Глава 49

Он улыбнулся с неподдельным юмором, хотя юмором волчьим, в котором была немалая доля язвительности:

— Неплохо сказано!

Сел к столу и подал мне яблоко.

— Думаю, мы подружимся.

— Ученый — всегда друг эмиру, — ответил я, — иначе он не настолько мудр, чтобы заслуживать имя ученого!

— Ты должен простить мне мое невежество, — произнес Масуд-хан, — однако я считал, что знаю имена всех наиболее знаменитых ученых. Какая жалость, я столь мало знаю о том, что совершил ты!

Подозревает ли он меня? Да, подозревает, и потому опасен, ибо такой человек будет действовать в соответствии со своим убеждением. Не исмаилит ли он? Может быть, он союзник и друг Синана?

— Как мог ты знать обо мне? Обо мне, который всего лишь наименьший среди слуг Аллаха? Мой родной город — Кордова, а в Кордове, чтобы приобрести известность, нужно быть действительно великим ученым. Однако я поддерживал там знакомство с Аверроэсом, и Иоанн Севильский был мне другом.

— Чем ты занимался там? Ты был наставником?

— Я переводил книги с греческого и с латинского языков на арабский, а иногда и с персидского тоже.

— А что думаешь делать дальше? — Масуд снова смерил меня взглядом суровых черных глаз.

— Учиться в Джунди-Шапур, — сказал я. — Я слышал, что это самая великая из медицинских школ мира. Правда ли, что там преподают на санскрите?

— Сейчас уже нет, но когда-то так и было. Более тысячи лет это была величайшая из школ, хотя с каждым годом становилось все труднее содержать школу и лечебницу, потому что наставников переманивал Багдад.

— Есть одно, что ты мог бы сделать для меня, о эмир. Когда-то давно до меня дошла весть о книге в несколько тысяч страниц, именуемой «Айеннамаг». Можно ли найти её здесь?

— О, ты поистине ученый! Сколь немногие даже знают о существовании этой книги! — он с сожалением покачал головой. — Увы, это невозможно. Я никогда не видел даже копии, и если её можно было бы отыскать, то я голову свою отдал бы, лишь бы она не ускользнула из наших рук.

Однако у него ещё остались подозрения, и я искусно постарался свести беседу — через медицину, право и поэзию — к военному искусству.

Он никогда не слышал о Сунь Цзу и был буквально заворожен его теориями, а от них мы перешли к разговору о Вегеции и римских легионах.

— Ты знаешь, они побывали у нас здесь, и наши парфяне разбили их. Один легион был захвачен в плен, продан в рабство в Китай и добрался туда пешим маршем целый и невредимый.

Я искусно перевел разговор на библиотеки и алхимию, зная, что в крепости Аламут собрана большая библиотека, а сам Синан интересуется алхимией.

Вдруг, без всякой связи, он произнес:

— Здесь есть один человек из твоей страны. Тебе нужно с ним встретиться.

— Как его зовут?

— Ибн Харам.

Если бы он внезапно перегнулся через стол и ударил меня, и то я не испугался бы сильнее. Но, надеюсь, на моем лице это не отразилось.

— А, вот кто. Хорошо иметь такого человека среди друзей, а как враг он очень опасен. Я знаю о нем… Он долго плел нити заговоров, пытаясь захватить власть в Кордове, даже против Йусуфа, своего благодетеля.

Да, именно с этим человеком я не должен встречаться, ибо нет у меня большего врага, и он использует все свое могущество и влияние, чтобы снять с меня голову. Однако то, что я сказал, явно заставило Масуд-хана задуматься, потому что он надолго замолчал.

— Йусуф, говоришь ты, был его благодетелем?

Не знаю, во что мне это обойдется, но попробовать надо.

— Как ученый ученому скажу, — я говорил тихо, как бы стараясь, чтоб нас не подслушали, — не доверяй ему. Это человек, жаждущий власти, он не удовлетворится ничем меньше, чем полная власть.

— А Йусуф… он был твоим другом?

— Он обо мне ничего не знал, а я знал о нем лишь немногое, однако к концу моего пребывания в Кордове я познакомился с его сыном, Абу-Йусуф Якубом. Мы стали друзьями, очень хорошими друзьями, как я считаю. Мы встретились в доме прекрасной Валабы.

— О, Валаба! О ней я много слышал. Я полагаю, она очень красива?

— Очень! — произнес я с сожалением. — Действительно, очень красива.

— Но, кажется, худая? — спросил он печально. — Я слышал, так говорят.

— На мой вкус нет, но, как доходило до меня, турки любят, чтобы их женщины хорошо круглились со всех сторон. Это правда?

— Турок любит, чтобы у женщины был живот, — произнес он значительно. — Эти персиянки… ф-фу! Они худы, слишком худы! Груди, зад и живот, все должно быть с жирком — вот тогда турку понравится женщина! И ляжки! У неё должны быть ляжки!

Он выразительно показал руками. А потом горестно вздохнул и покачал головой.

— О Аллах! Никак в толк не возьму, что вы, мавры и персы, находите в этих женщинах, худых, как цапли!.. Ты можешь поверить, Ибн Ибрагим? В последних трех персидских городах, которые мы захватили, ни одна женщина не была взята силой! Это невероятно, это в голове не укладывается! Если бы я не понимал, что моим солдатам не по вкусу худые женщины, я подумал бы, что в армии не осталось мужчин!

Он наполнил стакан и подтолкнул ко мне:

— Это кумыс. Если ты не пробовал кумыса — ты не жил.

Наполнил и свой стакан.

— У нас в обычае, — пояснил он, — захватив город, дать всем плененным женщинам ощутить вкус турецкой победы. Это принесет много пользы будущим поколениям…

Потом добавил, помрачнев:

— Однако если это будет продолжаться, то придется нам биться со своими собственными сыновьями.

— По крайней мере, вам будет обеспечена славная битва.

Он взглянул на меня:

— Не знал, что ученые бывают и воинами…

— А я, пока не встретил тебя, о Масуд-хан, — поспешил я с ответом, — не знал, что воины бывают и учеными!

Мой ответ ему явно польстил. Он был доволен комплиментом; доволен был и я, ибо избежал возможной ловушки.

Эмир переменил тему:

— Ты упомянул об алхимии… Ты можешь делать золото?

Я усмехнулся язвительно:

— Значит, делать золото — это так просто? Многие пытались… ходят слухи, что некоторым это удалось. Но есть и другие вещи, более ценные, чем золото. Жизнь, например, или средства, отбирающие жизнь. Это правда, — добавил я, — что я углублялся в изучение элементов вещей, всевозможных видов и сочетаний минералов, и я ищу возможности присоединиться к другим, кто познает тайны природы, ибо кто знает, не сможет ли мое знание, соединенное со знаниями других, дать ответ? Каждый человек научается лишь немногому, но соединенные вместе, их познания могут стать великим знанием…

Я продолжал неспешную беседу, а в голове металась мысль: Ибн Харам здесь! Сможет ли он узнать меня сейчас? Прошло несколько лет, я стал старше и сильнее, однако и все это, и перенесенные страдания изменили меня лишь незначительно. Нет, рисковать нельзя, потому что если откроется, что я не тот, за кого себя выдаю, мне грозят серьезные неприятности. А Ибн Харам ненавидит меня за свое поражение в деле с Азизой.

Я принял решение. Мне нельзя больше оставаться в Табризе ни дня.

— Я продолжу свой путь, — сказал я, — слишком долго я не имел возможности учиться и работать. Я поеду дальше, в Джунди-Шапур.

Эта идея привлекла меня, ибо известность этой великой школы, особенно в области медицины, была общепризнанной. Вполне логично, что я туда еду, логично, что я предпринял такое путешествие, чтобы попасть туда. Это оправдывает мое присутствие здесь.

Я не знал, какой властью обладает Ибн Харам. Он, должно быть, там, в Испании, перехитрил сам себя в каком-то заговоре и был вынужден бежать из страны. Но, как бы то ни было, это мой смертельный враг, который может навлечь на меня несчастье.

В зал вдруг вошли рабы, они несли три роскошных шелковых халата, три новых набора одежды и тяжелый кошелек с золотом. Они принесли также прекрасное седло, уздечку и седельные сумки. Эти дары были поистине великолепны; однако любой странствующий ученый мог почти в любом исламском городе рассчитывать на такие же. Здесь мудрость уважали; а в Европе ученого могли сжечь, как еретика.

Так и не сказав ни слова об Аламуте, я сел на лошадь и в сопровождении рабов, несущих подарки, вернулся в гостиницу.

Отъезжая, я оглянулся. Масуд не отводил от меня глаз — холодных, оценивающих, проницательных.

На обратном пути я никак не мог отогнать от себя предчувствие опасности, и все мои инстинкты предостерегали меня: нужно, не оставаясь здесь даже на ночь, брать с собой Хатиба и удирать. Однако это может навлечь на меня даже большую беду, ибо немедленно вызовет подозрение.

Пришло утро, полное шума голосов, когда другие путники начали сборы в дорогу. Вошел Хатиб, и я в один миг принял окончательное решение.

— Собирай вещи, — сказал я. — Я поеду в новом седле, с новой уздечкой. Давай уедем сразу.

Мы удачно выбрали время для отъезда, потому что одновременно с нами уходил большой караван, мы быстро догнали его и смешались с толпой путников. Мы ехали вместе и по дороге беседовали с ними.

Среди франков многие считают, что Катая не существует, но здесь я обнаружил людей, которые путешествовали в Хинд, в Катай и по всем землям, лежащим по дороге туда.

Область, через которую мы проезжали, была плодородной и процветающей, здесь росли самые вкусные груши и гранаты, которые мне доводилось пробовать, и множество оливковых рощ.

Через несколько часов, остановившись у дороги, мы уселись под сенью тамарисков и чинар и позавтракали динаварским сыром и местными грушами.

Вместе с нами остановились на привал несколько погонщиков мулов, и, поскольку прежде они не обнаруживали желания остановиться, пока этого не сделали мы, я заподозрил в них шпионов.

Солнце перевалило за полдень; был теплый, располагающий к лени день, по небу, словно обрывки ваты, плыли редкие облака. Лежа на песке, я смотрел в небо и снова и снова пытался придумать решение своей задачи.

Каким бы бравым ни казался я со стороны, сам-то я знал, что нисколько не смелее любого другого. Не по своей охоте шел я к крепости Аламут, но там был мой отец, а мы с ним последние в нашем роду. Он был всем, что у меня осталось, и я могу лишь попытаться быть таким же хорошим сыном, каким прекрасным он был отцом.

Из Аламута никогда не продали ни одного раба, ни одному не позволили покинуть его стены — из опасений, что он может раскрыть тайны крепости и её сказочных райских садов. Если по какой-то счастливой случайности мне позволят туда войти, то за каждым моим шагом будут следить… Тревожное уныние навалилось на меня тяжким грузом, ибо, если я войду туда, то как смогу выйти? И как смогу я освободить отца? Нужно быть большим дураком, чтобы пытаться совершить невозможное; однако мой отец — это мой отец, и для меня легче рискнуть своей жизнью, чем жить, зная что он в рабстве.

Аль-Завила? Это ещё кто такой? И откуда в нем такая ненависть к моему отцу?

— Господин…

Возле меня стояли два человека, один из них показывал на крупный и явно болезненный фурункул. Я вскрыл нарыв, промыл, велел возобновлять припарки, такие же, как положил я, и уже приготовился отправиться в путь и вновь присоединиться к каравану, как подошли другие пациенты.

Я обработал несколько ран и дал указания, как лечить другие заболевания, в том числе прописал молотые кости ребенку, который, как мне сказали, страдал судорогами.

Я объяснил, что, по теории одного знаменитого врача, такие судороги вызывает недостаток кальция в организме. Меня выслушали из уважения, однако я знал, что сами они считали болезнь кознями злого духа.

Последний пациент попросил вытащить наконечник стрелы, который уже несколько дней сидел у него в руке. Рука была в плохом состоянии, но, когда я покончил с ним, у меня не было оснований сомневаться, что он выздоровеет без дополнительной помощи.

Мы тронулись, когда уже стемнело, и ехали быстро, торопясь присоединиться к каравану и остановиться на ночлег под его защитой.

В Кордове, обучаясь при мечети, я часто практиковался в хирургических операциях под руководством опытного врача. Было принято обучаться выполнять рассечения на арбузах, тыквах-горлянках, дынях или огурцах. Поверхностным рассечениям обучались на кожаных мешочках, наполненных жиром, наложению швов — на двух кусках тонкой кожи, мелкому насеканию — на коже, покрытой шерстью.

* * *

Казвин лежит у подножия гор Эльбурс; дороги из него ведут через эти горы в Табаристан и к берегам Каспийского моря. Город раскинулся не меньше, чем на милю. Он — главная твердыня против свирепых неверных из Дайламских гор.

— Завтра, — шепнул я Хатибу, — мы отправимся в Аламут, по приглашению или без него…

— Ни слова об этом, о могущественный, — предостерег Хатиб, — в этом городе много исмаилитов.

Двор караван-сарая был полон лошадей и верблюдов, поскольку только что прибыл ещё один караван — очевидно, свита какого-то важного лица, потому что и верблюды, и лошади были в богатых попонах, а вокруг стояло множество высоких, хорошо сложенных солдат. Это были крепкие бородатые люди с красивыми черными глазами, безукоризненно одетые и хорошо вооруженные; в каждом из них чувствовалась ловкость и сила. Наверняка отборные бойцы.

Однако они не походили на людей ни одного из виденных мною народов — ни на арабов, ни на персов, ни на турок.

— Хатиб! Кто они?

— Раджпуты, — ответил он, — из Хинда.

В главном зале караван-сарая суетились и шумели рабы, и нам с трудом удалось найти себе уголок. Хатиб сам устроил, почистил и накормил наших лошадей, а потом присоединился ко мне.

И вдруг отворилась дверь во внутренние покои, и из неё вышла девушка — девушка такой красоты и утонченного изящества, каких я никогда не видел.

Она была высокого роста, двигалась словно под какую-то неслышную музыку, темные глаза окаймляли ещё более темные ресницы, её губы… кожа была безукоризненна, волосы черны как вороново крыло.

Когда она вышла из двери, наши взгляды встретились, и она задержалась на миг, приподняв подбородок и чуть приоткрыв губы.

Поднявшись, я поклонился в пояс и указал на место рядом с собой. У неё от такой безрассудной смелости даже глаза широко открылись, а потом она прошла через расступившуюся толпу к стоявшему неподалеку столику, уже накрытому для нее.

Больше красавица на меня не смотрела.






 

Главная | В избранное | Наш E-MAIL | Прислать материал | Нашёл ошибку | Наверх