

Когда же царствовал Мес-анни-пад-да? Точная дата до сих пор неизвестна, но на основании характерных мотивов орнамента, украшавшего керамическую посуду, дату появления которой ученые определили другим способом и которая была найдена в том же культурном слое, археологи смогли приблизительно вычислить, что Мес-анни-пад-да жил за 2700 лет до н. э.

Вернемся теперь к царским гробницам в Уре. Найденная надпись позволила установить имя одного из погребенных там царей. Был это А-бар-ги.

Имя А-бар-ги не фигурирует в упомянутых династических сводах. Это заставило археологов призадуматься. Ведь нельзя же было сказать о нем, что это фигура легендарная, если найдена была его гробница, полная бесценных сокровищ. Значит, он все-таки жил и уж, конечно, был царем города Ура.

Ответ напрашивался такой: А-бар-ги жил раньше, чем Мес-анни-пад-да. Но ведь в реестрах значится, что Мес-анни-пад-да - первый шумерский царь. Кем же в таком случае был А-бар-ги?

Выяснилось это лишь тогда, когда удалось расшифровать клинописные таблички. Итак, около 2700 г. до н. э., а следовательно, во время царствования Мес-анни-пад-да, город Ур завоевал гегемонию над всеми городами-государствами Шумера. Выходит, что Мес-анни-пад-да был первым царем всего Шумера, поэтому его и называет список. Другие цари, которые правили раньше, а среди них и А-бар-ги, были только местными правителями города-государства Ура и даже, как это явствует из тех же глиняных табличек, являлись вассалами более могущественного правителя Лагаша.

Вот мы и подошли к самой сути проблемы. В период царствования первого властелина всего Шумера - Мес-анни-пад-да, т. е. за 2700 лет до н. эм кладбище в Уре превратилось уже в свалку. Гробницы прежних царей города-государства без зазрения совести засыпали всяким мусором по той причине, что жители города совершенно о них забыли.

Возникает вопрос: сколько могло пройти времени, чтобы царские усыпальницы были преданы забвению? По самым скромным подсчетам - от 200 до 300 лет. Следовательно, царские гробницы были построены за 300 лет до 2700 г. до н. э., т. е. на рубеже IV и III тысячелетий до н. э.


«Герой благодатной страны» и маленькая княжна Ура

Однажды во время раскопок на кладбище рабочие обнаружили торчащий из земли медный наконечник копья. Когда его извлекли на поверхность, то увидели, что к острию приклепана втулка, куда вставлялось древко копья. Такого типа находок здесь было видимо-невидимо, поэтому археологи, возможно, и не обратили бы на наконечник особого внимания, если бы не тот факт, что втулка блистала позолотой, словно она только что вышла из рук оружейника. Только чистое золото могло противостоять разрушительному воздействию времени.

Вулли тотчас же приостановил работы и произвел тщательный осмотр места раскопок. И вот там, где торчало острие копья, он обнаружил в земле вертикальное отверстие, несомненно, след от целиком истлевшего древка. Положение копья заставило археолога сильно призадуматься. Он приказал выкопать колодец параллельно этому отверстию и, к своему удивлению, оказался прямо перед входом в каменную усыпальницу. Теперь уже не оставалось сомнения, что таинственное древко служило когда-то указателем расположения гробницы. Его воткнул туда кто-то из участников погребальной процессии в тот момент, когда гробницу засыпали землей, по всей вероятности, для того, чтобы легче было потом разыскать ее и ограбить. Однако могила осталась нетронутой.

Вулли с беспокойством следил за рабочими, которые лихорадочно освобождали вхол в гробницу от песка и камней, а когда, наконец, работа была закончена, он с бьющимся сердцем вошел в мрачное подземелье и остановился на пороге, ошеломленный увиденным. У археолога голова пошла кругом от сказочного богатства: множество предметов, расставленных на полу склепа, окружало его. Вулли не сомневался, что открыл первую усыпальницу высокого шумерского сановника, которую не тронула рука грабителя. Посреди склепа стояли полуистлевшие похоронные носилки, на которых лежал почерневший прах умершего. У изголовья торчал ряд воткнутых в землю копий, а между ними на одинаковых расстояниях были расставлены различной величины алебастровые и глиняные вазы. Подобный же ряд копий находился и в ногах покойника, с той лишь разницей, что между копьями в глиняный пол были вбиты стрелы с кремневыми наконечниками.

По шумерскому обычаю, тело лежало в позе спящего, на правом боку, ноги были слегка согнуты в коленях, а руки держали у рта кубок. Но этот кубок не был глиняным, как в других могилах, - он был выкован из чистого золота. Грудь сановника совершенно скрывали сотни бусинок из лазурита и золота. К широкому серебряному поясу был прикреплен золотой кинжал, а рядом на золотом колечке висел оселок из лазурита. Тут же у локтя и в изголовье лежали кубки, светильники в форме раковин, диадемы и бесчисленное количество украшений - все из чистого золота наилучшей пробы. К правому плечу покойника был прислонен двусторонний топор внушительных размеров, сделанный из электрона - сплава золота и серебра.

Особенное восхищение у Вулли вызвал парадный шлем, целиком выкованный из золота. Он имел форму парика, завитки волос которого были искусно вычеканены рельефом; щечные пластины предохраняли от ударов лицо воина. Что касается мастерства исполнения деталей, то по всему видно, что древний оружейник обладал замечательным художественным вкусом и был большим мастером своего дела.

Совершенно удивительным было состояние найденных сокровищ. Время - этот беспощадный разрушитель всех вещей - оказалось фантастически бессильным перед золотом. Диадемы, кубки, шлем и украшения выглядели так, словно они только вчера были положены в гробницу.



                                                                                           Золотой шлем Мес-калам-дуга.Около 2500 г. до н. в. Ур.


Примечания:



1

Портал — монументальный, богато украшенный вход в здание.



2

Секстант — прибор, с помощью которого по расположению звезд определают местоположение данной точки на земном шаре



3

Ботта ошибочно полагал, что найденный им город - Ниневия (прим. ред.).



4

Феллахи - оседлые арабские крестьяне.



5

Яфетические языки - группа доиндоевропейских языков бассейна Средиземного моря и района Ближнего Востока (прим. ред.).



6

Политеизм - вера в существование многих богов.



7

Мафусаил - библейский патриарх, который якобы жил 969 лет; имя его стало нарицательным при определении долголетия.






 

Главная | В избранное | Наш E-MAIL | Прислать материал | Нашёл ошибку | Наверх