Загрузка...



Глава 11

Мы присели перед дорогой. Арсений гладил Лучика, который мурлыкал у него на руках. На улице скулила Ассоль, учуяв, что я собираюсь уходить. У моих ног лежал рюкзак, в котором лежали булка хлеба, свеча, коробка спичек и несколько яблок.

Вдруг грусть сковала мне сердце, я почему-то осознал, что больше Арсений не вернется в мой дом, наша короткая совместная жизнь окончилась, и, возможно, скоро я распрощаюсь с ним навсегда. Старик, напротив, был несказанно рад и бодр, я не узнавал его и не мог представить, что могло его так преобразить, что такое сказали ему или что сделали с ним чудные гости, ибо он буквально воскрес.

Нам предстоял неблизкий путь на дальнюю пустынь. Я не представлял, что мы там будем делать, но для меня каждое посещение этого таинственного места было связано с ощущением прикосновения к чему-то неведомому, к дверям, за которым спрятано чудо. Может быть, помолимся там и вернемся обратно? Впрочем, старец и его действия непредсказуемы, и с нами произойдет в таком случае то, что я себе не могу ни представить, ни вообразить.

Странна жизнь человеческая, думал я. Вот я отношу себя к верующим людям, но ведь не настолько, чтобы верить в чудеса, в то, что они действительно могут происходить. А оказывается, что тайна всегда следует рядом с нами, как тень. Праздник всегда где-то близко к нам, так близко, что стоит лишь сделать шаг навстречу и войти в него. Не хватает от нас, людей, одного — поверить и протянуть руку, чтобы ухватиться за прекрасное, сказочное, волшебное. Как странно! С одной стороны, это так просто, а с другой, человечество за многие тысячелетия не может научиться этой простоте. Поток состояний и мыслей такого направления захватил меня, пока Арсений не прервал их:

— Пора в путь. С Богом! — решительно сказал он и бережно опустил Лучика на пол. Потом выпрямился, перекрестился и направился к выходу.

На дворе Ассоль уже была в приподнятом настроении, ибо надеялась, что и ее возьмут с собой на прогулку. Старец дал согласие взять с собой собаку, и только у ее шеи щелкнул карабин, так она, как ветер, рванулась на поляну и принялась носиться по ней, наслаждаясь свободой и снегом. Она ведь так любит снег, любит зарываться в него, купаться в нем, барахтаться, и созерцание ее игр и забав невольно погружает и меня в этот неудержимый поток естественной, природной радости. Радости, которая просто есть всегда, сколько угодно ее вокруг нас, только нужно войти в нее, сбросив с себя умственные узы, интеллектуальные личностные цепи, которые не позволяют просто быть, просто пребывать в бесконечных переливах и танцах бытия.

Лучик бежал вслед за нами и примостился входных дверей часовни.

На минутку мы зашли в часовню, попросить благословения у Высших Сил на путь, начал подниматься вверх. Я оглянулся, не бежит ли за нами котенок, но тот сидел на том же месте и смотрел нам вслед.

В лесу было очень тихо, снег лежал вокруг большими сугробами и поглощал любые звуки А сверху падали крупные белые хлопья. Я шел впереди, как всегда на прогулках, старик сзади на слух продвигался по моим следам.

— Вот опять вы почти босиком идете, ваш, обувь ведь совершенно не предохраняет от холода. Опять простынете.

— Блаженные места, — сдерживая прерывистое дыхание, сказал Арсений. — Истинно святая гора, мил друг, мне кажется, что копни землю, и тут же огонь вырвется наружу. Тепло чувствую, исходящее изнутри этой горы. Свята гора…

Ассоль скакала по сугробам, как дикий лесной зверь, периодически подбегая к нам и стараясь стать лапами на грудь для того, чтобы лизнуть лицо в знак благодарности за прогулку. Один раз она даже столкнула меня в снег и пыталась затеять со мной игру, нападая на меня.

— Угомонись, Ассоль, и так трудно идти, да еще и ты толкаешься, — сетовал я, встав на ноги и отряхиваясь от снега.

Главное, нам нужно было осилить подъем, а потом будет легче, ведь потом идти нужно будет только вниз. Всего километров двенадцать нам нужно пройти до цели нашего паломничества. Я оглядывался назад, стараясь подстраиваться под возможности движения старика. Конечно, ему было тяжело, но с другой стороны, та внутренняя сила, чудесно преобразившая старика из больного в почти здорового, давала ему приток энергии.

Вскоре мы добрались до вершины горы и дошли до источника, у которого стояла скамеечка. Я набрал жестяной банкой воды из переполненного колодца, и мы напились вдоволь, ибо вспотели оба.

Когда мы сидели, переводя дух, мне вдруг вспомнился роман какого-то японского писателя, в котором он описывал древний обряд своего народа, заключающийся в том, что, когда человек становится совсем старым, его отводят в далекое ущелье, чтобы там он перешел в мир иной. У них считается, что старики, добровольно уходящие таким образом из жизни, не мешают спокойно жить молодым, не обременяют их заботами об умирающих, дряхлеющих родителях. Почему мне вспомнилось сейчас именно это? Может быть, потому, что, возможно, я вот так же, как и японцы, провожаю старика, который решил уйти из жизни, чтобы не мешать никому, не обременять никого хлопотами о последних днях, часах его жизни? Я пытался отогнать наплывшее переживание схожести нашего путешествия с тем, как это делают в Японии, но горький комок все-таки стоял где-то в душе.

— Теперь будет значительно легче, — сказал я, когда мы поднялись, чтобы продолжить наш путь. — Теперь вниз, вниз и вниз. Ноги сами нас приведут к дальней пустыньке.

Как только мы прошли сотню-другую метров, в лесу наступила абсолютная тишина, и мне кажется, что она будто подступила к нам откуда-то и была необычайно плотной и густой. Снег прекратился, и небо стало кристально чистым. Показалась луна, ярко сияющая в ночи и поливающая землю своим странным серебристым светом, от которого на душе становилось как-то не по себе. Звезды мерцали по всему небосводу не менее загадочно и волнующе. Я выключил фонарь, ибо на небе был «фонарь» получше и посветлее.

— Небо очистилось. У меня какое-то необычное состояние, — поведал я старику свои чувства.

— Христос родится сегодня, — празднично сказал Арсений. — Этот праздник, мил человек, праздник всех праздников! В нем как бы сокрыто все, что будет происходить потом в земной жизни нашего Спасителя. И проповедь, и чудеса, и крестный путь, и Воскресение, и Вознесение. Вот как, мил человек. А сегодня должно произойти чудо появления на свет Богомладенца. Рождество в себе содержит все, что будет потом. Вот оно как! — заключил Арсений.

— Ночь перед Рождеством, — вторил я ему, а сам думал о том, что в эту ночь по народному поверью вся нечистая сила беснуется и нападает на человека, чтобы смутить его, омрачить праздник. И еще потому, что с появлением Христа ей, этой темной силе, приходит конец, вот она и, чувствуя свою кончину, беспокоится, стараясь удержать свою власть на земле.

Только я подумал об этом, как вдруг где-то рядом ухнула птица и пронеслась в пяти шагах перед нами. Я настолько опешил, что успел лишь разглядеть темную тень крыльев, скользнувших по небу. Ассоль разразилась лаем и кинулась вдогонку. Сердце бешено стучало, но я успокаивал себя и убеждал, что все будет хорошо, никакая нам нечисть не страшна, ибо мы с Богом идем. «Господь — свет мой и спасение мое: кого мне бояться? Господь — крепость жизни моей: кого мне страшиться?» — звучали в моем сознании слова из Псалтири, которые я шептал,

Теперь моя тревога по поводу того, чтобы нам не сбиться с пути, усилилась. Не раз уже такое бывало, пойдешь на дальнюю пустынь, да и не дойдешь. Хотя кажется, знаешь здесь каждую тропинку, каждое деревце — ан нет, путает враг, мешает, уводит в сторону, и тогда плутаешь вокруг трех сосен — а нужной дороги нет вовсе.

О своих опасениях я ничего не говорил Арсению, а лишь внимательно следил за окружающим лесом, за своими приметами, которые подтверждали то, что мы идем правильно. Отвлечься нельзя ни на мгновение — только задумаешься, расслабишься — глянь, а ты уже Бог весть где, вокруг все незнакомо. Один выход — поворачивай назад, пока не найдешь то место, которое тебе знакомо. Хорошо, что следы наши отпечатываются на снегу, ибо по ним можно вернуться. Это было единственное преимущество нашего ночного путешествия.

Прежде всего я ждал встречи с большим раскидистым дубом, который стоял рядом с тропинкой и являлся вехой нашего направления. По моим подсчетам мы должны были уже с ним встретиться, но его не было.

Пройдемся еще немного, решил я, может быть, мы медленно идем и потому его еще нет на нашем пути? Прошло еще десять минут, пятнадцать, двадцать — я остановился уже с четким убеждением, что мы идем куда-то не туда.

— Кажется, мы свернули с нашей тропинки, — наконец обнажил я наше положение.

Нужно назад возвращаться.

Мы остановились, и стало совсем тихо, поскольку наши шаги как-то все-таки наполняли лес присутствием жизни. Возвращаться назад — легко сказать, таскать старца по лесу, который, несмотря на улучшение своего состояния, не так крепок, чтобы блуждать среди деревьев, по горам и снегу.

— Вот что, — принял я решение. — Вы стойте здесь, а я вернусь, посмотрю, где мы ошиблись, а потом приду за вами. Мне кажется, что мы ушли влево и пропустили один поворот. Чтобы вам не ходить лишнего, я найду дорогу и вернусь. Тогда мы выйдем на нее не возвращаясь, а напрямую через лес.

Старик остался позади, а я скоро двигался по нашим следам назад. Ассоль семенила рядом и терлась о ногу, пытаясь выйти на середину тропки. Я все время оглядывался, чтобы видеть Арсения, но скоро он скрылся за деревьями.

Я постоянно останавливался, чтобы осмотреться вокруг и узнать знакомые очертания местности, и, не найдя ничего, двигался вперед. Стало жарко от быстрой ходьбы, ведь шел я на гору.

И вдруг следы разошлись! Будто кто-то шел за нами и, примкнув к нам, шел по нашим следам. Я тупо смотрел на это раздвоение, и волосы шевелились у меня на голове, а по спине ползли мурашки. Преодолевая оцепенение, я понял, что наших следов уже не найти, мы могли пойти по чужим следам. По чьим? Кто-то должен быть здесь рядом! — осенило меня. «Да возстанет Бог, и расточатся враги Его, и да бегут от лица Его ненавидящие Его», — шептали мои губы, когда я бегом возвращался назад. Мне казалось, что кто-то гонится за мной и вот-вот настигнет.

Наконец я увидел Арсения, мирно стоящего под светом луны среди деревьев, и на сердце отлегло. Что ему сказать? Не хотелось мне показывать свой страх и растерянность, все-таки как-никак я был в некотором смысле хозяином этих мест — а вот заплутал.

— Пойдем вперед, будем спускаться в ущелье, а там мы непременно должны выйти на поляны между гор, по которым и доберемся до пустыньки.

Старик покорно молчал. Мы свернули с дороги и пошли по лесу резко вниз. Я думал, что если мы сделали крюк, то по крайней мере мы теперь должны выйти на поляны. А идти по дорогам, которые неизвестны, — значит вообще никуда не придти. Мой друг Володя, с которым мы строили каменную часовенку, возвращаясь с дальней пустыньки вечером, однажды так заблудился, что вышел только в соседнем поселке, отстоявшим от нашего на добрых два десятка километров. Всю ночь шел. А ведь он знал дорогу как свои пять пальцев, ибо не один год по ней хаживал.

Известно, что чего опасаешься — на то и нарываешься. Сейчас же я остерегался уже не того, чтобы мы не вышли на нужные нам поляны, а чтобы мы ненароком не попали в ущелье злых духов, как называют это место старожилы, обходя его далеко стороной. Я был там всего один раз, случайно забрел, когда собирал грибы. С одной стороны этого ущелья проходила ровная красная скала, а с другой, в низине, рос папоротник. Тогда ужас могильного холода охватил меня, и я спасался бегством.

Я напряженно молчал. Кроме того, приходилось все время преодолевать поваленные деревья, которые предательски прятались под снегом, и не определишь, то ли под сугробом холмик, то ли поваленное дерево, а порой и яма. Не раз падал я, споткнувшись о препятствие, Арсений также сзади наваливался на меня. Одна Ассоль чувствовала себя хорошо и смотрела, как мы неуклюже пробирались там, где она легко скакала, как барс.

Внезапно небо затянулось тучами, пошел снег и завьюжило. Будто кто-то нажал на кнопку, и сразу вокруг нас все изменилось. Я и не мог предположить, что вьюга может разыграться в лесу, где деревья по сути должны бы не давать ходу ветру.

— Этого еще не хватало! — посетовал я. — Теперь не видно ни зги.

Снег залеплял глаза, фонарь светил на три шага вперед и мало чем мне помогал. Я шел почти вслепую и каждый шаг старался делать в сторону понижения земли. Арсений держался за мой рюкзак и своим посохом пытался поддерживать равновесие, что плохо ему удавалось, ибо палка уходила глубоко в снег и не находила опоры.

Вдруг я почти наткнулся на что-то твердое, ставшее предо мной стеной. Когда я зажег фонарь, чтобы разглядеть препятствие, возникшее на нашем пути, то вздрогнул — мы уперлись в красную скалу! Ущелье злых духов!

Холод прошелся по моему телу от головы до пят. Ассоль внезапно ощетинилась и зарычала, глядя куда-то в темноту. Потом она прижалась ко мне и испуганно залаяла. Я дрожал и едва сдерживал волнение в голосе, ибо дыхание мое перехватило.

— Идем по скале, — крикнул я Арсению. — Она должна быть справа от нас, будем держаться за нее рукой.

Мы пошли. Я первый, Ассоль за мной, плотно прижимаясь к моей ноге, чем мешала мне двигаться, Арсений сзади, стукая своим посохом по скале. Мне казалось, что это ущелье не кончится никогда. Ветер еще более усилился, и с разных сторон стали доноситься глухие стоны, издаваемые то ли птицей, то ли каким-то диким зверем. Страх сковывал мои члены, но я заставлял себя делать шаги вперед. Мысли прыгали, как зайцы, в разные стороны, но, главное, я хотел, чтобы все это быстрее кончилось. Мне показалось, что слева и впереди стали вспыхивать красные огни, Ассоль озверела и лаяла, прячась за меня. Я старался смотреть себе под ноги и не глядеть по сторонам. Минуты превращались в часы. Я так спешил, что Арсений стал значительно отставать от меня, и мне приходилось останавливаться и ждать его, что было еще более мучительно, чем двигаться. Пока ждал старика, я закрывал глаза и говорил вслух: «Живущий под кровом Всевышнего под сенью Всемогущего покоится» — остальные слова этого девяностого псалма я забыл напрочь, хотя знал его наизусть.

Когда я посмотрел на Арсения, то жалость охватила мое сердце, ибо старик, бедный, неловко продвигался по сугробам, определяя пространство палкой, а свободной рукой щупая пустоту. В его облике было столько беспомощности, что я почувствовал в себе вдруг ответственность за этого слепого старика, и у меня появились силы, страх ушел куда-то в сторону. Я должен довести старика до места что бы ни случилось, какие бы козни ты не строил нам, враг человеческий! — решительно сказал я сам себе, и во мне родилось мужество.

Как только мне удалось преодолеть страх, через несколько шагов мы буквально выкатились на поляны. Слава Богу! Небо здесь вновь было чистым, ясным, по-доброму светила луна и приветливо мерцали звезды.

У меня с плеч будто мешок с камнями свалился, и я почувствовал такое глубокое облегчение, что присел на снег, чтобы насладиться прекращением наших мытарств по ночному лесу.

— Считай, что пришли, — сказал я радостно. Арсений стоял передо мной, и в его зрачках отражалось лунное сияние.

Я наконец смог придти в себя после пережитого и осмотрелся вокруг. Перед нами расстилались белоснежные поля, сияющие в лучах луны бриллиантовыми переливами. Горы, ограничивающие пространство полей с двух сторон, торжественно возвышались в небо. А само небо было божественным, хрусталь звезд нежился на темно—фиолетовом бархате теплотой, луна лукаво выглядывала, зависнув над вершинами гор. Казалось, что действительно пустынность полей внемлет Богу и звезда с звездою говорит. Очарованный картиной, открывшейся моему взору, я чувствовал, как с неба струится благодать и окутывает нас своими ласковыми руками. Что за чудо! Необъятная радость наполняла мир, неземной покой вечности пронизал каждый штрих природы, частью которой мы себя ощущали сейчас. Будто сердце растворилось в этом великолепии и стало неким единством со всем, что вокруг нас.

Мы шли к часовенке.

— Какая красота! — сказал я, продолжая восхищаться природой в эту Рождественскую ночь. — Просто Божественная.

— Каждый год в этот день, мил человек, природа, всякая живая тварь и каждая открытая душа ожидает чуда пришествия в мир Спасителя, — отозвался Арсений.

Вдруг на небе ярко сверкнул метеорит.

— Ох ты, какая звезда сейчас упала! — воскликнул я. — А вот еще вторая! Третья!

На небе началось твориться что-то невообразимое, будто Господь стал сыпать из мешка звезды на землю.

— Господи! Смотрите, — закричал я, указывая рукой на небосвод. — Да ведь это целый звездопад! Боже мой!

Мне казалось, что я присутствую на сказочном спектакле, который устроил Создатель в честь Своего рождения. Непрерывный поток сверкающих линий не утихал. Казалось, что небо исполняло симфонию падающих звезд.

Полчаса мы стояли и наблюдали звездопад. Не знаю, что думал в это время старец, но я забыл обо всем на свете, забыл, что Арсений этого чуда не видит.

Потом звездный дождь начал стихать и прекратился. Лишь изредка сверкали отдельные метеориты.

Мы пошли. Вскоре я увидел цель нашего столь странного и необычного путешествия — перед нами, почти вплотную к горе, приютилась каменная часовенка, посвященная Успению Богородицы. Сейчас она выглядела как сказочный домик волшебника в глухом лесу. Стены ее, выложенные из дикого камня, имели цилиндрическую форму. Сверху крыша представляла собой восьмигранный конус-колпачок из дощечек, а само острие конуса было изготовлено из листового железа. Но сейчас крыши не было видно, ибо на часовне лежала пышная снежная шапка, из середины которой выходил крест. Вокруг часовни высокие деревья — буки, склонились своими ветвями над нашим сооружением. А небольшая полянка, на которой стояла часовня, окаймлялась речушкой, которая сейчас была полна воды — по колено. Для того чтобы подойти к часовне, нужно было пройти по воде. Ассоль без всяких усилий оказалась на другом берегу и оттуда смотрела на нас, не понимая, отчего мы задержались.

Я стал снимать обувь, чтобы преодолеть брод босыми ногами, старца же я намеревался перенести на себе. Но Арсений улыбнулся и сказал:

— Нечто я сам не перейду?

— Так ноги же намочите, — переубеждал я его и в то же время понимал, что они у него в его сандалетах и так мокрые.

— Держись за посох, — скомандовал старец, и мы перешли на другой берег.

Ледяная вода обожгла конечности, я присел на скамеечку, которая была здесь, и стал растирать наружной частью брюк застывшие ноги.

— Костерчик сейчас, я мигом разожгу и согреемся.

Арсений стоял у часовни и трогал камни руками:

— Владимир, они теплые, живые, — произнес он.

— О-о, как мы нашли их — это целая история, — отозвался я. — Фундамент заливали, набирая мелких камней из реки, а вот на стены нужны были большие камни. Все обыскали в округе — ничего не нашли. И вот однажды пришел мой помощник сюда как-то один, поднялся вон на тот склон, — я указал на отлогое место выше часовни. — И сам не зная почему, стал тыкать землю ломом, который с собой захватил на всякий случай. И вот — чудо, под землей оказался целый склад нужных нам камней, будто кто-то специально припас их, сверху присыпав землей.

Я подошел близко к старику и погладил камни, приговаривая:

— Так и выросли наши стены.

Потом я взял бутылку и пошел за часовню к источнику «Утоли моя печали» и, набрав в воды, предложил: — Отведайте, дедушка, водицы святой.

Арсений с благоговением умылся и отпил воды прямо из горлышка бутылки.

— Вот уж небесная благодать в водице этой. Иерусалимская вода, истинно тебе говорю!

Потом мы зашли в часовню, и я зажег свечу, прихваченную с собой из дома. Внутри было сыро, иконки, по краям обгрызенные земляными мышами, которые забирались под крышу, смотрели на нас с каким-то особенным теплом и лаской, будто сетовали, что не так часто приходят сюда помолиться. Арсений вдруг запел: «Рождество Твое, Христе Боже наш, возсия мирови свет разума, в нем бо звездам служащии звездою учахуся Тебе кланятися, Солнцу правды, и Тебе ведети с высоты Востока. Господи, слава Тебе!». Его приятный голос гулко отдавался под куполом, я смотрел на колеблющийся огонек, и в сердце вливалась небесная, несказанная радость. Сырость, холод и наши недавние приключения ушли куда-то и спрятались за горами, а осталась только эта рождественская ночь, молитвенное пение Арсения и любовь, разливающаяся на весь мир.

После молитвы мне удалось быстро разжечь огонь. Собрав сухих веток и сложив их шалашиком, я поджег кусок рубероида, который валялся около часовни, — остаток от внутренней части крыши. Он-то, этот кусок, и был большим подспорьем в разжигании огня, ибо смола, из которой он сделан, хорошо горела. Пока был маленький огонек под ветками, я ходил собирал еще и накладывал сверху. Вначале из очага, который сложен в двух шагах от входа в часовню, шел густой дым, вертикально уходящий ввысь, но потом появилось пламя и радостно осветило наши уставшие лица.

Арсений сидел на стволе упавшего дерева около костра. Лицо его было красным и блаженным. Я достал припасенную булку хлеба и, разломав ее на куски, нанизал на предварительно приготовленные палочки. Потом жарил на открытом огне хлеб — это было наше фирменное блюдо. Мы с удовольствием жевали горячий поджаристый хлеб, слегка подгорелый, и запивали ледяной иерусалимской водой, как говорил старец.

Как приятно сидеть у костра! Хотелось, чтобы это продолжалось вечность. Безмятежность и покой обнимали нас, а огонь в глухом лесу под ясными звездами создавал уют и ощущение защищенности.

Закончив трапезу, Арсений посмотрел на меня как-то по-особенному, если можно, конечно, сказать «посмотрел». Затем из-под полы он вынул клубок, тот самый, который сплетал он будучи больным, и сказал:

— Вот и все, мил человек, кончилась наша встреча. Спасибо тебе за все! За твою заботу и доброе сердце. Отблагодарить мне тебя нечем, но вот дам я тебе это, — и он протянул мне клубок нитей, я механически принял странный подарок.

— Как это, кончилось? — опомнился я. — Куда это вы собрались? Что же это, дедушка?

— Так надо, мил человек. Ты позаботился обо мне, теперь Господь обо мне печься будет.

— Да что же вы это надумали? — кровь прилила к моей голове, и сердце беспокойно застучало, отдаваясь в висках.

— Прости старика, если что не так.

Я хотел продолжить свое недоумение, но старик остановил меня жестом:

— Послушай меня, мил друг Владимир, у нас мало времени, не прерывай меня. Клубок, который у тебя в руках — считай, что волшебный, это узелковая книга, каждый узелок имеет свой смысл. Будешь постепенно разматывать клубок и будешь как бы идти по нему в небесное, считай, что как в сказке. Только сказка откроется тогда, когда каждый узел, навязанный на главную нить, сумеешь разгадать, раскрыть. Раскручивай нить постепенно и понимай узелок за узелком.

— Да как же я разгадаю? — изумленно произнес я, глядя на то, что было у меня в руках.

— В этой книге-клубке записана мудрость, собранная мною от Рождества Христова до наших дней. Это книга-послание всем людям земли, вступающим в третье тысячелетие. Ты раскроешь эти узелковые записи и расскажешь всему миру, чтобы каждый человек мог по этим узелкам добраться к Богу, свету и любви. Напишешь обо всем, что произошло с нами. Твоя книга разойдется по всему свету и ее прочитают сонмы людей. Это дело — мое тебе напутствие.

— Да как же я разберусь в этих узелках? — вопрошал я.

— Стучись — Господь вразумит тебя, истина на поверхности, но открывается любящему сердцу, которое раздает свою любовь, как солнце свет изливает.

— Ведь нужно знать хотя бы азбуку этих узлов!

— Верно, мил человек, — улыбнулся хитро Арсений. — Азбуку будешь познавать, когда будешь писать свою книгу — в. ней-то и придет к тебе понимание узелков. Через нее исполнятся все твои самые светлые и добрые мечтания, мил человек.

По правде говоря, весь этот разговор ввел меня в такое недоумение, что я никак не мог собраться с мыслями, ибо обстоятельства приняли столь неожиданно резкий поворот.

Вдруг Ассоль залаяла, мы вздрогнули от неожиданности. Ее голос отозвался эхом в горах. Она подскочила и устремила свой взор на дорогу, которая проходила по полянам.

Арсений решительно встал:

— Пора! Давай прощаться, мил человек, Владимир.

— Да как же?

Мы крепко обнялись, и я чувствовал под плащом сухощавое, твердое тело Арсения — человека, без которого я уже не мыслил своей жизни, который мне стал больше чем родным. Слезы навернулись на глаза, и я произнес:

— Как же я без вас буду?

— Ничего-ничего, мил человек, я тоже к тебе привязался, но Господь все решает — а мы исполняем. Так надо. Все будет хорошо, главное, веруй — и вера спасет тебя.

Старец вырвался из моих рук и решительно направился в сторону дороги, куда посылала свой неистовый лай Ассоль. Смахнув слезинки, я увидел, что по дороге в лунном сиянии спокойно и медленно шествуют олень и олениха! Вот Арсений догнал их и пошел за удивительными зверями, Бог весть откуда появившимися. Потом он повернулся в мою сторону и махнул рукой.

Я видел, как эта странная процессия удаляется, как старец поспешает за лесной парочкой, опираясь на свой посох.

— Господи! — прошептал я, стоя в оцепенении у костра и смотря в сторону, где только что скрылись звери и старец.

Мысли, чувства перемешались, я не знал, что же мне делать. Но через мгновение я кинулся за ними вслед, прямо в обуви пересек реку и побежал. Ассоль выскочила вперед меня. Мы бежали по лунным снежным полям, пока усталость не взяла верх, и я в изнеможении остановился. Нигде ни чудных зверей, ни старца не было видно!

Только одно было понятно мне, что мы их, конечно, не найдем и с Арсением мы простились навсегда…








Главная | В избранное | Наш E-MAIL | Прислать материал | Нашёл ошибку | Наверх