Глава 24

Сбросив одежду, я искупался в небольшой ванне в углу комнаты. Это был старинный вестготский дом, а ванну устроили позже, когда появились мавры.

Постоянные упражнения в компании акробатов, борьба, учебные бои на мечах развили у меня мышцы спины, плеч, рук и ног. Я уже перестал расти, но возмужал и стал гораздо шире в плечах и в груди. У меня была тонкая талия, узкие бедра и стройные, но сильные ноги.

Когда я впервые ступил на землю Испании, меня ещё практически не беспокоила растительность на лице; а теперь я носил бородку, подстриженную по последней моде, и усы. Волосы у меня были черные, на свету приобретавшие рыжеватый оттенок, — наследие кельтских предков.

Поддавшись мгновенному настроению, я надел свою новую кольчугу. Она была мелкозвенная, поразительно легкая и носила клеймо знаменитого толедского оружейника. Меч я подвесил на перевязи через плечо — по мавританскому обычаю.

На улице было пусто, если не считать унылого ослика да двух верблюдов в отдалении, лежащих там, где их обычно седлали в дорогу. Странно, что животных оставили на ночь на этом месте.

Улица Книготорговцев была ярко освещена. Повсюду виднелись группы студентов, и, прогуливаясь среди них, я тщетно высматривал Валабу. Меня угнетало тяжелое чувство подавленности, но стряхнуть его не удавалось. Некоторые книготорговцы заговаривали со мной, явно стараясь втянуть в беседу, но в этот вечер мне было не до разговоров.

Разочаровавшись в конце концов, я отправился обратно. Ничего из моей прогулки не вышло. Валаба была занята где-то в другом месте.

Стоящий на углу нищий подошел ко мне за подаянием, но, приблизившись вплотную, прошептал:

— О могущественный! Не возвращайся домой. Беги! Если твоих врагов пока ещё нет здесь, то скоро они появятся…

Нищие дружелюбно относились к уличным музыкантам и певцам, а меня в то время считали одним из них. И все же я не мог последовать этому дружескому предостережению — мне надо было ждать Сафию.

У моего дома все было тихо и темно, только почудилось мне какое-то шевеление в тени неподалеку.

Войдя в дверь с обнаженным мечом в руке, я обыскал комнату — и убедился, что там никого нет; потом прошел в угол, где мог сидеть на постели и читать, оставаясь невидимым снаружи. Маленький фонарь я заслонил, а дверь чуть приотворил, чтобы заметить за ней малейшее движение.

Книга, которую я выбрал, была редкостью, позаимствованной из библиотеки Большой мечети. Она попала в мои руки необычным путем.

Я разбирался в кипе рукописей, не внесенных в каталоги, имея в виду привести их в мало-мальский порядок, когда полка, где они лежали, вдруг наклонилась вперед, открыв глазам моим узкую дверцу, утопленную в стене. Поскольку в этом помещении хранились старые рукописи, не переписанные ещё со времен аль-Хакима, вполне возможно, что о существовании потайной дверцы никто в библиотеке не подозревал.

Дверь была заперта, но любопытство мое все возрастало, и я открыл замок отмычкой, воспользовавшись искусством, которому обучился у уличного люда.

Передо мной оказалась небольшая комнатка, удобно обставленная, но на всем здесь лежал толстый слой непотревоженной пыли. Это был частный кабинет для занятий, возможно, принадлежавший когда-то самому аль-Хакиму. Несомненно, что именно здесь халиф, один из крупнейших ученых арабского мира, занимался изучением старинных рукописей.

Среди примерно пяти десятков книг, находившихся тут, были некоторые хорошо мне знакомые, но та, что лежала на столе, в кожаном переплете, представляла собой перевод с китайского и называлась «Ву Чин Цун Яо», то есть «Краткое руководство по военному искусству»; написал её Цзэн Кунлянь в 1044 году. Открыв её, я обнаружил тщательное исследование военного искусства китайцев, а также монголов. Больше всего заинтересовало меня описание взрывчатого порошка, который китайцы использовали в военных действиях. Среди примечаний в конце книги приводился рецепт его приготовления.

Мавры не знали ничего похожего, и в христианской Европе порошок этот также был неизвестен; но здесь, в моих руках, оказалось все: способ изготовления, указания по использованию и кое-какие сведения об особенностях действия порошка при содержании его в бамбуковых трубках, а также в деревянных или металлических сосудах.

Судя по замечаниям, написанным аккуратным старческим почерком, эта книга, должно быть, попала в руки аль-Хакиму незадолго до его смерти. Халифы, занимавшие трон после него, не обладали свойственным ему интересом к книгам, и эта комнатка была забыта.

Сунув книгу в карман, я запер дверь и сложил рукописи так, как они лежали раньше. Многие из них были дубликатами уже переведенных, м могли пройти годы, пока кто-нибудь потревожит их покой ещё раз.

Военное дело относилось к предметам сильнейшего моего увлечения, и книга, которую я сейчас держал в руках, оказалась для меня истинным сокровищем. С ней можно завоевать царство. Она могла также поднять на воздух стены замка барона де Турнеминя.

Я надежно укрыл её в другом отделе библиотеки и неделю назад отважился украдкой проскользнуть в книгохранилище, чтобы унести её с собой для подробного изучения. Сейчас я снова перечитывал книгу, потому что намеревался целиком запечатлеть её в памяти. Рецепт, который был самой сущностью и важнейшим местом книги, я запомнил через десять минут после того, как впервые взглянул на него, но там имелись и другие важные сведения.

Однако мне трудно было сосредоточиться. Я чутко прислушивался к малейшему звуку на темной улице за дверью, и наконец засунул книгу под рубашку и погасил свечу.

Некоторое время я сидел в темноте, положив обнаженный меч на колени, напрягая слух; во мне нарастала тревога.

На улице что-то упало — или кто-то. Послышалось хриплое, надсадное дыхание и такой звук, словно что-то волочили по земле. До меня донесся слабый стон, стон человека, испытывающего страшную боль, и я приоткрыл дверь пошире — петли, смазанные маслом, повернулись беззвучно.

— Кербушар! Помоги мне!..

Это была Сафия. Она, пошатываясь, приподнялась и чуть не упала, споткнувшись о порог. Я подхватил её свободной рукой, осторожно уложил на пол и, сунув меч в ножны, опустился на колени рядом с ней. Она прошептала:

— Беги! Они идут! Они заставили меня говорить, и они убьют тебя… они…

Несмотря на риск, я зажег свечу. Ее платье насквозь пропиталось кровью, она была жестоко избита — местами тело было рассечено до кости; а ноги превратились в кровавое месиво после жестоких ударов по пяткам.

— Они посчитали меня мертвой… Я не могла оставить тебя… Но беги же! Я освобождаю тебя от твоего обещания… Я не имею права…

Повесив на плечо мешок с картами и несколькими ценными книгами, я завернул её в чистый халат и поднял на руки.

Движение могло убить её, но, если её найдут здесь, то убьют наверняка.

Выбравшись через окно, я поднял Сафию на стену и положил рядом с собой, потом затворил окно. Рискуя свалиться, понес её по верху стены в полной темноте; листья скользили по моему лицу и одежде.

Лошадей в конюшне никто не трогал. Оседлав двух и взяв на повод остальных, я привязал Сафию к седлу, вывел коней и закрыл за собой дверь.

Ночь была прохладной, почти холодной. Высокие арки акведука бросали густую тень на мостовую. Сегодня ночью я покину Кордову. Вернусь ли когда-нибудь? Я любил этот город, и, хотя он многое у меня отнял, но дал гораздо больше.

Скачка будет отчаянная. Она может убить Сафию, но другого выхода у нас нет.

Держась в тени, мы подъехали к потайным воротам. Как я и надеялся, стражи при них не оказалось.

Не обращая внимания на стоны пришедшей в себя Сафии, я скакал к горам, не останавливаясь. Что сотворила Сафия, чтобы заслужить такие пытки, я не знал и знать не хотел. Что бы она ни делала, кончилось все катастрофой.

Перед рассветом я отыскал лощинку у ручья. Снял Сафию с лошади и принялся за дело. Не зря читал я «Канон» Авиценны и труды других великих учителей медицины. Промыл раны, пользуясь лекарствами, которые давно заготовил в дорогу. Осторожно протер истерзанную спину и перевязал.

Она потеряла много крови и, когда я обрабатывал раны, лежала без сознания. Взглянув на её ноги, я ужаснулся. На таких ногах добраться ко мне, чтобы предупредить об опасности, — для такого потребовалось больше мужества, чем судьба вправе требовать от человека.

Солнце уже высоко стояло на небе, когда я закончил работу, но о том, насколько она будет успешной, никак нельзя было судить. Теперь все в руках Аллаха.

Сафия была измождена и бледна, и, открыв глаза, смогла лишь бессмысленно оглядеться кругом и попросить воды. Здесь была трава для лошадей и вода, но долго на этом месте нельзя оставаться.

К вечеру она пришла в сознание и смола съесть немного супа.

Снова я привязал её к седлу и окольной дорогой повез к пещере, где давным-давно дрался с вестготом.

Это пустынное место, пещера хорошо укрыта от посторонних глаз, и рядом есть вода. Там мы сможем скрываться, пока Сафия не выздоровеет… или умрет.

На рассвете, спрятав лошадей среди ивовых зарослей, там, где росла трава, я, пока Сафия спала, взял меч и лук и пошел поискать еду. В небольшой рощице я обнаружил несколько сбившихся в кучку овец из стада Акима; их охранял крупный старый баран. Я убил стрелой ягненка, отбившегося от стада, и, освежевав, отнес мясо в пещеру.

Позднее мне повезло: ниже по течению ручья я наткнулся на другую пещеру — больше, просторнее и ещё лучше укрытую, так что мы перебрались туда.

Лечение Сафии стало первой пробой моих книжных познаний в медицине — оно оказалось бы нелегким испытанием даже для более опытного человека. Тем не менее, постепенно Сафия начала выздоравливать. Она боролась вначале за свою жизнь, потом — за здоровье, ну, а на мою долю выпала борьба за самое наше существование.

Съестные припасы, которые мы привезли с собой, вскоре кончились; однако овцам, по-видимому, было приятно, что я нахожусь где-то поблизости. Если они и замечали мои посягательства на их численность, то, очевидно, ни на что другое они и не рассчитывали.

На некоторых полях Акима что-то выросло за счет самосева, и мне удалось собрать немного ячменя; находил я и фрукты, которые не успели склевать птицы, а как-то раз убил дикого кабана.

Иногда появлялись поблизости конные шайки, а одна добралась даже до разрушенного жилища Акима, но я уничтожил все следы моего присутствия, и они не нашли ничего.

Когда Сафия смогла садиться и сама ухаживать за собой, стало полегче, потому что теперь я мог уходить подальше на поиски еды и трав, необходимых для её лечения.

Беда пришла без предупреждения.

Однажды, когда я садился на лошадь, чтобы отправиться на охоту, к пещере подъехали трое солдат-наемников . Я увидел их мгновением раньше, чем они заметили меня, и обнажил меч, держа лошадь левым боком к ним; меч я положил на колено, острием вперед.

Они, без сомнения, приняли меня за какого-нибудь крестьянина, которого легко припугнуть, и один из них прикрикнул с ленивой угрозой в голосе:

— А ну, слезай с коня, а не то башку раскрою!

Третий солдат, который держался немного позади, сказал:

— Риг, ты только глянь, что там в пещере. Похоже, мы нашли себе бабу…

Я сидел на коне неподвижно, словно застыл в испуге, и тот, что заговорил первым, двинулся ко мне, а Риг тем временем начал слезать с седла. Дав шпоры своему арабу, я бросил лошадь вперед и сбил его наземь. И в тот же миг поднял меч, до этого скрытый корпусом лошади.

Мой внезапный бросок переместил меня так, что я оказался слева от первого наемника. Он вскинул руку; щита у него не было, и мой клинок глубоко врезался ему в плечо.

Наши кони прижались друг к другу, и, послав свою лошадь вперед шенкелями, я всадил меч ему в бок.

Третий бросился наутек, но я, кинув меч в ножны, пустил араба вдогонку за ним, поднимая на скаку лук с наложенной стрелой. Его более тяжелый и менее резвый конь не мог тягаться с моим, я быстро настиг его и выпустил стрелу, пронзившую всадника насквозь. Поймал его лошадь, снял с убитого доспехи и оружие и вернулся к пещере.

Солдата, которого я сбил с ног, больше не было видно, но мне не надо было гадать, куда он делся. Соскочив с коня, я с мечом в руке ворвался в пещеру.

Сафия стояла, прижавшись к стене, с кинжалом в руке.

— Ты дурак, — говорила она. — Он тебя убьет!

— Может, и так, только сначала я с тобой позабавлюсь…

Он бросился к ней, и Сафия хлестнула его по лицу головней из костра. Он-то все внимание обратил на кинжал, а тлеющего сука, который она держала, опустив к полу, не заметил. От быстрого взмаха головня вспыхнула, и он отскочил.

Не моя вина, что он наткнулся прямо на острие моего меча, хотя, правда, я выставил его вперед — самую малость. Если уж человек решился умереть, то кто я такой, чтобы идти против судьбы?

— Удача была на нашей стороне, — заметил я.

— Да, — согласилась она. — Но и твое искусство тоже.

За это утреннее приключение мы были вознаграждены. У нас теперь появилось ещё три лошади, три шлема, две кольчуги с нагрудником, кинжалы, мечи и некоторая другая амуниция. Денег у них оказалось всего четыре динара, но у нас хватало своих. Однако пора было отправляться в путь.

В течение долгих дней, проведенных в пещере, Сафия обучала меня персидскому языку — в дополнение к тому немногому, что я уже знал, — а также начаткам хинди.

Стало мне кое-что известно и о её прошлом. Родилась она в Басре от эмира и рабыни, получила прекрасное образование и была просватана за бенгальского принца. Его ранняя смерть оставила её одинокой, но позднее в Багдаде Сафия вышла замуж за потомка старинной династии Аббасидов и участвовала в заговоре, который должен был возвести её мужа на престол Кордовского халифата. Не преуспев в этом, она стала шпионкой и продавала сведения любому, кто мог заплатить.

Прошло уже четыре месяца после нашего бегства из Кордовы, и хотя тело её было изнурено долгой болезнью, она теперь могла ездить верхом. Но подошвы ног оставались настолько чувствительными, что пройти пешком ей удавалось всего несколько шагов.

Купаясь в пруду или шаря в развалинах Акимовой усадьбы, я часто раздумывал, как сталось с Шаразой. Где она сейчас? Все ли у неё благополучно?..

Снова надев потрепанные доспехи наемника, но вооруженный лучше, чем прежде, я повел наш маленький караван обратно к дороге; но, добравшись до нее, мы свернули в противоположную от Кордовы сторону.

— Есть в Константинополе один человек, — сказала как-то Сафия, — который может знать, что с твоим отцом. Его-то тебе и следует отыскать.

Мы продали захваченных коней, а также доспехи и оружие. Тех четырех лошадей, которых она достала с самого начала, мы сохранили, не найдя им достойной замены.

Еще в Кордове Сафия отдала мне на сохранение свои драгоценности, и я не забыл захватить их с собой, однако мы надеялись, что трогать их не придется. От пребывания на чистом воздухе щеки её порозовели, из глаз исчезло мертвое, тусклое выражение.

За Толедо мы нагнали группу путников и присоединились к ним. В ближайшие дни, когда выберемся за пределы территории, контролируемой мусульманами, опасность будет постоянно возрастать. Впрочем, теперь и на мусульманских землях, после распада халифата на множество мелких княжеств — «тайфа» — появились разбойники.

А в Сарагосе нам встретился Руперт фон Гильдерштерн, человек-гора; он был по крайней мере на два дюйма выше меня и на много фунтов тяжелее. Его большое лицо, длинное и широкое, было украшено здоровенным крючковатым носом и двойным подбородком. Огромный, он выглядел изрядно толстым, но уж никак не дряблым, и, несмотря на свою массивность, двигался легко и ловко. Говорил он тоном оракула и держался с властной осанкой божества.

Вот как это вышло. Добравшись до придорожной гостиницы, мы обнаружили, что весь двор полон вьючных лошадей и мулов. Сбоку, широко расставив ноги, стоял человек, подобного которому мне ни разу не приходилось видеть, и командовал:

— Снимай вьюки! Проверьте каждый свою скотину, нет ли ссадин, ран или потертостей. У нас не будет ни одного животного, неспособного нести поклажу!

Он не обратил внимания на наш приезд, даже не взглянул. Продолжал строго и четко:

— Проверьте поджилки, посмотрите, нет ли в копытах застрявших камней. Расчешите шерсть на спинах — комок сбившейся шерсти может вызвать потертость. Никто не займется собой, пока не позаботится о своем животном!

Очевидно, мы наткнулись на купеческий караван, а этот великан был «гансграфом», или начальником каравана.

Такие караваны вели торговлю по всей Европе, передвигаясь по старым торговым путям, установившимся с глубокой древности, задолго до римских времен. Некоторые следовали по древнему Янтарному пути от Балтики к Средиземному морю; по этой дороге доставляли янтарь египетским фараонам, самому Соломону Мудрому и Хираму Тирскому.

Эти компании купцов, связанных между собой клятвой взаимной верности, были хорошо вооружены и готовы противостоять нападениям разбойников и «раубриттеров» — рыцарей-грабителей: некоторые бароны налетали на дороги в надежде ограбить торговый караван. Многие замки служили местами сбора и наблюдательными пунктами для таких шаек.

Караван этого гансграфа, принадлежавший Белой Торговой Компании, был богатым, и я сразу сообразил, что он может оказаться нашим спасением. Наш путь вел на восток через горные перевалы, где путников подстерегала опасность, но с таким караваном мы могли бы путешествовать без тревог.

Выбрав свободный уголок, я расседлал лошадей и привел их в порядок, и ни один конь во дворе не мог сравниться с нашими.

За работой я несколько раз заметил, что гансграф смотрит на меня или переводит взгляд на Сафию, стоящую поблизости. Позаботившись о лошадях, я собрал оружие и вошел в гостиницу.

С десяток человек сидели у стола, ели и пили; некоторые были уже изрядно пьяны. Когда вошла Сафия, они уставились на нее, а один громко произнес на франкском языке оскорбительную фразу, которую моя спутница, к счастью, не поняла.

Перегнувшись через стол, я схватил негодяя за бороду — в мусульманских странах это самое страшное оскорбление — и через стол подтащил его поближе к себе. Сгреб с блюда пригоршню жира и сала, дернул бороду вниз и сунул ему все в открытую пасть.

— Заткни свою вонючую помойку, — сказал я, — не то в следующий раз у тебя в глотке застрянет целый баран.

Вытер жирную руку о грудь его рубашки, отпустил бороду и сильно толкнул пьянчугу, так что он опрокинулся через скамейку, задыхаясь и тужась, как при рвоте.

Двое других, раскрасневшиеся от выпитого, стали было подниматься на ноги.

— С госпожой, — сообщил я им, — надлежит обращаться как с госпожой. А если попробуете полезть ко мне, расколю вам черепа, как дыни.

Мы выбрали стол в дальнем конце зала, и я видел, как тот болтун поплелся неверной походкой к дверям, все ещё давясь. Не скоро теперь он отважится трепать языком насчет какой бы то ни было женщины.

Подняв глаза, я увидел, что гансграф смотрит на меня с другого конца зала.

Мы заказали бутылку вина с куском жареной говядины и принялись за еду. Сафия совсем уже выздоровела, если не считать обостренной чувствительности ног, и от долгого пребывания на открытом воздухе у неё был прекрасный аппетит.

Над нашим столом нависла чья-то тень. Это был гансграф.

— Благородный поступок! Этой свинье досталось по заслугам. Далеко ли едете?

Указывая на бутылку, я предложил:

— Благородное вино, гансграф. Не пожелаете ли присоединиться?

— Ну, на минутку, может быть…

Он сел, и меня снова восхитило, до чего же он велик. Весил он, должно быть, раза в полтора больше меня. Одет во все черное: черные штаны в обтяжку, высокие черные сапоги, сверху накинут черный плащ.

— Ты солдат?

— Солдат удачи, — ответил я, — боец, когда необходимо, но в некотором роде также и ученый. Еду на восток, — добавил я, — а госпожа Сафия возвращается домой, в Шираз.

— Неблизкий путь… — Гансграф поджал губу и снова смерил меня оценивающим взглядом: — У тебя есть средства, которые хотелось бы куда-нибудь вложить? Наша компания торговая, товары мы покупаем и продаем сообща, и прибыль делим между собой. Если ты согласишься присоединиться к нам, то сильный человек нам пригодится.

— А я смогу войти в долю в вашей компании?

— Ты будешь одним из нас. И твой меч должен стать нашим. Я считаю, нам понадобятся мечи.

— А куда вы направляетесь?

— Через Памплону в По и в Авиньон. Мы идем на восток, но не напрямую, а от ярмарки к ярмарке…

Так и случилось, что я, который был ученым, географом и, может быть, врачом, превратился теперь в купца.

Купца с мечом.






 

Главная | В избранное | Наш E-MAIL | Прислать материал | Нашёл ошибку | Наверх