Глава 51

Бледная ладонь лунного света ласкала садовые ворота, и там, где меж деревьев лежали тени, пел соловей, но сердце мое было пещерой одиночества, в которой эхом отдавался голос Сундари Деви.

Один, окутанный плащом тени, шагал я там, где аромат жасмина наполнял воздух. Зашуршал лист, потом все стихло.

Где Сундари?

Я, который был неуязвим, сейчас больше не был им, ибо узнал теперь, что такое любовь, и узнал слишком поздно. Этот звук! Звук, подобный рокоту походного барабана, — это сердце мое печально бьется в пустоте моей души.

Аламут ждет, свет луны ложится на его крутые пики, но для меня настала пора печали. На протяжении одного вечера нашел я то, чего желал больше всего на свете, — и потерял. Печаль окутала меня, но нет такого меча, который мог бы рассечь нить любви, и нет кинжала, которым можно было бы пронзить бедствие, обрушившееся на меня.

Придет ли Сундари? Придет ли она ко мне в свете луны, в час, когда поет соловей? Кто эти солдаты-раджпуты — защитники её или сторожа? А если они обнаружат её со мной?..

Как похожи на годы минуты, когда ждешь ту, что любишь! Где Сундари… Где?

При каждом намеке на звук я быстро оборачивался, руки мои были готовы к объятиям, губы к поцелуям; но только листья шелестели, только листья потирали свои бледно-зеленые ладони, шевелили своими бледными губами.

Я глупец! Она не придет. Зачем ей приходить ко мне? Она — Сундари Деви, девушка из царского рода раджпутов! Девушка, которая может выйти за царя или за царского друга!

А кто я? Некоторые зовут меня ученым, но лишь мне ведомы истинные глубины моего невежества. Я — лекарь, фигляр, купец, бродяга… бездомный, безземельный человек с мечом.

Кто я таков, чтобы надеяться, что она полюбит меня мгновенно, как я полюбил ее? Я — дурак, ничтожный дурак, несчастный дурак, дурак, шагающий на звук пустого барабана, который он зовет судьбой.

Я, который осмелился думать о спасении раба из стен Аламута, я сам сделался рабом темных глаз и длинных черных ресниц, стройной талии и изящных рук!

Но… почему бы и нет? Если мужчина должен быть рабом, то почему бы не рабом этих прелестей?

И можно ли назвать рабом того, у кого в руках меч? Неужели я позволю, чтобы её увезли в Индию? Может, отбить её у стражей-раджпутов? Сколько их? Двадцать? Дважды двадцать? Такая награда стоит крови!

Однако в мой воспаленный мозг проникло прохладное дыхание рассудка. Если я в чем-то разбираюсь, то в бойцах… а эти раджпуты — настоящие бойцы. Нужно быть круглым дураком, чтобы решиться на такую попытку.

Звук?! Дальний звук… дверь закрылась? Или что-то упало с дерева в дальнем углу сада? Один, в тени, затаив дыхание, я ждал.

Придет ли она? Или где-то в своих покоях готовится ко сну, смеясь при мысли обо мне, ожидающем в саду? Действительно ли обещали её глаза то, что боялось выдать её сердце? Или обещание, которое я прочел в этих глазах, порождено лишь моим воображением?

Бросился с небес вниз козодой; где-то в саду упало с дерева яблоко.

Я раздраженно вышагивал взад-вперед. Какой же я дурак, что жду! Она не придет. Может быть, даже забыла обо мне через минуту. Или, если и хочет прийти, как сможет она ускользнуть от тех, кто охраняет ее?

Тихий ветер зашевелил тени среди листвы. Сколько я уже жду? Не пора ли мне уйти — сейчас же? Не сказать ли своей мечте «прощай»?

Ночь читала молитвы по четкам звезд.

Да что я, мальчишка, влюбившийся впервые?

Луна спускалась, дорожки в саду уже не белели в её свете, а завтра я должен ехать в горы, напрягая все чувства в тревоге, я должен ехать через горы к крепости Аламут, может быть, к своей смерти.

Довольно! Хватит!

Однако я не уходил. Я ждал… и вдруг она пришла.

Сундари пришла!

В черном плаще пришла она, словно плывущая тень, тьма, появившаяся из ещё более глубокой тьмы, и она пришла ко мне.

— О! Ты здесь! Я боялась… Я так!..

Она пришла в мои объятия, и я держал её, нежно целуя в губы, ибо она была испугана теперь, испугана тем, что сделала.

— Ты должна выйти за него?

— Да… — она подняла на меня глаза, — я должна. Если я не стану его женой, он придет к нам со своим войском, и отца моего убьют, а царство его захватят. Он хочет получить не только меня, ему нужно и все, что у нас есть, и думает получить все это через меня.

— Ты его знаешь?

— Я видела его. Он стоит по правую руку правителя Каннауджа.

Что можно сказать на это?

Я любил её, но мог ли я предложить ей царство? Или богатство? Или войска, чтобы спасти её отца?

Было ли у меня что-нибудь, кроме ненадежного, полного риска существования бродячего ученого и воина, безземельного и бездомного человека?

Я немного познакомился с историей её народа и знал, что раджпуты — люди гордые. Тридцать шесть благородных родов поднимали мечи в битвах за сотни лет до того, как первый европеец изобразил у себя на щите герб.

Если бы она занимала не столь высокое положение… или я не столь низкое… то я мог бы нынешней ночью увезти ее… но куда?

Обречь её на ожидание в шалаше, пока я буду пробираться в Аламут, откуда могу никогда не вернуться? Нужно быть ещё большим дураком чем я, чтобы просить любимую женщину решиться на такое.

— Я люблю тебя, Сундари, люблю больше самой жизни, но моего отца держат в рабстве в крепости Аламут, и я поклялся освободить его. Вот и все, что я могу сказать тебе сейчас, шептал я сбивчиво и лихорадочно. — Завтра я отправляюсь туда, и возможно, даже более чем возможно, что там знают, зачем я туда иду. У Рашида ад-дин Синана есть шпионы повсюду, даже в Европе… Если я вернусь живым, то отправлюсь в Хинд. Я приду в Анхилвару или в Каннаудж, или в любое место, где будешь ты, и найду способ сделать тебя своей женой. Я обещаю это тебе. Задержи. Задержи свой брак. Дождись меня. Если я благополучно выйду из Аламута, то поеду в Хинд… за тобой.

— Ты ничего не сможешь сделать, — сказала она, — ничего. И ты не должен приезжать. Тебя убьют, вот и все. И если придешь с войском, все равно лучше не будет. Ты представляешь, какую силу может вывести на битву правитель Каннауджа? Я слышала, что у него восемьсот боевых слонов и восемьдесят тысяч конницы, все в доспехах… и не знаю, что еще.

— Я приду, — упрямо настаивал я, — и если даже там будет втрое больше слонов и втрое больше всадников в доспехах, я все равно приду.

— Ты не должен.

Я снова нежно поцеловал её, и мы теснее прижались друг к другу. Как снизошло это на нас? С какого древа судьбы упал этот лист?

— Я приду, — повторил я, — ибо тот, кто сегодня едет во главе войска, завтра может лежать в пыли, поднятой им. У меня есть только один меч, но сильному человеку нечего желать, кроме меча в руке, коня под седлом и любимой женщины после окончания битвы.

— Благородные речи…

Голос прозвучал позади меня, и я быстро обернулся, положив руку на меч.

— В этом нет нужды…

Из темноты появился раджпут, возглавлявший её охрану.

Это был высокий, крепкого сложения человек, боец до последнего дюйма. Он подошел к нам.

— Так мог бы сказать раджпут.

— Рахендра! Ты следил за мной! — с негодованием воскликнула Сундари.

— Да, госпожа моя, следил — и мог бы я сделать меньшее? Хоть, поверь, мне это так же мало нравится, как тебе. Но твой отец возложил на меня долг защищать тебя, и я делаю лишь то, что он приказал.

Он повернулся ко мне:

— Мне жаль и тебя, и её тоже, но другого пути здесь нет… Честно признаюсь, у меня такое чувство, что ты вдвое лучше человека, который должен стать её мужем. Но… иди теперь своим путем, и не приезжай в Раджпутан, ибо ты не принесешь с собой ничего, кроме беды.

— Если буду жив, я приду.

Рахендра повернул голову, чтобы снова взглянуть на меня — могучий человек с сильным лицом и холодными глазами.

— Если ты это сделаешь, мне, может быть, придется самому убить тебя. Это Сундари Деви, наша принцесса, чье имя не подобает произносить на одном дыхании с именем странствующего солдата, ученого или как ты там ещё себя называешь. И уж никак не с именем мусульманина.

Не обращая на него внимания, я сказал Сундари:

— Задержи брак… Я не подведу.

Повернувшись к Рахендре, я добавил:

— Поскольку ты знаешь, что я приду, и ты мне нравишься, запомни: не становись на моем пути. Мне бы очень не по душе было всадить фут стали тебе в живот.

Раджпут ухмыльнулся.

— Если бы мне не нужно было охранять принцессу и впереди у нас не лежал долгий опасный путь, я померялся бы с тобой клинками… Но отправляйся в Аламут. Там ты найдешь достаточно клинков и без моего.

Он повернулся к караван-сараю, но Сундари шагнула ко мне, положила руки мне на плечи и поцеловала меня в губы.

— Так приходи же, и я буду ждать тебя, хотя бы даже мне пришлось всадить в него кинжал во время нашей свадьбы…

Она повернулась к Рахендре:

— Ты был мне вместо дяди, но если ты будешь биться с ним и ему не удастся тебя убить, то это сделаю я!

Резко повернувшись, она прошла мимо него к караван-сараю, и изумленный раджпут уставился ей вслед.

— Клянусь всеми богами, — негромко воскликнул он, — вот это идет женщина!

Мы стояли лицом к лицу, оценивая друг друга на будущее. Ему было лет пятьдесят, телосложением он чем-то напомнил мне отца, да и нравом был похож на него.

— Ты держишься хорошо и твердо стоишь на земле, — сказал он, — и у меня нет сомнения, что драться ты умеешь, но учти то, что я говорю: отступись от Сундари. Ее будущее начертано звездами.

— Звездами? Или планами её отца?

Рахендра потемнел лицом:

— Не планами её отца, а планами, которые он не осмеливается отвергнуть! Отступись. Я тебя предупредил.

Его лицо стало более дружелюбным:

— Я тебе сказал — отступись, и повторю это сто раз… но если ты отступишься, то будешь дураком!..

И повторил мои слова:

— «…кроме меча в руке, коня под седлом и любимой женщины после окончания боя». Клянусь всеми богами, это было хорошо сказано!

Он широким шагом ушел вслед за Сундари, а я отвернулся от караван-сарая и посмотрел на горы.

За горами был Аламут. Талеганский хребет и Аламут-руд — река Аламут, — а вблизи них Скала Аламут и долины ассасинов. Завтра я отправлюсь в эти горы, чтобы исполнить свое предназначение.

* * *

День разлился малиновым потоком по истерзанным бурями горам, чьи массивные гранитные плечи выплеснулись из пламени начала земли.

— Я войду туда один, Хатиб, но ты жди меня, жди с тремя оседланными лошадьми, потому что я вернусь. День пройдет, неделя или десять лет, но я вернусь!

— Не возлагай веры на слова людей, Кербушар, ибо все люди лгут, когда это сообразно с их целями. Те, что там, на Скале, знают лишь одну верность — самим себе. Иди, подготовясь к смерти; тогда ты, может быть, выживешь.

Тропа, по которой мы ехали, была известна Хатибу, ибо в глубинах его древнего ума таились воспоминания, которые, казалось, простирались далеко за пределы его собственного жизненного опыта.

— Это где-то здесь, — размышлял он, — дерево, правда, исчезло, но оно ведь было уже старое… Нам надо отыскать ущелье, где никакого ущелья быть не должно, и тропу там, где тропы быть не может… Ага — вот и нашли!

Действительно, тропа! Правда, это был лишь намек на тропу, тень тропы, от одного взгляда на которую у меня засосало под ложечкой.

— Следов нет никаких, так что, наверное, даже ассасины о ней не знают… — бормотал старик. — Здесь, высоко в горах, есть долина, скрытая среди вершин. Там я буду ждать, и оттуда я смогу следить за крепостью, а из крепости есть путь… Я тебе покажу.

Наши арабы, выгнув шею дугой, нащупывали дорогу своими изящными копытами, слегка пофыркивая от изумления, что они действительно могут здесь идти.

Ни один плуг не переворачивал камни этих гор, никакие семена не прорастали на этой бесплодной почве. Это была жестокая земля, ощетинившаяся твердыми плечами против неба.

Ночь оставила потеки теней в ущельях, но мы взбирались все выше и выше, останавливаясь только для того, чтобы дать лошадям перевести дух, а нам самим набраться смелости для дальнейшего пути.

На этих высотах утренний воздух был холодным, пугающе прозрачным и открывал вид далеко-далеко на другие вершины, другие замки.

— Лги им, дурачь их, выпускай из них кровь! — приговаривал Хатиб. — Ты молод, с тобой твоя честь, но честь важна только когда имеешь дело с честными людьми…

— А разве эти — не честные люди?

— Честные — на свой лад, — ответил он неохотно, — и хорошие среди них частенько попадаются, вот и Синан тоже, только они реалисты. Они хотят выиграть, и не одну битву, а все битвы… Я все думаю, из головы у меня не выходит этот аль-Завила. Я его не знаю, но в последнее время слышал разговоры о нем… Он пришел сюда тихим, смиренным, а как получил в руки власть, так и стал тираном. Много в нем зла… Многие маленькие люди слывут хорошими, пока остаются маленькими, но дай такому власть — и он превращается в воплощение ярости. Так что берегись аль-Завилы.

— Один старый грек, который был моим учителем, когда я мальчишкой жил в своей стране, — сказал я, — учил меня этому. По-моему, это сомалийская пословица: «Лги лжецу, ибо ложь — его монета; кради у вора, ибо это легко; ставь западню хитрецу — и поймаешь его с первой же попытки; но берегись честного человека».

— Вот как? Да-да, хорошая пословица, очень хорошая.

Тысячелетия пролетели над этими горами; дождь и ветер вылизали камни до шелкового блеска; лавины смели тропы, и теперь приходилось пробираться по гигантским скалистым отрогам, полагаясь на собственное воображение, и каждый миг помнить о возможном падении.

Наша тропа шла параллельно Чала-дербенд, проходу Чала. На фоне далекого неба можно было различить величественный Тахкт-и-Сулейман — Трон Соломона — с белой мантией тонкого снега на плечах.

Мы остановились передохнуть там, где небольшой горный ручей переливался через край обрыва в узкое ущелье. Спутав лошадям ноги и пустив их попастись на редкой траве, мы отдыхали, ели лепешки и твердые дикие груши и оглядывали гранитные кручи, исполосованные языками застывшей древней лавы.

Пустившись снова в путь, мы не спешили, часто останавливались и давали лошадям отдышаться, потому что воздух на такой высоте был разрежен.

В одном месте из-за отрога горы вынырнула манящим пальцем башня и долго следила за нами, пока мы проходили мимо, за несколько миль от нее. Потом показалось крохотное селеньице, прилепившееся, словно орлиное гнездо, к расщелине в скалах; тропа, идущая к нему, давно исчезла в глубоком ущелье.

— Мои внуки будут рассказывать об этом, — сказал Хатиб, — они будут хвастать, что их дед ехал вместе с Кербушаром, когда тот в одиночку штурмовал Утес Аламут. Мужи будут петь песни об этом походе во все предстоящие века…

— Если мы выживем.

— Выживем? Что это такое? Мышь живет, и муха живет; но одна бежит в ужасе, вторая копается в грязи. Они существуют, они есть, но вот живут ли они?.. Бросать вызов судьбе — вот это значит жить! Бороться с бурей, жить дерзновенно, жить благородно, не растрачивая жизнь на дурацкий, неразумный риск и не разрушая мозги излишеством в вине или гашишем!.. Благодарение Аллаху, что я иду вместе с мужчиной! Пусть трусы бегут, ища укрытия; пусть они лгут, хитрят и предают, лишь бы не браться за меч. Пусть они заползают в свои норы; пусть переодеваются женщинами. Они всего лишь отребье, бесполезные отбросы, ублюдки. А мне дай, о Аллах, меч и пошли смерть рядом с настоящим мужчиной!.. О Кербушар, есть вещи похуже смерти. Я человек старый, и часто приходилось мне спасаться бегством, но если я бежал, то лишь для того, чтобы сражаться в другой битве. Но вот это… Это дело для героев! В этом замке тысяча вооруженных фанатиков! Тысяча мечей жаждет отведать твоей крови, и все горы кругом кишат другими той же породы… Вот, господин, каковы достоинства мужчины: он странствовал далеко, он говорит хорошо и умеет биться. Он странствовал далеко — ибо странствия даруют мудрость; он хорошо говорит — чтобы хорошо рассказать о том, что видел; он умеет биться — чтобы как следует отделать того, кто не верит его рассказам!..

— Ты все шутишь, старик, все шутишь! Честь — вот главное, ибо тот, кто честен, не нуждается в похвалах. Он защищен самим знанием того, каков он: прежде всего — порядочный человек, а потом уже все остальное…

Поперек нашего пути лежал гребень; мост был похож на высокую стену, а далеко внизу бурлила река Шах-руд.

Мы заночевали на поляне посреди рощицы, где с гор сбегал холодный ручей — любопытный ручеек, который недоверчиво сползал со скалы, осторожно пробовал дорогу то в одну сторону, то в другую, а потом, решив, что все в порядке, весело прыгал через край невысокого отлогого склона и орошал несколько акров лужайки, где цвели шпорник, лаванда и пучки каких-то розовых цветов.

Мы развели небольшой костер из сухих прутиков ивы, которой, вообще-то, расти здесь не полагалось, зажарили баранину на таких же прутиках и ели «чапати», оглядывая окружающие гребни и тропу. Мы видели, как загорелись огнем далекие хребты, когда солнце соскользнуло вниз по небу.

— Там, — показал Хатиб в сторону Каспийского моря и Мазандерана, — там персидский герой Рустам ехал на своем сказочном коне по имени Рахш, когда отправился убить Белого Демона. Он поражал целые армии одним своим мечом и два дня бился с Асфандияром. Он смертельно ранил Асфандияра стрелой, которую принесла ему птица Симургnote 28.

— Я читал об этом в «Шах-намэ».

— Что? А-а, я и забыл, что ты знаешь Фирдоуси… Там, — продолжал он, — находится место, куда птица Симург принесла малютку Золя в свое гнездо, чтобы защитить его. Золь стал отцом Рустама.

— Могу в это поверить.

— Это тоже тайна. Там есть сокровища. Там есть курган, скрывающий древний город. Я сам подбирал там черепки древних сосудов и однажды нашел мраморную руку… О Аллах, что это была за красота! Я много лет носил её с собой и очень ею дорожил. Когда мне бывало одиноко, я доставал её из пояса и смотрел на нее, питая свою душу этой красотой. Я никогда не был одинок, пока со мной была эта рука.

— А что с ней сталось?

— Один принц отобрал её у меня, говоря, что она слишком прекрасна для такого, как я. Разве бедняку нельзя тоже любить красоту?

Он вдруг взглянул на меня:

— Ходят слухи, Кербушар, будто у тебя есть второе зрение. Это правда?

Я развел руками:

— Что такое второе зрение? Дар? Упражнение? Или суть его просто-напросто в том, что в мозгу вдруг соединяются тысячи впечатлений, мыслей, образов, звуков и запахов, создавая представление о том, что будет? Мозг собирает свою жатву со всех полей, храня накопленное до нужной минуты, а потом все внезапно вспыхивает и обращается в осознание, которое люди зовут вдохновением, вторым зрением или даром…

Хатиб сгреб угли, собираясь сохранить их для холодного рассвета. Холод усиливался, и ущелья уже лежали во тьме, но гребни гор ещё горели багряными нитями, вплетенными в ковер теней, держась за последние капли солнечной красоты, отказываясь отдать ночи свою недолговечную красу.

— Разум — как корзина, — промолвил Хатиб, — если туда ничего не положишь, то ничего и не вынешь.

— Сейчас время спать, — заметил я, — а не философствовать.

Хатиб закутался в свой бурнус.

— Я благодарен Аллаху, что еду вместе с тобой, Кербушар. Ты — истинный герой, равный Рустаму.

— Если ты так думаешь, понаблюдай за мной в Аламуте, где моим постоянными спутником будет страх.

— А-ай, истинно храбр тот, кто боится, но, несмотря на страх, делает то, что должно быть сделано. Ты сделаешь то, что должен сделать, и у тебя есть причина жить, ибо всегда есть на свете Сундари.

О Сундари, Сундари…

Где ты сейчас, Сундари?






 

Главная | В избранное | Наш E-MAIL | Прислать материал | Нашёл ошибку | Наверх