Глава 46

Мне кажется, что человек должен раз в год остановиться, критически оглядеть себя и свою жизнь и спросить: «Куда я иду? Кем становлюсь? Что я хочу сделать и кем стать?»

Большинство людей, с которыми я встречался, были людьми без цели, людьми, которые не ставили себе никаких задач.

Первая задача не обязательно должна быть и окончательной; так, парусный корабль идет сначала под одним ветром, потом под другим. Все дело в том, что он постоянно куда-то идет, продвигаясь к конечной цели.

До сих пор моя задача заключалась в том, чтобы дознаться, жив ли мой отец, а если жив, то где он, а затем — как освободить его из рабства.

Но все это, даже освобождение отца, были только лишь временные цели. А чего же хотел я для себя? Куда я шел? Что сделал, чтобы достичь главного?

Мое время было временем искателей приключений. Лишь недавно некий Вильгельм по прозвищу Завоеватель привел кучку авантюристов и солдат удачи из Нормандии в Англию. Не имея за душой почти ничего, кроме смелости, здравого смысла и мечей, они захватили богатые земли и стали пользоваться ими.

Другой нормандский род захватил Сицилию и создал там небольшое, но богатое королевство. Человек с мечом мог прорубить себе дорогу к богатству и власти, и не одним царством земным правили такие люди или их потомки.

Вчера я прибыл сюда в лохмотьях и голодный; сегодня со мной доверительно беседовал император — так может измениться фортуна человека.

Однако власть, богатство и дружба царей — все это вещи преходящие. Богатство — это претензия на отличие для тех, кто не имеет на это никаких иных прав.

Родословная наиболее важна для таких, кто сам не сделал ничего, и часто предок, от которого, по их словам, происходят эти люди, таков, что гордые потомки, случись им встретить праотца своего сегодня, и на порог бы его не пустили.

Родоначальниками знаменитых фамилий часто бывали пираты, грабители или энергичные крестьяне, которым случилось оказаться в нужное время в нужном месте и которые сумели воспользоваться удачей. Такие родоначальники в большинстве случаев глядели бы на своих потомков с презрением.

Для меня жизненная цель заключалась в том, чтобы учиться, видеть, знать и понимать. Никогда не мог я глядеть на парус уходящего корабля спокойно — у меня замирало сердце и перехватывало горло.

До какого-то момента жизнь человека формируется его окружением, наследственностью, движением и переменами мира вокруг; а потом наступает время, когда он сам берет в руки глину жизни своей, чтобы придать ей такую форму, какая желательна ему самому.

Только слабые винят в своих неудачах родителей, народ, времена, невезение или причуды судьбы. Во власти каждого сказать себе: вот, таков я сегодня, а таким стану завтра. Однако желание должно воплотиться в деяния.

Через несколько недель мой отец будет свободен — или я буду мертв.

Дальше я никаких планов не строил, хотя жило во мне стремление пойти глубже на Восток и поискать свою судьбу в дальних землях Хинда или Катая.

Женщины? Ах, женщины — это порождения мечты, созданные, чтобы их любить, и тот, кто смеет утверждать, что действительность меньше обещания, — тот никогда не был ни влюбленным, ни мечтателем.

Азиза, Шараза, Валаба, Сафия, Сюзанна… Любил ли я какую-нибудь из них меньше оттого, что любил других? Не внесла ли каждая из них свою долю в мое душу, натуру? В мое восприятие мира? Не люблю ли я каждую из них до сих пор ещё и сегодня? Хотя бы немного, во всяком случае…

Где моя судьба? Где, если простирается она за пределы Долины Ассасинов?

Может быть, мне следует идти в Хинд? В эту далекую страну за пустынями? Там можно многое узнать и изучить, и там живут темноглазые девушки с мягкими губами; там пальмы, белые песчаные пляжи и мягкий накат прибоя. Там ночные джунгли полны странных ароматов и звуков, там погружаются в море весла и пассаты шевелят листву.

Кто желает увидеть дальнюю страну, должен носить эту страну в сердце своем. Зной, пыль и трудности — это часть ее; именно эти тяготы пути делают далекие красоты достойными овладения.

В тишине многих ночей вытаскивал я свои карты; они всегда были при мне в непромокаемом чехле из промасленной кожи. Я изучал эти карты, но начертил и ещё одну.

Я начертил карту крепости Аламут, собрав по крохам сведения — там слово, здесь замечание… Однако все, мною услышанное, не обещало ничего хорошего.

Жители селений на многие мили вокруг крепости были друзьями ассасинов или членами их секты, каждый из них был шпионом. Подобраться близко к крепости так, чтобы обитатели её об этом не узнали, было невозможно.

Прошло две недели, прежде чем император Мануил выразил мне признательность за подарок. Я почти уже забыл об этом, когда у моих дверей появился Одрик и другие воины из варангерской гвардии, и при них были мои красавцы-арабы, жеребец и две другие кобылы из тех, что подарила мне Сафия.

В парчовый плащ, сшитый и затканный узорами по последней константинопольской моде, был завернут украшенный самоцветами меч с гравированным клинком в великолепных ножнах. Меч был выкован из толедской стали — клинок даже лучше того, которым я владел прежде. Ко всему этому прилагалось ещё несколько кошельков золота.

И в тот же вечер пришло приглашение на обед к Андронику.

Несколько раз посещал я лавку вблизи Зевксипповых терм. Некоторые говорили, что эти термы были названы так в честь знаменитого мегарийского полководца, а другие — что в честь «укрощения боевых коней», ибо, согласно преданию, термы стояли на том самом месте, где Геркулес запряг и укротил свирепых коней царя Диомеда. Эти термы были построены императором Севером и перестроены Константином. Разрушенные до основания во время восстания «Ника» в 562 годуnote 24, они были восстановлены Юстинианом в ещё более красивом виде. Термы располагались немного восточнее ипподрома.

Беседуя с лавочником-персом, я обнаружил, что поведение его изменилось. Он не пытался больше убедить меня в невозможности того, что я хотел предпринять, и это пробудило во мне подозрения.

Сила моя вернулась ко мне. Несколько недель хорошего питания, упражнений и фехтования возвратили мышцам прежнюю подвижность.

Вечером, собираясь на обед к Андронику, я надел великолепную тунику из черной с золотом парчи с крупным узором, по которому шел более мелкий златотканый узор. На голове была шляпа с высокой тульей, похожая на тюрбан, с приподнятыми кверху полями. И тулья, и поля были шелковые, поля усыпаны драгоценными камнями.

Со мной отправился Филипп, столь же роскошно одетый.

Много ходило разговоров об обедах у Андроника, где подавались редчайшие блюда, тончайшие вина и выступали самые обольстительные танцовщицы.

Может быть, не было другого такого периода в истории, когда столь многие писатели увлекались историческими темами, и многие писали чрезвычайно хорошо.

Мы приехали в носилках, прошли через мраморные залы между вооруженных стражников. И чуть ли не первым, кого я увидел там, где собрались гости, оказался Бардас.

Он пересек зал, чтобы приветствовать меня, и в присутствии дюжины людей сказал:

— Ого, нищий, ты далеко ушел с тех пор, как я швырнул тебе монету на базаре!

Все взгляды обратились на меня — холодные взгляды чужаков.

— Благодарю тебя, Бардас, — поклонился я, — это правда, я ушел далеко, но вот тебя вижу там же, где ты и был, — ты по-прежнему слизываешь крохи с пальцев своих хозяев.

С этими словами я отошел, оставив его с окаменевшим от злости лицом и остекленевшими глазами.

— Браво! — шепнул мне Филипп. — Ты сделал то, чего желали многие, — поставил Бардаса на место!

Позади раздался топот бегущих ног, и Бардас схватил меня за плечо:

— Клянусь богами! Если ты хочешь поединка остроумий, ты его получишь!

— Прости, Бардас. Я никогда не бьюсь с безоружным.

От всеобщего хохота, казалось, даже стены затряслись, а Бардас рывком поднял руку, словно хотел меня ударить. Я стоял совершенно неподвижно, в ожидании, и смотрел ему в глаза. Он опустил руку и удалился деревянным шагом.

Со своего места поднялся Андроник и указал мне на сиденье во главе стола:

— Иди сюда! — произнес он с ноткой сарказма в голосе. — Я не царь, Кербушар, но предлагаю тебе почетное место! И пусть никто не говорит, что Андроник чтит друида меньше, чем царь.

Когда я уселся, он заметил:

— Ты был жесток с Бардасом.

— Он сам навлек это на себя. Кто хочет померяться ударами с незнакомцем, пусть сперва прикинет, насколько длинна у него рука.

— Да, да… ты прав. Скажи мне, Кербушар, что ты думаешь о нашем городе?

— Великолепный город! Однако не верится мне, чтобы в это кто-то по-настоящему верил. У него вид города, ожидающего катастрофы.

Мы говорили о многом. Андроник был изящным, остроумным собеседником, одаренным вспышками блестящей интуиции и богатыми познаниями. Его ум был острее и ярче, чем у Мануила, но менее дисциплинирован. Он презирал всех, кто стоял ниже его, в отличие от императора, который, по-видимому, уважал любого человека.

Сейчас шел 1180 год, а Мануил успешно правил с 1143 года. Эти двоюродные братья, столь разные во всех отношениях, оба приводили меня в восхищение.

Мануилу, похоже, достались все запасы основательности и здравого смысла, которых не хватало Андронику. Мануил мог совершать ошибки, но они никогда не были мелочными.

Андроник был уверен, что превосходит императора, и по этой причине его постоянно удавалось перехитрить.

Помимо многого другого, мы ели блюдо из куриных грудок, сваренных и измельченных; это белое мясо было смешано с молоком и сахаром и поджаривалось до сгущения; а подавали его с сахарной пудрой и розовой водой.

Было также сладкое блюдо турецкого происхождения, именуемое «казан диби».

Была добрая дюжина мясных блюд, несколько блюд из птицы, рыбы и фруктов; были странные фрукты, никогда мною не виданные, и верхушки спелых фиг, сладкие, словно мед.

Андроник закончил краткую диссертацию о сравнительных достоинствах трудов Прокопия и Менандра, и я, воспользовавшись паузой, попытался получить некоторые сведения.

— Что сейчас тут происходит? По моему разумению, император в последнее время милостив к латинянам, а там беспокойно.

— В этом слабое место Мануила. Византийцы не испытывают особой любви к латинянам. Если бы я был императором, то захватил бы снова южные замки — особенно Анамур, Камардезий, Тил-Хамдун и Саон. Если удерживать их, остальные падут сами собой.

— С Саоном я незнаком.

— Прежде это был византийский замок, франки его захватили и укрепили дополнительно. Он охраняет южные подступы к Антиохии.

— Замок хорошо защищен?

— Мы узнали, что его оборонительные сооружения недавно улучшены. Вернулась графиня де Малькре и набрала сильный отряд наемников. — Он помолчал. — Во главе их стоит незнакомый для нас человек… некто Лукка.

Лукка?! Но ведь я сам видел, как он упал на поле боя! Впрочем… я ведь тоже упал.

Если Сюзанна действительно наняла Лукку и оставшихся в живых защитников каравана, то она располагает силами, безусловно, способными защитить Саон от любого обычного нападения.

Лукка был пиратом и разбойником, но стал преуспевающим купцом, искусным в переговорах. Лучшего лейтенанта для защитников замка трудно было бы отыскать. Некоторые люди из каравана добрались до кораблей. В какой-то момент в воде было, должно быть, не менее трех десятков человек, и Лукка, скорее всего, стал их естественным предводителем.

— Лукку я знаю. Не вздумай недооценивать его, — посоветовал я. — Он опытный и искусный боец, ветеран сотни битв.

Раб наполнил мой стакан.

— Твое здоровье, Андроник! Да сопутствует тебе успех!

Его глаза засмеялись:

— А если я нападу на Саон?

— Хочешь моего совета? Лучше веди переговоры. Проще будет прийти к соглашению, чем захватить замок.

Он позволил себе улыбнуться:

— Твой совет хорош, Кербушар, и, когда настанет время, позволено ли мне будет сообщить графине де Малькре, что этот совет — твой?

— Графиня, — сказал я осторожно, — как и синьор Лукка, оценят по достоинству преимущества переговоров и без моих советов… Лукка, — добавил я, — это один из самых опасных и умных воинов, которых мне довелось встретить. Если он защищает крепость, её можно взять, но такой ценой, что намного превысит ценность самой крепости… Думаю, графиня пойдет на переговоры, особенно когда выяснит, что позиция византийцев в большинстве случаев совпадает с её собственной.

— Скажи мне, друид, — как бы между прочим произнес Андроник, — правда ли, что ты можешь предвидеть будущее? Древние друиды, говорят, это умели. Ты не один из них?

— Способ такой есть, и мы обучались этому. Но я никогда не пытался.

Он помолчал, наблюдая за гостями. Бардас сидел у противоположной стены, пялясь на меня с ненавистью.

— Разве ты не любопытен?

— Кто же из нас не любопытен? Но я скорее попытался бы сам создать свою судьбу, придать ей форму вот этими руками, — я приподнял ладони, — ибо мы считаем, что в человеческой судьбе есть многое, что человек может изменить, хотя общий путь и предначертан свыше. Даже интересно, что решаются совершить такие изменения лишь немногие.

— А мою судьбу ты мог бы прочесть, друид?

Филипп разговаривал с двумя гостями неподалеку от Бардаса. Бардас громко сказал что-то — я не мог расслышать слов, но увидел, что Филипп так и вспыхнул.

— Бардас глупец, — заметил я. — Теперь он пытается затеять ссору с моим другом.

Андроник пожал плечами:

— Бардас — мой друг.

— А Филипп — мой.

Он взглянул на меня совершенно холодными глазами:

— А что важнее — быть другом Кербушара… или Андроника?

— С точки зрения Кербушара, — спокойно ответил я, — более важно быть другом Кербушара.

Его тон изменился:

— Если это ссора, то ты не будешь в неё вмешиваться. Это мой приказ.

Я поднялся и взглянул на него сверху вниз:

— Тогда ты должен извинить меня: мы с Филиппом уходим.

Андроник ничего не ответил, и, поймав взгляд Филиппа, я кивком головы указал ему на дверь. С видом искреннего облегчения он направился ко мне. Увидев это, Бардас вскочил, и его лицо вспыхнуло гневом:

— Иди же, выблюдок сучий, я…

Он рванулся за нами и оказался в пределах досягаемости. Я ударил его по лицу тыльной стороной руки и разбил губы. Отброшенный ударом, он сел, поднес руку ко рту и уставился на кровь.

Андроник встал и жестом подозвал нескольких солдат:

— Взять его! — приказал он. — И вышвырнуть на улицу! — Он указал на Филиппа: — И этого тоже!

И начал отворачиваться от нас с видом совершенного презрения.

И вдруг, когда я стоял с мечом в руке, поджидая солдат, готовый скорее умереть, чем дать себя унизить, со мной случилось нечто, чего не бывало раньше.

Передо мной возникло видение, настолько яркое и ужасное, что я был потрясен. Оно пришло ко мне в миг страшного гнева.

Было ли это истинное предвидение? Или желание, порожденное гневом?

Солдаты остановились, увидев мое лицо, и даже Андроник замер:

— Что такое?.. Что случилось?

— Ты спрашивал меня о твоем будущем. Я увидел его.

Он подскочил ко мне с горящими, жадными глазами:

— Что же? Что ты видел? Говори!

— Ты хочешь знать? Я видел то, что никогда не решился бы никому рассказать по своей воле.

— Говори же.

— Я видел тело с твоим лицом, живое тело, которое терзала толпа. Некоторые били тебя палками; другие заталкивали тебе в нос и в рот нечистоты; иные втыкали вертела тебе между ребрами, а одна женщина плеснула тебе в лицо кипятком. Еще живой, ты висел вниз головой, подвешенный к перекладине между двумя столбами на ипподроме, а потом кто-то из толпы всадил меч тебе в рот и дальше в тело, снизу вверх.

— Был ли я императором в это время?

— Да, — ответил я, — ты был императором.

— Тогда стоит, — сказал он и пошел прочь.






 

Главная | В избранное | Наш E-MAIL | Прислать материал | Нашёл ошибку | Наверх