Глава 53

Я говорил ясным, твердым голосом, и вызов мой громко прозвучал во дворе, отражаясь эхом от стен. Ни один из стражников не осмелился протестовать, ибо, если Синан обнаружит, что его намеренно держат в неведении, то покатятся головы…

Рассуждения мои были просты.

Махмуд — человек, которого эти стражники, судя по всему, боятся, а у людей, которых боятся, всегда есть враги.

Он недавно появился в Аламуте, и, без сомнения, имеются здесь такие, кого приводит в негодование и его возвышение, и его наглость. Насколько я знаю Махмуда, он властен, высокомерен и часто бывает несносен.

И, наконец, власть таких как Синан держится на шпионах, и, если он сам не услышит моих криков, то кто-то непременно доложит ему о происшествии.

Чтобы разузнать, что творится вокруг меня, где находится отец, и найти какой-то способ бегства, мне нужно время.

Теперь я смогу влиять на события, смогу заставить Махмуда оправдываться перед Синаном, заставлю его совершать поступки, которых он не задумал заранее.

Если удается заставить врага действовать в спешке, то можно подтолкнуть его к ошибкам и неосторожным поступкам. Старая политика: никогда не оставляй врага в покое, заставь его постоянно действовать.

Контрмеры как в войне, так и в дипломатии никогда не бывают столь же хороши, как прямые меры. Нападение, постоянное нападение — вот в чем должна заключаться политика всех людей, всех народов при встрече с врагом. Нападать то здесь, то там, то где-нибудь еще; заставить врага постоянно обороняться и держать его в напряжении из-за невозможности определить, откуда может обрушиться следующий удар.

Весть о моем присутствии дойдет до Синана, и поистине Махмуду нужно быть великим хитрецом, чтобы его объяснения удовлетворили Старца Горы.

Синан, управляющий толпой фанатичных приверженцев, должен постоянно знать обо всем происходящем. Он должен быть искусным музыкантом, готовым играть на всех струнах душ человеческих.

Махмуд что-то замыслил и осуществил без него, и я не верил, что Синан посмотрит на это сквозь пальцы. Махмуд сумел искусно пробиться к значительному положению, но его собственные хитрые уловки наверняка рано или поздно его подведут. И я должен позаботиться, чтобы это случилось не когда-то позже, а сейчас.

Ветер легко уносит сухие осенние листья, но ещё легче разрушает судьба человеческую удачу. Мою удачу — или его?

А потом я сделал то, что должны делать все люди… я заснул.

Рассвет бросил лимонно-желтый отсвет на стену моей комнаты, я поспешно кинулся к окну и взглянул во двор. Там ещё лежали глубокие тени, так что я помылся, тщательно оделся и перемотал тюрбан.

Из седельных сумок я достал вещества, которые собрал для меня Хатиб — древесный уголь, серу и белые кристаллы со стен конюшни. Я смешал это все в правильной пропорции и поместил в белый мешочек, который спрятал в седельную сумку. Получилась полная сумка готовой смеси.

Из собранных трав я приготовил несколько препаратов, растерев сухие листья в порошок и завернув их в клочки бумаги; эти пакетики я спрятал в складках своего тюрбана.

Может быть, это мой последний день на земле.

Надо смотреть правде в глаза. Если я убегу отсюда и спасу отца, то это будет по меньшей мере чудо. В таком месте оружие может помочь, но не может принести победы.

Как это я сказал в тот вечер в Константинополе?

«Мой разум — мой меч».

Так и должно быть.

В коридоре послышался шум поспешных шагов, и дверь рывком распахнулась.

На пороге стоял Махмуд, глаза его горели ненавистью.

— Что ты сделал? Если ты думаешь ускользнуть от меня…

Улыбаясь, я припомнил поговорку: «Кого боги хотят погубить, того вначале лишают разума».

Моя улыбка привела его в бешенство, чего я и ожидал, так что я подлил масла в огонь:

— Ускользнуть от тебя? Ты ещё не понял ситуацию, Махмуд. Это тебе от меня не спастись.

Его ярость меня изумила, и я узнал о Махмуде ещё кое-что. Став старше и сильнее, он ещё и стал полностью нетерпимым к ограничениям своих желаний, нетерпимым до такой степени, которая граничила с умственной неуравновешенностью.

— Какова причина твоей вспышки?

— Синан желает видеть тебя!

Удалось ли мне поколебать его самоуверенность?

— Махмуд, когда ты уже научишься учитывать не только то, что делаешь сам, но и то, что могут делать другие? Синан — великий мастер интриги, а ты — всего лишь ученик. Можешь быть уверен, он знает о твоих замыслах больше, чем ты подозреваешь. Если ты считаешь, что когда-нибудь сможешь занять место Синана, то глубоко ошибаешься…

Конечно же, он думал об этом, ибо верность была Махмуду неведома. Кем бы ни был его очередной господин, он тут же начнет пытаться вытеснить его. Он любил власть, терпеть не мог склоняться перед нею, однако был из тех людей, которые могут убить злобно и внезапно, просто от раздражения. Я шел по тонкой черте между его властолюбием и своей смертью.

Рашид ад-дин Синан был знаменит величием, которым окружил свое положение.

Он никогда никому не позволял присутствовать при своей трапезе. Он много слушал, а говорил мало и только после тщательного рассмотрения дела. Появляясь на людях, вел себя осторожно и правил более за счет силы своей личности, чем за счет страха.

Исмаилиты пользовались убийством как средством ведения войны, поставив на это средство, поскольку у них не было большого войска. Выбранный ими способ был поистине смертельно действенным.

Синан, однако, не пренебрегал и дипломатическим искусством, улаживая дела своей секты.

Славился он также чудесами, которые ему приписывала молва; впрочем, осталось не установлено, в какой степени эти чудеса объяснялись вторым зрением, передачей мыслей или ясновидением. Те же самые результаты можно легко получить, владея некоторыми тайными сведениями.

Как-то на диспуте по религиозным вопросам он предсказал смерть множеству своих противников. Синан сообщил каждому день и место его смерти, и все они умерли примерно так, как он напророчил.

Ни один из этих сорока человек не умер от кинжала, так что Синана стали бояться ещё больше.

Я не зевал и глядел в оба, когда меня вели в длинный зал, где на возвышении сидел Синан. Пока мы приближались, он смотрел на нас долгим, внимательным взглядом.

Стража остановила нас примерно в пятнадцати футах от него. Не обращая внимания на Махмуда, он пристально изучал меня.

— Ибн Ибрагим или Кербушар, почему ты назвался не своим настоящим именем?

Исмаилиты, с точки зрения мусульман старого толка, считались еретиками, и среди них было немало вольнодумцев, поэтому я отважился на откровенность:

— Чтобы было проще путешествовать и чтобы избежать пересудов. Я не могу сказать, что я христианин, не могу ещё считать себя и истинным мусульманином, хоть и изучал Коран.

— Кто же ты тогда?

— Я вопрошатель, о светлейший, искатель знания. Я немного лекарь, географ, а когда появляется благоприятная возможность для опытов — немного алхимик.

— Ты знал Аверроэса?

— Он был моим добрым другом. И Иоанн Севильский тоже.

— А зачем ты пришел в Аламут?

Махмуд начал что-то говорить, но я опередил его:

— Меня пригласили приехать. Я понял это так, что приглашение исходит от тебя. Я поспешил принять его, ибо наслышан о твоих великих познаниях в алхимии, но, когда прибыл, то обнаружил, что это Махмуд аль-Завила пригласил меня. Он мой старый враг ещё по Кордове.

Синан жестом приказал Махмуду молчать.

— Какова была природа вашей вражды?

— Прости, о великолепный. Я не сказал, что считаю его врагом. Это он питает ко мне вражду. Правда, — добавил я, — я не склонен к всепрощению… Мы дружили, когда были студентами в Кордове, пока я не бежал из города с девушкой. Когда мы возвратились, то были схвачены и выданы Махмудом принцу Ахмеду.

— Принц Ахмед, говоришь ты? И Азиза? — У Синана изменилось выражение лица, глаза стали внезапно холодными и внимательными. Он взглянул на Махмуда, потом опять на меня. — Я слышал эти имена.

Махмуд был смертельно бледен. Со всем доступным мне искусством я топил его корабль, — но пользовался для этого лишь правдой. Махмуд мог добиться моей смерти, но теперь ему приходилось беспокоиться прежде о своей собственной жизни.

— Я полагаю, — заметил Синан, — что принц Ахмед должен был вознаградить за такую услугу…

— Он так и сделал, о великолепный. Он дал Махмуду высокий пост рядом с собой.

— А-а… — Синан барабанил пальцами по колену.

То, что я сказал, могло насторожить его в отношении к Махмуду, могло даже уничтожить Махмуда, но оставалась ещё неясность в отношении моей собственной безопасности, а я чувствовал, что разговор подходит к концу.

— О светлейший, тебя считают одним из величайших знатоков алхимии. Я надеялся поучиться, сев у ног твоих, и… — я помолчал ровно столько, сколько следовало, — и обменяться мыслями. У меня было несколько поистине любопытных открытий, причем такого рода, которые могли бы заинтересовать тебя.

Он встал и оказался выше, чем я думал. Кроме того, Синан находился на две ступеньки выше нас — в стратегическом смысле выгодное положение, ибо мы должны были смотреть на него снизу вверх.

У этого человека все рассчитано, подумал я. Он всегда держится так, чтобы занять господствующее положение. Это может быть ерундой, но в умелых руках и ерунда оказывается изощренной и действенной.

— Ты возвратишься в свои покои, Кербушар, и я пришлю тебе некоторые книги из моей библиотеки. А позднее ты сможешь посетить место, где я произвожу опыты.

Он жестом отпустил нас, мы повернулись и двинулись к выходу.

Мы уже достигли двери, когда Синан заговорил снова:

— Аль-Завила, ты отвечаешь за присутствие здесь Кербушара.

Махмуд ничего не сказал, пока мы не оказались за дверью. Он был все ещё бледен, но уже овладел собой.

— Ты считаешь, что нанес мне поражение… Однако знай: однажды войдя в эти стены, выйти отсюда может только один из нас, только исмаилит, и уж я позабочусь о том, чтобы, если ты будешь выходить, то не тем же человеком, каким вошел сюда.

Он говорил по-арабски, очевидно, зная, что стражники его не поймут. Они были персы из Дайлама.

— Он не будет действовать против меня, а если попробует, то мы ещё посмотрим, кто здесь хозяин… — Махмуд усмехнулся. — Нет, я не буду подвергать тебя пыткам… пока. Первым делом пациент, которого ты должен осмотреть.

Всего через несколько минут у моих дверей появился раб с книгой. Это был «Айеннамаг» — та самая книга, о которой я спрашивал Масуд-хана в Табризе. Что это, совпадение? Или у владетеля Аламута такие длинные уши? Несомненно, Масуд-хан — его человек. Но такая незначительная подробность? На меня это произвело впечатление.

«Айеннамаг» — книга, написанная или составленная из готовых текстов во времена, когда Персией правили Сасаниды; Ибн аль-Мукаффа перевел её на арабский язык. Это собрание исторических сведений, придворных летописей, правительственных распоряжений и законов, содержащее также рассмотрение стратегии на войне и в политике, а заодно — мысли о стрельбе из лука и о предсказаниях.

И все же, как ни интересна была книга, я не мог сосредоточить внимание на ней.

Я беспокойно расхаживал по комнате. Мне не удалось ни на шаг приблизиться к открытию местонахождения отца, а подкуп не принес бы здесь успеха.

По дороге от моей комнаты до покоев Синана мне удалось кое-что приметить. От верхнего края моего окна до крыши было не более четырех футов, а окно было узкое и высокое. Человек мог бы — именно мог бы, — встать на карниз окна и, держась за внутренний край его одной рукой, другой дотянуться до края крыши и ухватиться за него.

Этому человеку пришлось бы проделать все так, чтобы его не заметили, и с риском свалиться на вымощенный камнем двор. И, конечно, могло оказаться, что он не дотянется до края крыши — или дотянется, но не сможет подтянуться.

Очевидно, по соображениям обороны эта крыша наверняка как-то сообщается с другими крышами и со стенами.

Подо мной, в замке Аламут, шла борьба за власть, в которой я не участвовал, но от исхода её вполне могла зависеть моя жизнь. Кроме того, я не решался предпринять ничего, не выяснив вначале, где мой отец. А пока что не видно было ни одного раба — и ни одной женщины.

Похоже, что крепость населяют одни мужчины, и если отец мой находится здесь, то, будучи рабом, должен выполнять какую-то работу.

А если они пытали его? Не сломлен ли его дух?

Дух сильного человека сломить непросто, однако человек должен обладать не только телесной, но внутренней силой, твердо верить в свои убеждения и в самого себя.

Хотя отец часто и подолгу бывал в море, образ и пример его всегда стоял передо мной, а мать с ранней моей юности учила меня брать на себя ответственность. Нет такого чудесного изменения, в результате которого мальчик превращается в мужчину. Он становится мужчиной, ведя жизнь мужчины, действуя, как мужчина.

Настало время показать, из какого теста я слеплен. Никакая помощь со стороны не придет. Я здесь один.

Так всегда бывает в минуты испытания или решения. Человек рождается в одиночку, умирает в одиночку и обычно встречает испытания и несчастья в одиночку.

Вернувшись к книге, я перелистывал страницы, урывками читая то одну, то другую, стараясь постичь как можно больше за то короткое время, что у меня было, пытаясь проникнуть в смысл написанного, в то время как половина моих способностей была обращена на решение других задач.

Сам Синан не сможет спасти меня, даже если бы и хотел. Сила Аламута во многом заключается в том, что никто вне его стен не может оценить эту силу; а это значит, что никто не должен убежать отсюда…

Медленно тянулся день. Мысль моя прощупывала все возможные пути бегства, исследуя каждую уловку, каждую хитрость…

Ничего не происходило. После полудня я уже не мог этого выдержать. Я должен действовать! Должен что-то делать. Казалось, когда я проникну в крепость, найти отца будет уже совсем просто, а между тем я не видел ни одного раба, и пищу мне приносил воин.

А потом отворилась дверь…

Меня ждали двое стражников.

— Имам желает видеть тебя.

Имам… значит, Синан. Подхватив свои сумки, я последовал за ними.

Стражники проводили меня в ту часть замка, где я ещё не был. По обе стороны отвесно обрывались вниз скальные стены. Где же эта таинственная долина? Наконец мы остановились перед дверью. Проход, по которому мы шли, тянулся дальше ещё футов на тридцать.

Стражник легонько постучал в дверь; дверь явно была дубовая, окованная железными полосами.

Мой взгляд упал на пол у моих ног, и на миг у меня перехватило дыхание.

На каменном полу, среди нескольких кусочков черной глины, лежал обрывок листа, листа гранатового дерева!

На Скале Аламут не растет ничего. За несколько миль отсюда я уже не видел ни одного гранатового дерева и вообще никаких фруктовых деревьев не мог припомнить, кроме диких груш.

Мои глаза повернулись в сторону двери в конце прохода. Не она ли это? Уж не нашел ли я вход в сказочную Долину Ассасинов?

В горах множество долин, но реальной долины с таким названием может и не быть. А с другой стороны — что за этой дверью? И где мой отец?

В двери, перед которой мы стояли, повернулся ключ, и она открылась. На пороге стоял огромный мускулистый человек с массивным мечом в руках. Он был обнажен до пояса, мышцы, натертые маслом, блестели. Великан отступил, давая нам дорогу, но холодные маленькие глазки взглянули испытующе, словно желая прочесть в моем сердце.

В другом конце комнаты, у другой двери стоял ещё один страж, который мог бы быть двойником первого, только ещё крупнее и ещё уродливее.

На подушке среди многих стопок книг сидел Рашид ад-дин Синан, Старец Горы.

Комната была полна чанов, реторт и печей — это была одна из лучших алхимических лабораторий, которые я видел.

— Ну, заходи! Давай поговорим, Кербушар! Посмотрим, что ты за алхимик!






 

Главная | В избранное | Наш E-MAIL | Прислать материал | Нашёл ошибку | Наверх