Глава 26

Он пересек комнату, и я встал ему навстречу. Тем временем Иоганнес демонстративно положил меч на стол перед собой, и Гвидо тоже.

От Дубана это не ускользнуло.

— У тебя есть друзья, — заметил он. В его глазах не было враждебности.

— Добрые друзья, — произнес я в ответ. — А у тебя, Дубан?

— Я начальник. Я служу, и мне служат… Лучше бы тебе не оставаться здесь на ночь. У въезда на перевал есть маленькая гостиница. Я бы посоветовал…

— Дубан, я теперь купец, а купец путешествует со своей «ганзой». Твой принц угрожал мне. Он меня бросил в тюрьму… но я человек терпеливый.

— Купец… Так ты не ищешь Азизу?

— Нет.

Он уставился мне в лицо, желая убедиться в моей правдивости, и должен был понять, что я не лгу, — если только был на это способен.

— Твой принц решил быть мне врагом, хотя я ему пока что не враг. Однако скажи ему, коли захочешь: уж если придется мне стать его врагом, то не буду я знать покоя, пока он не умрет. Правда, ему придется подождать своей очереди. У меня есть более старые враги.

— Ты смельчак, Кербушар, под стать своему отцу.

Я поклонился:

— Долго ещё мне шагать, чтобы сравняться с Жеаном Кербушаром, и далеко идти, чтобы найти его. Ладно, Дубан, тебе я пока что друг.

Дубан протянул руку:

— Прощай тогда. Да сопутствует удача твоему мечу.

Когда он отошел от меня, послышался звук клинков, вкладываемых в ножны; но через минуту мне пришло в голову, что их слишком поторопились спрятать, ибо дверь гостиницы отворилась и вошла Азиза.

Она была не одна. Ее сопровождали несколько женщин и полдюжины евнухов. Такая же красивая, она немного округлилась и, может быть, стала даже миловиднее, чем та, которую я помнил, но на лице её лежала печать спокойствия — а вот этого раньше не было.

Дубан не мог предупредить её, и, обводя глазами комнату, жена принца Ахмеда встретилась со мной взглядом. Ее глаза заглянули в мои, замешкались на миг… и скользнули дальше.

Азиза примирилась со своей новой жизнью и забыла Замок Отмана.

А я?.. Не совсем. Я помнил Замок Отмана. Эту дань я всегда плачу женщинам. Я не забываю.

Может ли мужчина платить женщине большую дань, чем хранить в памяти её самый прекрасный образ, какой была она в минуты восторга?

Когда я сел рядом с Сафией, её глаза лукаво блеснули:

— Она была… гм… сдержана.

— А отчего бы ей вести себя иначе? Я — бродяга в пыльных доспехах, а она — жена принца.

Немного помолчав, я добавил:

— Надеюсь, что все женщины, которых я знал, будут поступать так же… Думаю, Сафия, ни один мужчина не имеет права требовать от судьбы большего, чем несколько мгновений счастья. Он должен принимать то, что даруют боги сейчас, и не требовать ничего на будущее.

— А я думаю, что придет день, когда ты начнешь требовать, Кербушар.

Я ничего не ответил, ибо будущее есть будущее, а я положил себе за правило не верить в гадание по звездам. И потом, разве не ждет каждый из нас того часа, когда появится о д н а, единственная девушка — или для женщины один, единственный мужчина — и не пройдет мимо?

Сафия? Она оставалась книгой, недоступной для прочтения, снова прекрасной и вечно таинственной. Она была тиха и красива, словно райская гурия, но спокойна, с осанкой почти королевской. В ней чувствовалась сталь, власть над собой и над окружающими, какой я больше ни в одной женщине не встречал. И ещё одно заметил я: впервые после смерти её бенгальского принца о ней теперь заботились, её защищали, и, похоже, ей это нравилось.

На следующее утро, когда мы уезжали, я повернулся в седле и оглянулся на угрюмые серые стены замка. К западу от башни виднелись несколько синих куполов и рядом с ними — жилое здание с плоской крышей.

Прощай, Азиза, прощай… Как это сказал давным-давно мой случайный знакомый в кадисской таверне? «Йол болсун»!

Пусть будет дорога!

* * *

Как проходят дни? Как текут недели? Мы медленно двигались к северу, по временам останавливались на ярмарках, иногда задерживались, чтобы поторговать в замке или в городе. Дважды были атакованы разбойничьими шайками, а однажды на нас обрушился какой-то рыцарь-грабитель — «раубриттер».

Мы потеряли в тот день одного человека, но нам удалось вовремя заметить приближение атакующих, и двадцать наших лучников приготовились встретить их, притаившись в придорожной канаве и за изгородью. От первых же стрел семеро нападающих вылетели из седла, а потом мы схватились с врагом.

Сам раубриттер — здоровенный рыцарь в черных доспехах — атаковал наш строй неподалеку от меня, и я выехал ему навстречу. Сильнейшим ударом по шлему он вышиб меня из седла; впервые в жизни я был сброшен с лошади. В голове зазвенело. Потрясенный и разъяренный, я прыгнул на него. Он торопливо ударил, промахнулся, потерял равновесие, и я стащил его с седла. Мы бились на мечах, пешими, оскальзываясь на мокрой траве, и нас поливал дождь.

Рыцарь был силен в бою на мечах и не сомневался в победе. Мое франкское воспитание многому меня научило, но особенно искусны в единоборстве были мавры, и скоро я его сильно прижал. Он сделал ложный выпад, тут же вывернул меч кверху, целясь в глаза, и рассек мне скулу — кровь так и хлынула.

Наши клинки скрестились, потом разошлись, и я сделал выпад, метя в горло. Противник уклонился, но мой клинок тоже задел ему лицо. Я быстро повернул руку, не отводя оружия назад в положение защиты, и резанул его по шее, однако лишь оцарапал.

В голове у меня толчками билась боль, и ноги, всегда такие сильные и упругие, стали уставать. Он намеревался нанести мне мощный удар, но промахнулся, и в ответ я пустил в ход дамасский кинжал — вот это была сталь, так уж сталь: острие пробило ему шлем. Великан отшатнулся, и мой заключительный выпад прикончил его.

Повернувшись, я увидел, что мы окружены нашими людьми — теперь они приветствовали меня дружными криками одобрения.

У меня ноги дрожали; Сафия принялась останавливать кровь, бьющую из моей щеки, — теперь я всю жизнь буду носить на этом месте шрам.

Кровь меня беспокоила меньше, чем мысль, что, нанеси он такой удар хорошим мечом, вроде моего, теперь не ему, а мне пришлось бы валяться трупом на мокрой траве. Я был слишком неосторожен, опасно неосторожен…

Когда раубриттер пал, наши погнали его свору и напали на замок, ворвавшись туда прежде, чем гарнизону удалось поднять мост. Впервые я имел возможность увидеть, как действуют мои компаньоны в качестве боевого отряда, потому что по сравнению с этим боем все наши прежние сражения были просто мимолетными стычками.

Мы прочесали залы замка, предавая мечу всех, кто оказывал сопротивление. Нашли там несколько деревенских женщин, содержавшихся в плену, и освободили их. Мы оставили им свиней и птицу — пусть пользуются, — но тщательно обыскали замок и унесли с собой все ценности.

Этот раубриттер долго держал в страхе всю округу, и в деревнях нас приветствовали, как избавителей.

* * *

День за днем двигались мы на север. Позади осталась Монтобанская ярмарка, а до следующей было ещё далеко. Фон Гильдерштерн сказал, что мы переправимся через Сену у Манта.

Мне было знакомо это место, потому что там убили Вильгельма Завоевателя, когда его конь споткнулся о горящую головню. Вильгельм зверски вырезал все мужское население города, который потом объявил своим владением.

Тихой ночью, под небом, усеянным звездами, мы встали лагерем невдалеке от Рена, у реки Вилен. Оглядываясь вокруг, я думал: «Вот моя страна; здесь мой народ».

У нашего костра присел на корточки какой-то крестьянин с хитрыми, бегающими глазками и свалявшимися грязными волосами. Лицо его показалось мне смутно знакомым. Наконец я вспомнил: он был из челяди Турнеминя.

Крестьянин меня не заметил, и я быстро зашагал к гансграфу — тот сидел за стаканом глинтвейна.

— Если я не ошибся, это шпион. Предлагаю, чтобы с полдюжины наших людей притворились больными, а остальные изобразили беззаботность. Так мы можем подтолкнуть Турнеминя к нападению.

Гансграф подумал, пока неспешно пил глинтвейн, — и дал согласие.

Через несколько минут два десятка наших развалились на постелях, а мы следили за крестьянином, который вынюхивал все кругом, а потом потихоньку ускользнул. Позже послышался топот лошади, галопом уносящейся в ночь, — лошадь нам пришлось для него оставить.

Мое восхищение гансграфом возросло до предела: так молниеносно он двигался и распоряжался.

Далеко ли поджидают враги, мы не знали. Мы разложили тюки с товарами так, чтобы было похоже на спящих людей, а в костры подбросили дров — пусть горят подольше.

Выслали вперед дозорных, которые должны были заблаговременно предупредить о приближении Турнеминя; несколько человек остались охранять женщин, товары и раненых, которые не оправились ещё после боя с раубриттером.

Они налетели стремительно.

Мы услышали грохот копыт, раздавшийся внезапно, с расчетом на ошеломляющую неожиданность удара. Им, должно быть, все представлялось простым и ясным, потому что атаковали они беспорядочно, тыкая мечами и копьями в мешки, — нехитрая уловка сделала свое дело. В миг, когда все спуталось и смешалось, наши лучники разом выпустили стрелы.

Турнеминь, старый боец, сразу же увидел ловушку и, не успели пропеть тетивы, закричал, давая команду отступать.

Стрелы попали в цель, и мы ударили на них из рощицы, где скрывались.

Надо мной возник огромного роста детина с занесенным боевым топором. Однако его удар, достаточно мощный, чтобы перерубить меня поперек, не достиг цели. Мой быстрый арабский конь стрелой метнулся мимо воина, и я нанес мечом страшный удар назад, наотмашь.

Удар пришелся туда, куда я метил, — в шею, сбоку, в место, не прикрытое доспехом. Топор выпал из мертвой руки, и чужая лошадь унеслась галопом; голова всадника безжизненно раскачивалась. В ночи громко раздавались крики людей и звон оружия об оружие.

Сколько это длилось? Минуту? Две? За все это время я даже мельком не видел Турнеминя.

Как было предусмотрено планом гансграфа, мы, тридцать бойцов, собрались и пустились в погоню; догнав двоих отставших, мы их прирезали, но потом, опасаясь нового нападения, повернули назад, к лагерю.

У нас обошлось без потерь, если не считать четверых легко раненных. Нападавшие же потеряли четверых в лагере и ещё двоих на равнине. Мы захватили в плен троих раненых и взяли пять лошадей.

Среди пленных расхаживал широкими шагами гансграф. У него была поистине монументальная фигура; сейчас он внимательно рассматривал пленных, устремляя свирепый взгляд то на одного, то на другого.

— Ну, воры, — заявил он, — есть у меня желание повесить вас на корм воронам. Крепких сучьев здесь достаточно, и веревок у нас тоже хватит. Долгонько они болтаются без дела… Или на огонь их? А? Как ты думаешь, Лукка? На огонь?

Он показал пальцем на одного:

— Вон тот, жирный, будет гореть веселым ярким пламенем. Можешь себе представить, как он будет поджариваться в собственном сале?

— Можно насадить его на копье, — серьезно заметил Иоганнес, — и поворачивать над костром, как на вертеле. Мне такое приходилось видеть в Святой Земле… Я просто поверить не мог, до чего ж долго им пришлось ждать смерти…

— Но может, случайно, у них есть что сказать, — предположил Гвидо. — Что толку жечь их, если они могут говорить?

— Ба! — сказал Лукка. — Что там они знают? Спалить — и делу конец!

Толстяк переводил взгляд с одного на другого, лицо его перекосилось от ужаса. У второго все время бегали глаза, он оглядывался по сторонам и облизывал пересохшие губы. Третий, угрюмый подлец, глядел свирепо и презрительно. От этого мы ничего не узнаем.

— А что они могут сказать? Замок Турнеминя неприступен.

— Повесить их или сжечь, и давайте кончать с этим делом, — сказал я. — Замок Турнеминя слишком далеко отсюда, чтобы напасть мимоходом, между делом. Вспорем им брюхо и бросим так. Они будут умирать ме-едленно…

Наши разговоры произвели ожидаемое действие. Двое из пленников были перепуганы насмерть. Толстяк все время глотал слюну, судорожно подергивая кадыком, словно его шею уже сдавливала петля.

— В замке, скорее всего, не таких богатств, ради которых стоило бы брать его штурмом, — заметил Лукка, — а для осады у нас мало времени…

— Там есть добыча! — неожиданно завопил толстяк. — Там товары двух караванов, взятые на прошлой неделе, и награбленное раньше добро. Я вам говорю, там всего полно!

— Заткнись, идиот! — яростно крикнул угрюмый. — Я тебе за это башку расколю!

— Ни одной башки ты больше не расколешь, — заметил гансграф. — И если ты проживешь ещё час, то только по моей прихоти, а я обычно прихотям не поддаюсь…

Он ткнул пальцем в толстяка:

— Повесить его!

— Умоляю! — пронзительно завизжал толстяк и обмочился от ужаса. — Я же сказал вам! И там есть потайной…

Угрюмый бросился на него, но гансграф с ошеломляющим проворством схватил его за волосы и отшвырнул назад.

— Посмей только шевельнуться или слово сказать — и я тебя заколю собственной рукой! — Он вытащил меч. — Ну, — обратился он к толстяку, — ты, как я понял, упоминал о потайном входе?

Существовал, оказывается, потайной выход, потерна, требующая ремонта — калитка не закрывалась как следует, и выход этот находился на теневой стороне замка, к которой близко подходил лес.

Толстяк говорил охотно, впрочем, и второй тоже. Когда они окончили рассказ, мы ясно представили себе, что нас может ожидать.

— Сколько в замке людей, — спросил я, — которые громили поместье Кербушара?

На мгновение стало тихо, и глаза всех троих пленников обратились ко мне. Они и прежде были крепко напуганы, но теперь их страх усилился вдвое.

— Кербушар мертв, — произнес толстяк.

— Он жив, — ответил я, — и вскоре вернется. Теперь отвечай на вопрос.

— Это было давно… Несколько лет прошло… Я тогда ещё не служил барону…

Угрюмый уставился на меня, и впервые в его глазах мелькнула тревога.

Второй пленник указал на него:

— Вот он там был. Спроси его.

— А ты там не был?

— Я оставался в замке…

Теперь угрюмый смотрел в землю, но на шее и на лбу у него обильно выступил пот.

— Кербушар мертв, — пробормотал он.

— Он жив, — сказал я, — и я — его сын.

— А-а! Волчонок! Щенок старого волка!

— Он был там, когда убивали твою мать, — сказал гансграф. — Лукка, Гвидо! Повесить его!

* * *

Гансграф оставил двадцать человек для охраны товаров и женщин. Остальные — все сильные мужчины — сели в седла. Мы мчались через ночь, покрывая хорошо знакомый мне путь через темный лес Гюэльгот, более короткой дорогой, чем та, которую выбрал Турнеминь.

Нас было сорок, мы ехали всю ночь и задержались лишь на рассвете, чтобы наскоро поесть и чуть вздремнуть. Наши кони, закаленные долгими переходами, несли нас быстро. Каждый всадник вел в поводу запасную лошадь, и мы не раз меняли коней.

Двое пленников ехали с нами.

Иоганнес держался сзади, но на третье утро догнал нас.

— За нами погоня, — предупредил он. — Конные, десятка три, думаю.

— Турнеминь?

— По-моему, нет. Похоже, что Петер.

Мы свернули с дороги и ждали, изготовив оружие к бою. Вдруг гансграф резко вскрикнул и выехал из-за деревьев.

Невысокий широкоплечий крепыш, ехавший впереди отряда, вскинул руку:

— Руперт! Клянусь всеми святыми, это Руперт!

Они пожали друг другу руки, и Петер сказал:

— Мы встретили одного из твоих людей, и он привел нас к каравану. Мы оставили там половину наших и поскакали вам вдогонку. Раз мой брат желает взять замок, значит и я желаю взять замок!

Я изумился и спросил у Иоганнеса:

— Неужели они братья?

— Ага, из Руперта можно сделать троих таких, правда? Однако Петер — первоклассный боец и хороший торговец. У Руперта выучился.

Мы двинулись вперед — теперь нас было около семидесяти — и, когда спустился вечер, остановились на вершине холма, глядя через буро-зеленую долину на замок Турнеминя.

Место было приятное — невысокий холмик посреди долины, защищенный от морских ветров и холода высоких плоскогорий. Старинное место, занятое и заново отстроенное Турнеминями.

Спешившись на опушке леса, мы ждали, пока зайдет солнце. Вокруг замка не видно было никакого движения, никаких признаков, что нас заметили.

— Если эту потайную калитку можно открыть, — тихонько сказал Иоганнес, — то мы скоро будем внутри.

— Можно или нельзя её открыть, — ответил я, — неважно; мне известно, как туда войти. Мы попадем в крепость этой ночью.






 

Главная | В избранное | Наш E-MAIL | Прислать материал | Нашёл ошибку | Наверх