Глава 29

Есть поговорка: «Среди слонов надо трубить, среди петухов кукарекать, среди козлов блеять». Хороший совет человеку, путешествующему в чужой земле.

Где-то далеко к северу от меня продвигался караван с моим добром и с Сафией. До него — много дней пути, а дни превращаются в мили. Люди вокруг — чужие для меня, как и я для них, а недаром же во многих языках чужак и враг обозначаются одним и тем же словом.

Доспехи мои помяты, одежда — неописуема, но кони — из самых лучших, хотя отросшая к зиме шерсть и скрывает частично их достоинства. Меч — тоже был из самых лучших, а в кармане звенит золото.

Однако человека нередко подводит его собственное сердце, и при всей своей грубости я частенько поддаюсь чужим жалобам и страданиям.

Мудрец занимается только своими делами; но кто из нас постоянно мудр? Человека подводят воспоминания о собственных тяготах и лишениях.

Был поздний вечер, когда я добрался до гостиницы и, поставив лошадей в конюшню, вошел в трактир.

В очаге ярко пылал огонь, дощатые столы без скатертей были чисто вытерты, и вокруг молча сидели несколько человек с самым подавленным и огорченным видом.

Они взглянули на меня, а потом быстро отвели глаза в сторону, ибо таким, как они, нечего было ожидать доброты от странствующего солдата. Этих бедолаг, видно, достаточно часто обирали и грабили…

По моему приказу хозяин принес каравай хлеба, сыру и баранью ногу — приличную пищу для того времени.

— Вина, — сказал я, — кувшин вина.

Взгляд мой скользнул мимо хозяина гостиницы, и я увидал, что сидящие здесь люди исхудали, щеки их ввалились. Они уставились на меня голодными глазами, а потом опустили взоры.

— Подсаживайтесь ко мне, — предложил я, — хватит по стаканчику на всех.

Они не заставили себя долго просить — подошли и приняли вино, бросая голодные взгляды на баранью ногу, так что я отрезал каждому по куску.

— Немного у нас осталось еды или выпивки, — заметил один парень, — жидкая просяная каша да пара морковок, вот и все. Овец и коров отобрали, а сегодня взяли мед, что мы собирались отвезти на ярмарку…

— Мы арендаторы, — пояснил другой, — но ты бы не поверил этому, если б поглядел, как с нами тут обращаются. Мэр — управляющий владельца поместий — он все забирает, а владелец никогда сюда не показывается и не видит, как мы живем.

— Мед, — сказал первый, — был от пчел, которых мы поймали как-то вечером, а пчелы собирали нектар с дикого вереска. Так что мэр не имел на этот мед никакого права, но все равно отобрал, и можете быть уверены, землевладелец его в жизни не увидит…

Когда посетители ушли, а я все ещё сидел, наслаждаясь теплом очага, подошел хозяин, и я пригласил его присоединиться ко мне, что он и сделал.

Хозяин был человек приличный, умел прилично поговорить и не стеснялся, попивая вино, которым его угощали, хотя ни разу не предложил выпить за свой счет.

— Бедняги! Немногое они имеют, и немногие из тех, что приходят по этой дороге, делятся с ними, вот как вы. Вы Жака заметили, верно ведь? Того, что сунул в карман свой кусок мяса и хлеб тоже, а сам все время притворялся, что жует, чтобы вы думали, будто он ест… Он отнесет хлеб и мясо жене и детишкам и будет клясться им всеми святыми, что съел свою долю здесь… Так вот, этот Жак и ещё Поль… Они поймали пчелиные рои и спрятали их, и целый год рассчитывали продать мед на ярмарке да купить какую-никакую одежонку для своих младшеньких; а мэр взял да и отобрал у них этот мед. Сущий он живодер, мэр этот самый, нигде не найдешь такого падкого до денег, как он.

От огня шло тепло, и вино было хорошее, крепкое. Мы ещё раз наполнили стаканы, и мозги у меня заработали вольней и бойчей, и в них зашевелились такие мысли, которых мне следовало бы стыдиться, и следовало бы устыдиться, что я их не стыжусь.

Рассказы о меде, о мэре и о бедных ограбленных крестьянах пробудили во мне гнев, но за мыслями о меде пришли мысли о пчелах. Ну, уж чего-чего, а пчел у нас дома, на пустошах, хватало, и я хорошо в них разбирался.

— Так ты говоришь, этот мэр — сущий живодер? Жаден до денег?

— Ага… Он бы и собственную мамашу обжулил с великой охотой, кабы смог получить от такого дела хоть одну монетку.

— У него на усадьбе, должно быть, большая кладовка. Он как, держит свое добро в доме, при себе, или же в отдельном амбаре?

— А ты думаешь чего-нибудь стянуть? И не мечтай! Кладовая находится у него в доме, прямо рядом со спальней, а уж стол, за которым он жрет, так тот вообще к двери кладовки впритык приставлен. И слух у него, как у кошки. Ни малейшей возможности. Можешь быть уверен, Жак об этом подумывал, он у нас парень отчаянный.

— Так. Ну, а усадьба? Это такой большой дом возле речки?

Ну, конечно же, это он и был.

Склад ума у меня такой, что меня вообще-то легко убедить, а люди, разделившие со мной ужин, были честные и работящие.

«Клянусь Аллахом, — подумал я, и только потом сообразил, что пора прекратить поминать Аллаха, ибо здесь страна для этого неподходящая, — я протяну им руку».

— Скажи Жаку, — велел я трактирщику, — пусть перевезет свои ульи в ивняк за речкой, и сделает это нынче же ночью, пока темно. Если то, что я задумал, получится, то его мед вернется к нему.

Оставив хозяина в раздумье насчет смысла сказанного, я вернулся к своим лошадям, поехал по дороге к усадьбе и вскоре уже сердито барабанил кулаком в дверь. Она вдруг распахнулась, явив моим глазам разъяренного мэра. Многое из наворованного у крепостных он, видно, заложил себе за пояс, потому что брюхо так и выпирало вперед.

— Ну, ну! Это ещё что такое? А ну, убирайся отсюда!

— Как? Ты гонишь прочь путника, у которого есть золотой? Я хочу всего только поесть да переночевать, а мерзкие эти трактиры не перевариваю…

И вытащил из кармана блестящую новенькую монету.

— Дай мне приют, добрый господин, и этот золотой станет твоим…

Мэр перевел взгляд с моей потрепанной одежды на прекрасных лошадей, подумал — и резво выхватил деньги у меня из пальцев. Он ни капельки не поверил моим речам, однако золото обеспечило мне его гостеприимство.

— Ну, тогда заходи, — сказал он.

Как удачно, что у меня хороший аппетит, потому что пришлось мне поужинать вторично и выпить вина, правда, получше, чем в трактире.

— Язык мой склонен к сладкому, — сказал я. — У вас тут есть сладкие травы? Или мед?

— У меня есть мед, но его так трудно доставать…

— Ну, а как насчет золотого? Когда это тебе платили такой монетой за приют на одну ночь?

Он открыл дверь у себя за спиной; это была дверь в кладовую, удобное длинное помещение с жалюзи на окнах. Подошел к одному из пяти больших кувшинов, не меньше как на сотню фунтов меду каждый, и зачерпнул немного.

— А ты, как я погляжу, монет не жалеешь, — заметил он, уставившись на меня подлыми свиными глазками.

В очередной раз наполняя стакан из его бутылки, я пренебрежительно пожал плечами:

— Ерунда. Если бы другие знали то, что знаю я, у всех было бы золото. Гляди…

Я вытащил из-за пазухи кожаный кошелек и вытряхнул на стол несколько монет — новеньких, ярких, блестящих.

— Вот это у меня есть, но пора уже и пополнить запасец. Золото — сущий пустяк для нас, для тех, кто знает, и благодарение Господу Богу за то, что нас так мало!

Он не отрывал от меня взгляда, пока я сгребал монеты обратно в кошель и снова прятал за рубашку. Я залпом выпил ещё вина и глубокомысленно устремил взор свой в стакан.

— Служил я в Андалусии, дрался с маврами… Ох уж эти мавры! Вот кто понимает толк в золоте!

Мне пришлось снова наполнить стакан.

— Блестит, да? Блестящее, блестящее, новенькое золотишко! — Я подмигнул ему. — Было б у меня место, местечко, чтобы поработать несколько дней, тогда мы с тобой поделили бы хорошенькую кучку таких кругляшей…

— Ты о чем это толкуешь?

— Как о чем? О маврах и о том, чему один из них научил меня, чтобы я убрал свой ножик подальше от его глотки… Он сидел посреди разных там бутылей и столов, трудясь Бог знает над чем, когда я захватил его врасплох. Я вознамерился было выпотрошить из него его нечестивое сердце, как сделал бы с любым другим мавром. И тогда он показал мне кусок золота — блестящего, новенького золота.

— Золота?..

— Золота. И теперь требуется только спокойное местечко, где можно поработать. Вот это, — я похлопал себя по кошельку под рубашкой, — все, что у меня осталось, а в Париже понадобится куда больше. Мне нужно место, — я жестом показал, какое, — укромное, тихое местечко, вроде этого, и мы все поделим пополам.

Ох, как кинулся мэр на эту наживку! Он проглотил её так быстро, что мне пришлось поживее шевелить мозгами, чтобы не отстать от него. Вот комната, где я смогу работать. И все необходимое оборудование он достанет.

— Ох, ещё одно: мне понадобятся кое-какие растения, которые надо собирать в безлунную ночь. Придется поторопиться…

Было совсем темно, но я помнил, что нужные травы росли прямо на обочине дороги. Если человек упражняется так, как я, то у него вырабатывается привычка быть внимательным. Куда бы ни ехал, я всегда примечал себе, какие травы растут по пути, а вдоль придорожных канав Европы встречается много трав, весьма пригодных для врачевания.

То растение, которое меня сейчас интересовало, называют иногда «полевой розой», иначе — мак-самосейка. Время года было уже для него неподходящее, но семена, вероятно, найдутся, и кое-где по дороге мне попадались увядшие цветы. При поздней весне запаздывает и цветение… ну, а дикий мак растет вдоль дорог, он тут самое обычное растение…

Когда я вернулся, на столе стояли два полных стакана вина, а рядом и оставленная бутылка. Будь у меня время, я сварил бы сироп, но времени не было вовсе. Я двинулся было к столу, потом задержался. О чем тревожиться? Мэра в комнате нет, а кладовая — вот она, рядом.

Я быстро открыл дверь; в кладовой было темно, но я помнил, где стоят кувшины с медом. Поспешно сдвинул крышку с каждого и чуть приоткрыл жалюзи на окнах. Вернулся в большую комнату, взял свой меч и собрал вещи.

Тут в комнату поспешно воротился мэр, и по выражению его лица я понял, что он затеял что-то дурное.

— Ты где был? — спросил я. — Не иначе как задумал какую-то дьявольщину!

— Да нет же, нет! — отнекивался мэр. — Домашние дела, только и всего.

Он внимательно посмотрел на меня и на охапку трав, собранных в придорожных канавах.

— Ну, ты нашел то, что хотел? Можно посмотреть?

— Нельзя! Я тебе больше не доверяю.

Мы заспорили. Я рассердился ещё больше и в конце концов заявил:

— Ни тебе не верю, ни этому дому! Пошли со мной в гостиницу. Если через два дня все будет по-прежнему в порядке, мы начнем делать золото, а иначе я с тобой никакого дела иметь не желаю.

Он возражал, спорил, злился, но я оставался тверд как алмаз. Наконец, все ещё протестуя, мэр отправился со мной в гостиницу. Когда мы туда вошли, я взглянул на хозяина, и он слегка кивнул.

Придется мне задержаться в пути, но ненадолго. Мне нужно, чтобы этот старый хрыч не заходил к себе домой два дня, ну, может быть, чуть дольше.

— Ты дом-то запер?

— Конечно! Кругом полно ворья… — Он показал на убогого вида посетителей, к которым владелец гостиницы относился, видимо, с терпимостью. — Вот такого, как эти.

— Ну, если они сидят здесь, то обворовать твой дом не могут.

— Дай им только случай — все разворуют.

— А мед у тебя вкусный был, — заметил я. — Ты что, держишь пчел?

— Они держат, а что у них есть, то мое. Это часть того, что с них причитается.

— И ты посылаешь то, что с них причитается, владельцу поместья?

Мэр подозрительно взглянул на меня:

— Посылаю…

— Ты забрал у них мед; ну, а если они соберут еще, ты и это заберешь?

Он хихикнул:

— Это же невозможно! Если они смогут добыть мед в такое время года, пусть берут его себе и продают на ярмарке, коли пожелают…

Следующий день прошел совсем уж без толку, ибо мэр был узколобый, фанатичный, больной от жадности человек, думающий только о том, как выжать побольше из крестьян… и, несомненно, как ограбить своего господина. Несмотря на его беспокойство, я удерживал его в гостинице или же в полях, так, чтобы крестьяне все время были у него на виду.

— За ними надо наблюдать как следует, — настаивал я, — глаз да глаз. Они могут украсть что-нибудь, чего ты, в свою очередь, украсть не сможешь.

— Это ещё как? — он уставился на меня острыми глазками.

— Я имел в виду, что они могут украсть столько, сколько, по их мнению, они заработали, — ответил я.

Крестьяне ничего не крали, потому что мы внимательно за ними наблюдали, а я, человек любопытный, сделал и ещё кое-какие наблюдения. Дела, видно, идут как надо.

За столом в гостинице я сказал:

— Ну, сегодня эти люди ничего не крали. Ты согласен? Они ведь не уходили с полей?

— Не крали! — самодовольная рожа паршивца сияла от удовлетворения.

— Будь свидетелем, — сказал я хозяину, — мэр утверждает, что крестьяне ничего не украли, что они не уходили с поля.

Трактирщик был озадачен, а мэр глядел подозрительно. А я, склонный по временам ко злу и к потворству своим прихотям, изрядно всем этим развлекался.

— Ну, а золото? Когда мы начнем делать золото?

— Скоро, — сказал я, — понимаешь, мне надо было убедиться, что крестьяне заняты работой и не подсматривают за нами. Такое дело, как наше, надобно совершать в тайне.

Было уже темно, когда мэр на второй день возвратился к себе домой, а я остался в гостинце, довольный собой и неподражаемыми обычаями природы.

Пришел усталый Жак в сопровождении Поля.

— Вина! Кувшин вина для моих друзей, торговцев медом!

— Это злая шутка. Откуда у нас мед для торговли?

— Завтра, — сказал я, — загляните в свои ульи. Вы найдете их полными меда.

Они не назвали меня лжецом, потому что вино стояло на столе и была заказана ещё одна баранья нога. На этот раз я отрезал каждому из них по куску и ещё по толстому ломтю для тех, кто остался дома.

— Угощайтесь! А когда завтра заглянете в свои ульи… Ну, вы должны быть воистину недоверчивыми людьми, если решите, что у вас нет меда.

Снаружи вдруг раздался страшный шум, и в гостиницу ворвался мэр в сопровождении двух стражников.

— Хватайте их! — показал он на Жака и Поля. — Это воры! Они украли мой мед!

— Стой! — я поднял руку и выпрямился, показав, что ростом выше любого из стражников. — Твой мед пропал?

— Весь пропал! До последней капли!

— Однако же мы наблюдали за крестьянами целых два дня. Разве ты не сказал сегодня, что они ничего не крали? Разве они покидали поле? Я тоже следил внимательно и видел, что крестьяне оставляли работу и уходили домой не раньше ночи.

— Он говорил, что они ничего не крали, — вмешался хозяин, — что даже не уходили с поля.

Стражники смотрели то на меня, то на мэра, не знавшего, что сказать.

Перегнувшись через стол и состроив самую серьезную мину, я заявил:

— Это заговор с целью обмана господина. Ты заявляешь, что мед украден, а сам припрятал весь для себя, лишая своего господина его законной доли.

И, повернувшись к стражникам, приказал:

— Проследите, чтобы мэр отправил господину три больших кувшина меду, даже если ему придется купить его самому!

Накинув плащ и собрав свои вещи, я заявил:

— Теперь я уезжаю, но ещё поговорю об этом деле где надо. Оно требует расследования. Сдается мне, что в этом селении все дела требуют расследования.

— Не надо! — взмолился мэр. — Я отправлю господину мед… три кувшина…

— Смотри, чтоб так все и было! И смотри мне, чтоб не воровал больше у тех, кто трудится для господина. — Я наклонился над столом. — Поразмысли, разжиревший мой приятель. Ты знаешь, что меда они не крали, — так не рука ли это Божья? А если не Божья, то, может быть, наоборот — рука дьявола? Будь осторожнее, друг мэр. Добрый человек Жак и добрый человек Поль — это такие люди, с которыми надо обращаться осторожно…

Шагнув за дверь, я захлопнул её и направился к лошадям.

Мэр бросился следом за мной.

— А как же золото? — запротестовал он.

Завернувшись в плащ, я ответил:

— Человека, который обжуливает бедных крестьян и пытается обмануть своего господина, не берут в компаньоны. Больше того… — я почти случайно протянул руку, — я поеду к твоему господину и расскажу ему об этом… Если мне не окажется выгоднее отправиться другим путем.

Его толстые щеки возбужденно затряслись.

— Это будет беда! Большая беда! — Он наклонился ко мне и сунул мне в руку кошелек. — Поезжай другим путем! О, пожалуйста, поезжай другим путем!

Проехав немного по дороге, я остановился у крестьянской хижины. Наклонился в седле и громко постучал в дверь. Мне открыла перепуганная женщина, и я сунул ей в руки кошелек.

— Отдай это Жаку, пусть разделит с другими, — сказал я. — Скажи ему, что это от Кербушара, от человека, который повелевает пчелами!

А потом я поехал дальше в ночной темноте, раздумывая над привычками пчел. Хлопотливые создания, ненасытные в своих поисках сладкого, залетающие в каждый куст, в каждую трещину… в каждое окно…

Конечно, хлопотливые создания, однако ж не глупые. Они собирают с цветов нектар, чтобы делать мед, но даже пчела не станет собирать нектар, если рядом есть готовый мед.






 

Главная | В избранное | Наш E-MAIL | Прислать материал | Нашёл ошибку | Наверх