Загрузка...



  • Часть I. Душа
  • Глава 1. Душа и Дух
  • Глава 2. Понятие о душе
  • Глава 3. Пример исследования души через понятие
  • Глава 4. Созерцание души
  • Глава 5. Второе созерцание души
  • Глава 6. Третье созерцание души
  • Глава 7. Телесно-нетелесные ощущения
  • Глава 8. Четвертое созерцание души
  • Часть II. Дух
  • Глава 1. Археология понятия о духе
  • Глава 2. Языковое понятие о духе
  • Глава 3. Религиозное понятие о духе. Подходы
  • Глава 4. Христианское понятие о духе
  • Глава 5. Современное богословие
  • Глава 6. Святые отцы о духе
  • Глава 7. Вещественность души. Брянчанинов и Затворник
  • Ступень четвертая. ДУХОВНЫЙ СОСТАВ

    Часть I. Душа

    Три предыдущие ступени — общественное тело, тело физическое и скрытое устройство тела — позволили собрать себя, обернуть взор извне внутрь, и сделали возможным рассмотреть то, что является самым трудным для созерцания — свой духовный состав.

    Почему путь был именно таким? Потому что попытки созерцать такие тонкие вещи без освобождения от множественных ловушек, живущих в других телах и с другими телами, оказывается таким же трудным, как пробке нырять в воду. Образ ныряющей пробки, которую выдавливает более тяжелая и плотная вода, очень хорошо работает, но только надо делать поправку, что он как бы обратный действительности. При изучении духовного состава без очищения, я оказываюсь гораздо плотней той среды, в которую пытаюсь погрузиться своим созерцанием.

    И она не выпихивает меня. Это я постоянно выскакиваю из нее, потому что меня отвлекают и притягивают какие-то вещи, оставшиеся в более плотных частях моего существа. Как вы понимаете, это либо желания, либо потребности. И если потребности еще можно как-то удовлетворить, отвлекшись на краткое время, неисполненные желания живут постоянно, и постоянно требуют присутствия в них нашей мыслью.

    Про всяческие сумасшествия и болезни я и не говорю. Впрочем, многим сумасшедшим нравится заниматься духовными делами, и сумасшествие им не кажется помехой в этом…

    Главная сложность изучения духовной ступени самопознания заключается в том, что мы не верим теперь, что есть душа и дух. Нас убедили, что это все бредни церковников. Убедили те, кто воевал с религией не потому, что знал истину, а потому, что хотел перевернуть мир, готовя отнюдь не духовные и не научные, а те самые, настоящие и очень кровавые революции, о которых мы знаем из истории. Наука как поиск истины оказалась в заложницах и служанках у политических проходимцев, которые использовали ее не для познания, а для того, чтобы перевернуть мир.

    В итоге, Наука как сообщество захватила то место в обществе, которое раньше принадлежало Церкви, и стала важнейшей опорой Власти. Но для этого ей пришлось не только прямо уничтожать врага, но и менять мировоззрение народов, которые верили в богов и знали, что у каждого из нас есть душа. После падения богов последним оплотом религии осталась именно душа. Поэтому все последние полтораста лет наука вела завоевание народного сознания, внедряя в него естественнонаучные взгляды.

    Именно внедряя, или "двигая в сознание", как писали в советскую эпоху. И вот мы сдались, и даже откровенная предвзятость и бездоказательность этих «научных» утверждений нас уже не может убедить, что здесь что-то не чисто.

    Мне проще, я осознанно выходил из тела. Теперь у меня вызывает сомнение любое научное утверждение, которое не учитывает такой возможности. В итоге, я пришел к полному пересмотру всех научных утверждений, связанных с душой и посмертным существованием, и убедился, что все науки, хоть как-то касающиеся этого, лживы. А рассуждения ученых, пытавшихся доказать, что души нет, а есть работа нервной системы, уязвимы и не строги. Это не наука, это вера, а точнее, научная пропаганда.

    Но как убедиться в этом тому, кто не был вне тела?

    Есть ли хоть какие-то возможности созерцать душу и дух прямо в том состоянии, в котором мы обычно находимся?

    Попытки кончаются сомнениями в себе, и нам кажется, что наука права. Душа — это всего лишь суеверие. То есть намеренная и искусственная вера в то, что желанно, но чего в действительности нет. Но это состояние живет в нас лишь до тех пор, пока мы не ставим себе осознанную задачу не принимать на веру ничего. В том числе и естественнонаучных утверждений.

    Душа, твоя душа! — это слишком важно. Так же важно, как и вопрос о том, что тебя ждет в конце жизни — разложение или вечная жизнь. Ей стоит посвятить немножко своего времени. Поэтому желающий познать себя должен на этой ступени принять решение хоть однажды собраться и ответить для себя на вопрос: что же он знает о собственной душе. Право, это стоит сделать, уж слишком подло и легко мы от нее отреклись по просьбе незнакомых дяденек!

    Глава 1. Душа и Дух

    Что может относиться к духовному составу человека? Наша культура говорит: Дух, душа… Может ли сюда входить что-то еще? Возможно, душевность, духовная сила, дух, как состояние сознания, например, как в выражениях вроде сила духа, не хватило духа… Вот, кажется, и все.

    В действительности, мы просто не знаем этой части себя и мира, и ограничиваемся тем, что услышали между делом. Почему-то мы крайне нелюбопытны в отношении собственной духовности и бессмертия. Похоже, нам слишком много били по рукам, и так отучили таскать сладости, держать ручки под одеялом и видеть собственную душу…

    Народ же говорил о нескольких душах, иногда насчитывая до трех, хотя чаще видел лишь две. Но, кроме того, были такие состояния как дух, призрак, привидение, ведогонец, ерегонь. Всех их объединяет то, что они, как и душа, оказываются некими необычными телами, в которых существую Я. Все их можно назвать духами — с малой буквы, в отличие от Духа, который есть во мне. Духами в том смысле, что так их видят внешние наблюдатели.

    И означает это, что по народным наблюдениям у человечества существует довольно обильная духовная жизнь не только в том смысле, в каком нас воспитала естественнонаучная и коммунистическая пропаганда — как тяга к искусству и литературе. А как мир, дополнительный к нашему, в котором мы можем жить нетелесной жизнью.

    Что мы можем сказать об этой духовной жизни? Казалось бы, ничего, поскольку сами к ней не прикасались. Однако даже те, кто не помнит за собой таких подвигов, как пребывание в духовных телах, все же совсем не мало знает об этом из той самой общей культуры, в которой существует.

    К примеру, мы все, оказывается, осознаем, что любой дух, призрак или привидение — это своеобразное тело. Осознаем мы это по тем признакам, что в этих телах сохраняется осознавание себя каким-то Я, часто — личностью, вроде тени отца Гамлета. И мы все знаем, что призрака можно спросить, что ему нужно, зачем он пришел. Если такой вопрос ощущается возможным, значит, мы предполагаем, что для привидений существуют причинно-следственные связи, а это уже явный признак наличия разума.

    Вместе же эти признаки говорят о том, что даже у духов есть некая внешняя оболочка, которую мы видим и можем считать телом, есть некое Я, которое внутри, и для содержания которого и нужно тело. И есть какое-то сознание, способное хранить образы, делающие возможным то или иное общение.

    Если вдуматься, то тоже самое относится и к душе.

    Когда мы говорим о призраках и привидениях, мы чаще всего подразумеваем, что это какие-то неупокоившиеся души, которые тело покинули, но в свой мир не ушли, и бродят возле людей, пока не сделают то, ради чего задержались. Так это или не так, не столь уж важно, важно пока лишь то, что таковы наши представления.

    Про них можно сказать, что это дым, который не бывает без огня.

    Откуда-то у нас взялись именно такие представления о душах. Конечно, можно посчитать, что они были нами восприняты вместе с воспитанием, как образцы народных представлений. Но я подозреваю чуть большее: когда некое представление приходит к нам от других людей, мы проверяем его на соответствие действительности, непроизвольно сравнивая с тем, что видим внутренним взором. И если соответствия нет, мы ощущаем, что передаем этот образ дальше, как шутку. Но в отношении души шутить получается только у тех, кто избрал видеть мир иначе.

    Да и те шутят не по поводу души, а по поводу тех навязчивых душеборцев, что проскулили своим слащавым ханжеством все уши, и в действительности не ищут действительного видения, а хотят лишь подчинять своему влиянию всех, кому нужна душа. Чего греха таить — вокруг таких важных предметов, как душа и бессмертие, греется слишком много спекулянтов и хищников.

    Но что будет, если попробовать просто вглядеться в собственную культуру, проверяя то, что в ней есть, на соответствие своей внутренней действительности. Это удивительное путешествие, потому что оно открывает, что мы вовсе не так уж мало знаем о том, чего "совсем нет", как нас убедили…

    Глава 2. Понятие о душе

    Наука приучила нас к мысли, что души нет, а есть какие-то до неестественности естественные проявления телесности, которые мы называем душевными проявлениями. Следовательно, когда нечто являет себя так, что мы ощущаем это явлением душевным, мы должны понимать, как люди образованные и прогрессивные, что в действительности так являет себя тело…

    Иными словами, души нет, а есть лишь способ говорить о некоторых телесных явлениях, которые как бы неузнаются телесными, а узнаются нетелесными, но на самом деле все же телесны, а остальное — самообман. Поддержанию этого странного и болезненного способа видеть мир способствует и специально созданная для этого наука, именующая себя наукой о душе — психологией. Ее задача — объяснить безграмотной народной массе, что души нет, а есть лишь предрассудки, возникшие из непонимания действительного устройства тела. В частности, из незнания работы нервной системы…

    Основной способ дать понятие о душе для всей научной психологии отражен вот в таком определении, созданном в советское время:

    Душа — понятие, отражающее исторически изменяющиеся воззрения на психику человека и животных.

    Любой человек, внимательный к своему родному языку, заметит, что сказать о душе, что она — понятие, значит, отнять у нее собственное существование, и записать в число воззрений, представлений, суеверий. Попросту, сделать душу не душой, а образом, который был придуман.

    Поэтому, я надеюсь, для всех читающих эту книгу будет отчетливо видна разница между выражениями "понятие о душе" и "душа есть понятие".

    Для того, чтобы говорить о любой вещи, о любом существе или явлении действительности, нам надо иметь о нем понятие. Когда есть понятия, нам легче говорить и думать о чем-то. Но, что самое важное, — отсутствие понятия не уничтожает ту сущность, к которой оно могло относиться. Простыми словами говоря: от того, что у психологов и естественников нет понятия о душе, душа не перестает существовать.

    Но стоит только сказать, что душа — это понятие, как существование души перестает быть действительным. Теперь, чтобы уничтожить душу достаточно уничтожить или подменить понятие. К примеру, берем и говорим: все народные понятия души — лишь суеверия, а действительное понятие души — это понятие о психике, — и души больше нет. Для того, кто примет такую подмену, конечно.

    Душа при этом у него, конечно, останется. Сколько бы ты ни отрицал солнце, оно будет существовать. Но исчезнет понятие о душе, исчезнут знания, и возможность думать и изучать. Вот так наука кастрировала умы своих последователей, лишив их языка для исследования неугодного ей предмета.

    Почему?

    Я уже во многих книгах писал: потому что главный враг естественной Науки — Церковь — строил свою власть на вере в богов и душу. Богов уничтожить оказалось легче, душа же жила в народном сознании на уровне ощущений и понятий. Их пришлось вытравливать долгой антирелигиозной пропагандой, направленной против суеверий и мракобесия. Как странно! Враги души выступали борцами против мракобесия!..

    Как бы там ни было, но мы должны понимать: есть душа, и ее можно изучать прямо, наблюдая или созерцая. А можно опосредованно, через те представления и понятия, которые у нас всех о ней имеются. Прямое созерцание — путь Общей психологии в смысле науки о душе. Созерцание через представления и понятия — пусть психологии культурно- исторической.

    Прямое созерцание кажется предпочтительней, но очень трудно в исполнении. Мы утеряли культуру подобного созерцания и не знаем, как это делать. Созерцанию надо учиться. Но зато мы можем начать с более простого, хотя и трудоемкого. Мы можем научиться судить о предмете, отбрасывающем тени, по этим теням. В случае с душой и духом, по их проявлениям в нашем сознании.

    Этот путь хорош еще и тем, что он вобрал в себя множественные наблюдения, сделанные миллионами наших предков. Эти наблюдения отложились в наших понятиях и представлениях, и живут в языке.

    Часть представлений, безусловно, фантастична. Часть по видимости соответствует действительности, но не является истинной хотя бы потому, что человек лишь повторяет то, чему верит, но не испытывал этого сам, не видел этого. А часть — просто наблюдения, ставшие понятиями. Их отличает то, что они вызывают ощущение соответствия действительности у всех, кто сам имел сходный жизненный опыт. А таких немало.

    Подобный опыт можно отбрасывать, как ненаучный. Но наука сама решает, что считать научным, то есть внутренним для науки, ей принадлежащим. И это ничего не значит для действительного исследования. Любое сообщество может объявить нечто не входящим в его понятия об устройстве мира или о том, как надо жить его приверженцу. Объявление некой сущности ненаучной, так же не уничтожает явление, как и отказ от понятия о нем. Научна душа или ненаучна, но она есть, и будущее существует только для тех, кому не удастся от нее отказаться.

    Я не в состоянии создать в этой книге достаточно подробное исследование души. Это придется проделать каждому самостоятельно. Я могу лишь подсказать, как его можно делать. Подсказать же могу на основании того опыта подобных исследований, что накопил сам, пока писал книги по самопознанию и культурно-исторической психологии. Поскольку я уже много раз проделывал подобные упражнения, сейчас я приведу лишь один пример подобного исследования понятия о душе. Для этого я воспользуюсь словарем Даля.

    Глава 3. Пример исследования души через понятие

    Понятия, которые мы имеем о мире и различных вещах и явлениях этого мира, создаются и хранятся в нашем сознании. При этом понятия эти могут быть личными, то есть родившимися только у меня, и общими, что значит, что создатель понятия сумел поделиться им с другими людьми, и те его либо приняли, либо обнаружили в себе сходное понятие. А впоследствии нашли способ, как сделать его узнаваемым друг для друга.

    Способ, как сделать понятия узнаваемыми между людьми, называется языком. Это может быть язык слов, может быть язык движений. Может быть и прямая передача образов, но до тех пор, пока я не могу это сделать очевидным, я не буду разрушать научную иллюзию, что мысль увидеть нельзя. Это слишком важная опора естественнонаучного мировоззрения, чтобы не вызывать возмущений и споров. Ограничусь очевидностями.

    Итак, понятия получают обозначения или имена, выраженные либо в звуках, либо в движениях тела. Телесные языки почти не описаны за века существования науки, и, соответственно, не исследованы. Поэтому пока оставлю их в стороне. А вот словесным посвящено множество наук сразу. Сказать, что от этого стало проще понять, что такое язык и как он работает, не могу. Общее ощущение от современного языкознания, что оно сильно запуталось, и стало культовым явлением, обслуживающим лишь верующих собственной секты.

    Во всяком случае, определенно одно: языковеды говорят о родном языке исключительно на тайном языке своего сообщества, который непонятен русским людям. Русским же языком они владеют чуточку хуже, чем иностранные лингвисты, которые пишут о русском языке. Хуже потому, что те говорят о нашем языке на своем родном, а наши — на их языке, который им все-таки трудно дается. Поэтому они, как и все наше научное сообщество, глядят в рот иностранным старшим братьям.

    Те же, кто пытается возрождать русский язык, в сообществе лингвистов не уважаются, потому что сообщество это создавалось не ради русского языка, а ради науки о русском языке.

    Поэтому, показывая пример работы с понятием о душе, я не буду забираться в языкознание. Я ограничусь самым простым: я покажу, как использовать для подобного исследования записи понятий, сделанные в Толковых словарях. В частности, воспользуюсь словарем Владимира Даля.

    Исследование записи понятия в словаре ради самопознания коренным образом отличается от обычного чтения подобных словарей. При обычном чтении мы, вольно или невольно, продолжаем познавать мир, и поэтому мы пытаемся понять, что говорится в словарной статье, и запомнить ее. По крайней мере, создать себе образ о том явлении, которое описано в словаре, и сохранить его. Это познание мира. Оно направлено наружу, вовне.

    При самопознании ты направлен внутрь, в себя. И тебе вовсе ни к чему загромождать себя новыми знаниями и напрягать память. Тебе достаточно научиться с помощью читаемого вглядываться в себя, проверяя, есть ли в тебе то, что описано. Это суть культурно-исторического подхода в психологии. Зная себя, как члена определенного общества, ты изначально предполагаешь, что в тебе должна жить культура твоего общества, твоего народа. Если это так, то любое общенародное понятие должно у тебя уже быть в виде соответствующих образов, хранящихся в сознании. Их не надо запоминать, их надо просто разглядеть.

    Для этого ты берешь словарь, и читаешь его статьи так, чтобы проверить: отзываются ли они в тебе. И если отзываются, позволяешь себе высказать то, что отзывается. Словари пишут кратко, лишь намечая грани понятия, но чтобы восстановить понятие в его полноте, надо развернуть все эти грани так, как они уложены лично у меня. При этом надо учитывать, что какие-то черты явления у меня могут быть полней, а каких-то будет не хватать.

    Это важно отметить, потому что в этих отличиях скрывается история того, как лично я обретал то понятие, которое считается общим для моего народа. Иными словами, именно в отличиях с общим для всех русских понятием, к примеру, души, скрывается для меня путь к себе.

    Итак, Владимир Иванович Даль. Душа. Даль передает то, как видит душу русский народ в середине девятнадцатого века. До того, как она стала считаться понятием.

    Душа — бессмертное духовное существо, одаренное разумом и волею…

    Душа — это существо. Это соответствует моему пониманию душ, как тех духов, оставшихся после смерти бродить в местах, где они жили. Иными словами, я могу существовать как в теле, так и в душе, и при этом я сохраню разум и способность самостоятельно решать, что мне делать.

    Правда, для меня понятие существо несколько неуютно, поскольку как бы отрывает душу от Я, делая ее не телом, в котором Я живет, а существом, обладающим Я. Но для себя я понимаю: душа моя, значит, она принадлежит мне, существом является не она, а я, когда нахожусь вне тела, выйдя из него душой. У меня был такой опыт, и я понимаю, что если бы меня кто-то увидел так снаружи, то не узнал бы, и сказал бы другим, что видел духовное существо. Но видел-то он меня! И существом этим был я, а не душа.

    Душа моя была лишь моим телом для того состояния. Но я точно владел тогда разумом, потому что думал, и я был самостоятелен, я сам решал, что и как делать…

    Душа …в общем значении человек, с духом и телом; в более тесном: человек без плоти, бестелесный, по смерти своей; в смысле же теснейшем — жизненное существо человека, воображаемое отдельно от тела и от духа, и в этом смысле говорится, что и у животных есть душа…

    Вот это, пожалуй, очень верно передает мои собственные представления о себе и о своей душе. Главное, что, говоря о душе, я действительно имею несколько понятий. Одно относится к моему обычному состоянию, когда я в теле и совершенно не ощущаю никакой души. Но зато отчетливо вижу, что веду себя таким образом, будто что-то во мне определяет, что приемлемо, а что неприемлемо. И тогда у меня может вырваться: душа не принимает. Или наоборот: это мне по душе.

    Это можно назвать одной душой, одним понятием о душе. Именно на него попадается естественнонаучная психология, пытающаяся приписать такие "душевные проявления" работе нервной системы, как способу приспособления к условиям внешней среды, в которой надо выживать телесно. При этом психология совершенно выбрасывает из рассмотрения второе понятие, имеющееся в народе: душа — это тот же человек, но по смерти, когда ушел из плоти и нервной системы.

    Естественники про это приводят, на их взгляд, убийственный довод: мы сами этого не испытывали, и приборами не фиксировали. А дети в подобных случаях закрывают ладошками глаза и говорят: тебя нет! И пребывают в совершенной уверенности, что мир именно такой, каким они его хотят…

    В действительности же множество людей и сейчас и за всю историю человечества переживали внетелесные состояния вплоть до временных или клинических смертей, ощущая себя без плоти, и видели в мгновения просветлений других в духовных телах. Это можно не принимать в рассмотрение, но можно и исследовать. Тем же, кто все это испытал, доказывать ничего не надо, они знают: в теле ты ощущаешь себя точно так же, как и в духовном теле — просто собой.

    Но вот вопрос: то, что откликается на события внешнего мира душевными движениями, — это то тело, в котором я обнаруживаю себя после смерти? Или же это нечто внутри него? Иными словами, способность душевного отзыва принадлежит той оболочке, в которой я обнаруживал себя, выйдя из тела, или же та душа, в которой я переживу свою смерть, еще не вся душа, то есть не простое и единственное существо, объясняющее все мои понятия о душе?

    Или же душевные движения — это лишь то, как я ощущаю движения этого духовного тела внутри моего собственного? А оно так устроено, что отзывается на обиды и радости не просто мыслями или чувствами, а именно движениями, которые я лишь принимаю за чувства? Условно говоря, когда я говорю, что тянусь к кому-то душой, это лишь способ передать чувство приязни, или же действительно мое душевное тело пытается сквозь телесную оболочку дотянуться до того человека, что мне приятен?

    Пока я не знаю ответов.

    Душа также душевные и духовные качества человека, совесть, внутреннее чувство…

    Похоже, позволяя себе просто выплескивать из себя то, что хранится во мне как понятия о душе, я каждый раз сам добираюсь до следующего понятия, описанного словарем, как народное понимание души.

    Я ничего не могу добавить к тому, что уже сказал об этом выше: мне нужно понять — душевные движения, это внутренние чувства, или же это действительные движения души, как некоего тела, способного двигаться и когда покинет мою тель, и прямо сейчас, внутри тела, что я и ощущаю как постоянные изменения ощущений в моей груди. А их испытывали все — от щемящей боли, до радостного тепла…

    Душа есть бестелесное тело духа…

    Душа есть тело, в котором живет Я, и которое заполнено некой средой, именуемой Духом. Это понятие живет в нас, преимущественно, в христианском виде. Но это не значит, что у нас нет собственных наблюдений над духом и его состояниями.

    Но о духе надо говорить особо…

    Не буду продолжать это исследование. Думаю, что сам прием понятен, и каждый может проделать это упражнение самостоятельно, свободным от навязанных мною образов.

    Глава 4. Созерцание души

    Мы можем исследовать понятия, например, имеющиеся у нас понятия о душе, а можем исследовать саму душу. Безусловно, начать надо с понятий, просто затем, чтобы устранить эту помеху. Все понятия, как и представления, воззрения, суеверия и вообще образы являются лишь тем, что закрывает от нас предмет, к которому они относятся. В лучшем случае понятие позволяет узнать то, о чем оно. Но уже в следующий миг после узнавания, образ набрасывается нами на предмет, и закрывает его от прямого созерцания. И дальше мы видим предмет только сквозь образ…

    Видеть предмет сквозь его образ, не значит, не видеть его, но образ накладывает свои ограничения на видение. Вернее, он предписывает, как видеть. А как, собственно говоря, надо видеть? Видеть надо по-человечески!

    Попросту говоря, видеть нас учат так, чтобы в нашем видении был смысл. А смысл — это то, что связывает нас с людьми, с обществом и делает одним из них, делает человеком… Если видение бессмысленно, оно отбрасывается. Но осмысленное видение — это видение выборочное, выделяющие из всего обилия черт те, что полезны для общения, что отзовутся у других и будут ими оценены. Оценены… как вы слышите, в этом присутствует какая-то торговля. Самым простым образом это можно передать так: мы видим так, чтобы можно было продать наше видение другим.

    С того мгновения, как естественная наука ввела свои ценности, видение души обесценилось, и люди разучились ее видеть…

    Следовательно, для того, чтобы научиться созерцать душу прямо, сначала надо освободиться от естественнонаучного мировоззрения. Это не значит, что надо потерять разум и начать верить во всякую чушь, которую наука объявила шарлатанством или бредом. Естественнонаучное мировоззрение вовсе не так уж плохо, и науку надо ценить, поскольку она сделала много открытий настоящего, действительного мира.

    Надо лишь осознать, что при этом Наука была вовсе не поиском истины, а сообществом людей, стремившихся завладеть этим миром, сообществом революционеров, которые избрали естествознание символом своей веры, способной уничтожить религию. Соответственно, в естественнонаучном мировоззрении есть соответствия действительности, а есть смысли и ценности, которые предписывают как воззревать на мир «естественно».

    И первое, что стоит разрушить, — это доверчивое допущение, что «естественность» естествознания естественна, что она имеет отношение к природе. Понятие «естественность» рождалось лишь как противопоставление божественности. Религия утверждала, что мир создан Богом, французские просветители, они же — философы-дилетанты, как сами себя называли, — объявили, что могут обойтись без гипотезы бога и сумеет объяснить природу из самой себя.

    Естествознание — это мировоззрение, которое не видит мир, а пытается… ПЫТАЕТСЯ! объяснять его без допущения, что есть бог и все то, о чем говорила религия. Сами творцы этого подхода, вроде Ламетри и Ламарка, "выражали уверенность", что смогут это доказать. Выразить уверенность, значит, не знать, не видеть, а предполагать…

    Именно поэтому естественники так озверело нетерпимы к попыткам говорить об иных мировоззрениях, кроме своего — они верят, что правы. Иначе им будет невозможно жить, столько крови на их руках. Ее не оправдать ни одной гипотезой, ни одним благим пожеланием. В действительности, даже если мир и действительно такой, как описало естествознание, кровь, которую пролила наука, не может быть прощена. Но тут естественники готовы биться за право пускать кровь, потому что наука требует кровавых жертв. Но вот если она еще и не права!.. Тогда как оправдать проданную строителям дороги в ад жизнь?!

    "Естественно" естествознания не означает "в соответствии с действительностью", оно означает лишь: без допущения бога в дела людей!

    Следующий шаг, который надо проделать, — это приглядеться к тому, что происходит вокруг нас. Наука, обещавшая людям рай без бога, дала сытость, но отравила человечество и Землю. Наука теперь в служанках у собственного творения — технологии, а та в свою очередь служит Мамоне — мировому капиталу, попросту, деньгам. Вся наука ползает в ногах у тех, кто платит, и ей все равно от кого и на что брать эти деньги. Поэтому мы знаем, что ученые безнравственны и беспринципны, будет возможность, они испытают на нас любое оружие, как уже испытывали. И всё искусство переполнено образами садистов ученых, которые заложат и мир и душу за право удовлетворить свое извращенное любопытство.

    Где тут истина? И где тут человек?

    Истина пробивается лишь тонким ручейком сквозь эту индустрию выкачивания жизненных сил из биомассы.

    А чтобы самих ученых не мучили угрызения совести, нужно, чтобы биомасса была не равна самому ученому. Для этого ей нужно отказать всего лишь в одной вещи — в наличии у нее живой души. А в том, что разум есть только у интеллектуалов, ученые и сами не сомневаются.

    Вот это надо увидеть и осознать: для ученых-естественников принципиально важно, чтобы у подопытных тварей не было душ. Даже последнему негодяю не так просто глядеть в глаза одушевленному существу, выпуская из него кровь, проверяя на нем новые химические вещества, ломая его в физических экспериментах, круша военной техникой… Человек просто должен быть бездушным, чтобы с ним можно было делать то же самое, что и с подопытными лягушками. Иначе как-то неловко бывает по вечерам, когда слышишь дикие крики боли по телевизору…

    Да ведь и помирать однажды придется… а вдруг на суд призовут. Не совести, конечно, ее еще иметь надо…

    Для того, чтобы научиться созерцать душу, надо убрать из себя ужас перед той травлей, которая велась целых полтораста лет по отношению ко всем, кто не хотел отрекаться от души. Мы просто боимся быть осмеянными, наши родители боялись, что им не занять те места в обществе, куда они стремились, если про них начнут распускать слухи, что они веруют в душу. Многих сажали в лагеря, запирали в психушки. Всего лишь за то, что они пытались бороться и отстаивать свое право жить в соответствии с собственным мировоззрением.

    Не буду вдаваться в примеры, вы их найдете, если захотите поискать. Но в России вытравливали все, даже знахарство преследовали в судебном порядке. У нас перевели не только колдунов, но и тех бабушек, что заговаривали пупки и грыжи, вывели даже повитух, принимавших роды. Люди боятся рассказывать этнографам не только о том, что что-то еще умеют из древних знаний, но и о том, что видели. Опасно… затравят…

    И это все сделано научным сообществом из соображений прогресса, — попросту: заботились о народе, хотели создать ему лучшую жизнь, рай при жизни… Только не так, как он сам хотел, а так, как мы это себе представляли, в соответствии с лучшими образцами европейской научной мысли. Прогрессоры!..

    Если хотите прямо видеть души, от прогрессорства, как составной части естественнонаучного мировоззрения надо освободиться. Человек имеет право жить так, как хочет его душа.

    И тогда вам сразу станет проще: признав за человеком такое право, ты признаешь и право на душу. Она становится видна. Просто потому, что теперь ты готов ее увидеть, готов рассмотреть такие движения, которые можно назвать только душевными. Ты открыт для восприятия, и это начало искусства созерцания.

    Глава 5. Второе созерцание души

    Чтобы видеть душу, надо иметь готовность и раскрытость сознания для подобного созерцания. Но этого может не хватить. Одного желания мало, надо уметь. И это вовсе не простое искусство, которому можно научиться, просто сделав усилие или несколько упражнений. Попробуйте сделать усилие и несколько упражнений, чтобы научиться видеть, к примеру, воздух. Или нырните, и попробуйте увидеть воду…

    Душа — это так же привычно, как и тело, разве мы видим его? Мы видим руки, ноги, иногда живот… но не тело. Мы видим только кусочки тела, которые оно являет нам. Чаще мы тело чувствуем, потому что оно болит или ему неудобно, неуютно.

    Душу видеть так же трудно, поскольку мы внутри нее, как и внутри тела, и еще трудней. Тело постоянно перекрывает душу просто потому, что оно исполняет все ее повеления. Душа двинулась, и в теле родилось движение. Не будь этого, мы, возможно, могли бы увидеть вылезающие из тела то тут, то там душевные руки и ноги, а то и живот… Но вот беда, душа — источник не только жизни, но и движения, и тело тут же воплощает все эти душевные движения, так что там, где должна была бы оказаться душевная рука мы в тот же миг видим свою телесную руку, а там, где душа собралась двинуть ногой, она движет ногой моего тела…

    Это так привычно, что легче видеть воздух, отделить душу от тела чрезвычайно сложно даже в созерцании. И не случайно христианство утверждает, что человек — это не то, что переживет смерть тела, а душа и тело вместе. Действительно, человек после смерти тела уже не человек, даже если и помнит все, что знал до этого. Это уже дух…

    И все же, лучший способ созерцать душу — выйдя из тела. Как кажется. Теоретически, как говорится.

    У этого способа лишь два недостатка.

    Во-первых, это уж очень не просто. И я считаю огромным везением то, что мне это удавалось, несмотря даже на то, что я знал, как это делать.

    Во-вторых, и это ужасно печально. Оказавшись вне тела, ты больше не сомневаешься, что его смерть можно пережить, но не обретаешь ни малейшей уверенности, что то, в чем ты себя обнаруживаешь висящим в пространстве, и есть душа.

    Я помню это состояние, когда я вдруг ощущаю, что начинаю подыматься в постели, будто решил сесть. И ощущение это совершенно телесное, настолько телесное, что вызывает замешательство чувств: я же знал, что выхожу из тела, но уж слишком определенно эти ощущения подымающегося тела схожи с теми, что бывали, когда я вставал телесно.

    И лишь в следующий миг, когда оказываешься висящим где-то сбоку от кровати, да еще поперек тела, понимаешь, что ты вышел, и под тобой пол и где-то сзади тело… А ты совершенно спокоен, только восприятие будто нарушено, мир не такой, как если бы ты смотрел глазами, хотя в точности такой, как если бы ты пытался ходить завязав их. Он узнается, но как-то иначе, чем если бы ты вспоминал зрительное восприятие…

    И вот это важная подсказка.

    И то, как он узнаваемо неузнаваем, и то, как телесно это ощущение подъема над телом.

    Ты выходишь в ином теле, назову его условно душой. Душой лишь в том смысле, в каком душой называют то тело, которое переживет смерть. Боюсь, что при этом оно не покрывает всех значений понятия «душа», какие успело накопить человечество. Подозреваю, что под именем души мы знаем гораздо больше, чем в состоянии вместить это духовное тело. Подозреваю, но пока не могу этого рассмотреть, не вижу…

    Как бы там ни было, ты выходишь душой из тела, и замечаешь, что все так же, как и раньше, но как будто бы чего-то не достает. И это очевидно: недостает телесного восприятия. Но самое важное скрывается в этом: все так же!

    Всё всё так же! Всё всё так же потому, что душа и ее восприятие постоянно присутствовали внутри того, что мы считаем телесным восприятием. Буде это возможно запустить тело без души в работу и посмотреть, как оно воспринимает, и мы бы поразились: в его восприятии тоже не хватает какой-то важной части. Как раз той, что сохраняется, когда я вышел из тела духовным телом.

    И это не малая часть. Вот то самое удивительное ощущение телесности при подъеме в постели, что я испытал, в действительности означало, что каждый раз, когда я из лежачего положения подымаю себя в сидячее, я подымаю сначала духовное тело, и оно передает воздействие и движение на тело вещественное. Подымаясь обычно, я думаю, что ощущаю телесные ощущения подъема, а на самом деле я ощущаю сразу и ощущения телесные и духовные или душевные. Но не различаю их.

    И когда я смотрю глазами, я не только зрю окружающее. Но одновременно я вижу его и оком души. Как если бы телесные глаза были завязаны, но я бы помнил эту комнату и ощущал ее, двигаясь.

    Кстати, именно на этой нашей способности основана была в любках работа в темную. Меня обучали ей, и я много лет передаю это искусство любошникам. В этом нет ничего невозможного или чудесного. Наоборот: это естественно!

    Для нас естественно видеть без глаз, но это видение совсем не похоже на зрение. А мы знаем, что кроме тела ничего нет, и потому не способны его распознать и использовать. Мы просто не позволяем себе этого, чтобы нас не засмеяли и не затравили.

    Но оно есть, есть…

    Глава 6. Третье созерцание души

    При определенных обстоятельствах мы можем выходить из тела и наблюдать себя в этом состоянии, которой можно назвать душевным в чистом виде. Но это трудно и удается немногим и редко. Надеяться на это можно, но рассчитывать не стоит. Надо искать способы созерцания души попроще. То, что я считаю третьим способом созерцания, я бы назвал случайными странностями.

    У каждого человека за жизнь накапливается какое-то количество неожиданных и необъяснимых наблюдений за своими собственными состояниями. Их бы, конечно, стоило собрать и обобщить, что дало бы возможность вести исследования. Я надеюсь, эта моя глава послужит призывом для тех, у кого бывали подобные состояния, сделать их описания и выслать мне для публикации. Тогда станет возможным исследование и понимание.

    Пока же я хочу лишь дать несколько примеров, чтобы возбудить желание наблюдать за своей скрытой жизнью. Примеры эти, можно сказать, случайны. Просто я в течении нескольких лет веду "дневники самонаблюдения", куда записываю все странные происшествия, которые со мной случаются. Некоторые из них отчетливо осознаются мною относящимися к душе. Значит, мое понятие о душе как-то их узнает. Некоторые же я вижу очень странными, но не могу утверждать, что речь идет именно о душе.

    Например, я помню, как несколько лет назад я проснулся утром, лежа лицом вниз. Я проснулся, но какое-то время не открывал глаз, додремывая. И вдруг я осознаю, что мое тело лежит лицом кверху! А я в нем лежу лицом к его затылку!

    Это потрясло меня сразу. Как я перевернулся и восстановил свое единство, я сейчас не помню, но помню только, что потом до меня докатила вторая волна потрясения: я отчетливо осознавал себя телом, лежащим внутри тела…

    Думаю, это то же самое тело, в каком я позже выходил из физического тела. Но я не могу утверждать, что это душа. Никаких узнаваемо душевных движений я не совершил. Я только испытывал удивление от необычности своего положения. Как при выходе из тела я «думал» и «понимал». Это значит, что, находясь в духовном теле я сохраняю способность думать, понимать и удивляться. А также способность ощущать себя неким телом. Это определенно. Всё остальное надо исследовать.

    Другой случай, произошедший со мной в январе 1002 года я просто перепечатаю из собственного дневника, как записал его тогда. В это время я как раз осмысливал мазыкскую науку о снах, называвшуюся Ведогонью, что объясняет некоторые странности записи.

    "Сегодня был у меня странный сон. Точнее, нечто, начинавшееся во Сне и глубокое Дреме. Я имею в виду Сон, как пространство, куда уходит Душа отдыхать от тела. Начиналось все, как сон, но, видимо, вернее было бы назвать это видением.

    И видится мне некое место, где находятся какие-то странные, слегка светящиеся существа. Не много.

    Я тут же понимаю, точно сам себе говорю, что это какая-то поляна или пустырь, где-то не слишком далеко от моего города, чуть ли не за соседними домами, недалеко от помойки. Далее, мой голос сообщает мне, что здесь они собираются, чтобы наполняться лунным светом…

    И тут дикий и даже панический страх наполняет мою душу и она стремительно мчится в тело. Я же при этом выхожу из сна и спокойно и с некоторым даже удивлением наблюдаю, как меняются мои ощущения. Что-то происходит в груди, нет других слов, кроме как сказать, что душа там сжимается и прячется.

    При этом самое отчетливое и яркое впечатление остается от ощущения сжимания какого-то кольца между лопатками. Словно какой-то большой сфинктер суживается и закрывается прямо посредине спины. Размером он вначале чуть не с половину спины, но сжимается постепенно, как бы в несколько движений, до размеров чайного блюдца или чуть меньше.

    Наверное, я испытывал и Сивон — так мазыки называли особый озноб, возникающий при соприкосновениях с духовными сущностями, — но точно не помню, потому что все еще находился в Дреме, а не в совсем пробужденном состоянии. Впрочем, из Дремы я, похоже, тоже вышел, потому что открывал глаза и осматривал комнату.

    Что меня поразило после того, как отошли все эти ощущения, это удерживающееся чувство страха. Я вдруг обнаружил, что лежу с закрытыми глазами и боюсь их открывать. Естественно, как только я это осознал, тут же открыл глаза и осмотрелся. Комната была пуста. Но, во-первых, я почувствовал отчетливое внутреннее сопротивление тому, чтобы открывать глаза и смотреть. А, во-вторых, осматриваясь, я явно ожидал увидеть висящее в воздухе светящееся существо, размером с человека…

    Помню, что рассуждения, которые я в это время вел с собой, были удивительного качества. Мысли не летели обычным потоком, а текли медленно и четко… Я мог легко остановить мысль и продолжить ее. Это меня удивило и вызвало подозрения — все ли правильно с моей способностью думать? Но потом пришла мысль, что так безопаснее, так "лунным световикам" труднее меня услышать, и я успокоился и продолжил думать. Сейчас я понимаю, что я всего лишь наблюдал за тем, как течет думание в Дреме, но тогда я этого явно не осознавал.

    Думал же я о том, почему душа так боится этих существ, кто они такие, и почему надо от них прятаться.

    Первая же мысль была такой: как это ни поразительно, но, хоть я ничего и не помню, но моя душа явно сталкивалась с ними раньше и знает, что надо прятаться. Судя по всему, единственное её средство защиты — сделать так, чтобы тебя не заметили. При этом тело, то ли достаточно надежная, то ли единственная защита души и место, где надо прятаться. Как ракушка, в которой можно захлопнуть створки.

    Тогда у меня родилось имя для этих существ — Лунные пожиратели душ…"

    Я не буду приводить эту запись полностью, опущу размышления о возможной природе подобных существ и свои предположения о том, что моя душа могла помнить столкновения с ними, а я забыл… Важно в этой записи лишь то, что этот странный опыт позволил мне разделить себя не только с телом, но и с душой. Я почувствовал, что я — не только не тело, но и не душа…

    "Но как бы странно и страшно это ни было, у меня родилось поразительное ощущение свободы даже от собственной души. Впрочем, как и поразительные возможности для исследования того, как же устроен человек да и сама жизнь в этом мире"…

    Глава 7. Телесно-нетелесные ощущения

    В предыдущем рассказе мне особенно важно показать то, что мы все время от времени испытываем самые странные ощущения в собственном теле, вроде этого сжимающегося кольца на спине. Или зуда в отсеченной конечности.

    Довольно часто в минуты душевных волнений все люди начинают ощущать, что где-то внутри тела появляется дрожь. Определить точное место дрожания невозможно, потому что нельзя понять, какая мышца дрожит. А дрожать в теле могут только мышцы, это мы все знаем из науки.

    Однако иногда это дрожание появляется там, где по нашим анатомическим понятиям должна быть пустота — внутри желудка или легких. И даже когда дрожит внутри кишечника, который весь заполнен, все равно непонятно, что там может дрожать. Поэтому мы стараемся объяснить себе это ощущение чем-нибудь привычным: я струсил, это дрожь от страха. Или от волнения. И успокаиваемся.

    Но это лишь отмазка, отводящая нам глаза, а не ответ. Даже если я струсил, то что может дрожать внутри кишечника? Или в легких?

    Если в отношении странного сжимающегося кольца у меня на спине или внутри спины я ничего определенного сказать не могу, то о природе странной внутренней дрожи у меня есть вполне определенные знания. Их давали мазыки, и я их много лет подряд проверял.

    Это ощущение дрожи нетелесно. Дрожат места, как-то связанные с устройством не самой души, а ее жилища внутри тела. Это жилище называлось Волохой и является некой внутренней оболочкой, вложенной в тело. Волоха крепится к телу, а точки прикрепления являются связями, передающими воздействия души на тело.

    Назывались они Стогнами.

    Стогны — это общее название всех этих связей. Но все они имеют имена. Стогна в промежности называется Промежек. Стогна в Пузе — Живот. Стогна, совпадающая с солнечным сплетением — Ярло. В середине груди находится Середа или Середка. Ее же могли называть Сердцем, что то же самое. В Сердце живет Душа, а в Животе — Жива. Далее идут Горло, Чело и Макушка или Макошка.

    Все стогны можно ощутить и заставить дрожать, то есть отзываться, если направить на них поток созерцания. Но зачем это делать и как, я говорить не хочу, потому что это все выходит за рамки этой книги.

    Пока мне достаточно показать, что анатомо-физиологическое знание тела — это знание мертвое, трупное, и потому далеко не передает всего величия и красоты того места, в котором мы живем. Но рассказывать о скрытых составах тела есть смысл только тем, кто накопил достаточный опыт различных ощущений, который позволит ему узнавать сказанное, а не доверять мне.

    Глава 8. Четвертое созерцание души

    Созерцание души, как особого тела, которое может выходить из тела физического, из Тели, а может ощущать и внутри него, возможно. Это не простое упражнение, но оно случается. И все же, когда я задаюсь вопросом: душу ли я при этом созерцал, — остается неудовлетворенность.

    Вот еще один пример.

    Я сплю. Наверное, неглубоко, но вижу сны. Это я понимаю чуть позже, когда приходит осознавание. Я лежу на спине, слева от меня дверь. В нее стучат первый раз. Я это слышу, но не слышу. Что слышал уже первый стук, я понимаю позже, когда раздается второй, и я осознаю его. И то, что я при этом видел сны, и что был первый стук, я вспоминаю чуть позже.

    В тот же миг, когда второй стук доходит до моего осознавания, я замечаю, как нечто, только что погруженное в сон, живущее в нем и присутствующее всем своим естеством, словно бы оттягивается из сна через лицо вглубь тела, а там собирается в тревожный комок у левого края грудной клетки, замерев в напряженном внимании. Оно слушает стук!..

    Кто оно? Душа ли это? Или же это какое-то тело, в котором лишь скрывается моя душа, еще один такой же скафандр, как и Тель, лишь позволяющий душе жить в теле? Я не знаю, я не имею достаточно определенного понятия души, чтобы узнать в том, что во мне жило и двигалось именно душу.

    Что же делать?

    Придется снова погружаться в источники народной мудрости, в язык, которых хранит наблюдения поколений. До этого я приводил определения души, взятые из словарей. Но определения — это попытки вполне определенных личностей передать своё понимание, это частный способ описать понятие. Именно понятие!

    А люди имели не только понятия, но и наблюдения. И закрепляли их в изречениях. И там описано всё, что распознается ими как душевные движения и проявления души. Пересмотреть все подобные языковые выражения и будет способом проверить себя, узнаю ли я душу так же, как мой народ.

    Итак, снова Даль.

    Человек с сильною, слабою душой, или просто сильная, слабая душа…

    Мне откровенно непонятно это выражение, хотя я понимаю, что в определенном сочетании с другими высказываниями, или в каком-то жизненном положении, я бы его понял. К примеру, если бы речь шла не о душе, а о человеке, который сохраняет какие-то важные качества, несмотря на давление общества или удары судьбы. Но действительно ли это относится к душе?

    Думаю, да. Сила души в данном случае оказывается ее верностью тому, ради чего она пришла и живет. Верностью своему мировоззрению, ценностям и так далее. Но чтобы сделать это очевидным, придется проделать немалый путь, раскрывающий все понятия, составляющие скрытую часть этого высказывания. Для меня оно не очевидно, и я его пропускаю.

    Взять что-то на душу, на совесть; принять в чем-либо клятву, присягу; ручаться. Взять грех на душу, сделать что-либо самоуправно, приняв на ответ.

    Взять грех на душу, — это так знакомо и, как кажется, понятно. Преступление против совести, это всего лишь преступление против "совместной вести", то есть против того, что люди нашего сообщества договорились считать недопустимым. Но при этом оно каким-то необъяснимым образом ложится грузом на душу. И я это чувствую. Вот это я чувствую. И знаю.

    Это действительно показывает душу, потому что я ощущал изменения состояния, когда совершал подлые поступки и даже когда лишь обдумывал, не совершить ли их. При этом тяжесть эта была не умственная, она вполне «телесна», потому что я ощущаю, как сжимается что-то в моей груди, и не дает мне дышать свободно. Будто этот груз действительно давит на душу и не дает ей дышать полной грудью, а она, в свою очередь, передает это состояние на тело. И тело начинает немножко умирать…

    В нем много души, в его сочинениях много души, чувства…

    Душа как чувство. С душою написано, с душою сделано. Мы узнаем сделанное с душою, хотя не сразу понятно как. Возможно, у сделанного с душой есть какие-то внешние признаки, вроде тщательности отделки. Но когда говорится, что в его сочинении много души, это не об отделке и не о старательности. Для русского это, скорее всего, означает, что писалось это с болью, которая рвалась из души писателя.

    Чувство, которого много в русских книгах, это почему-то всегда боль. Или печаль. Но ее трудней рассмотреть как чувство, про которое можно сказать: много души вложил. Русский писатель вкладывая душу, либо пишет о погибели Земли русской, либо показывает что-то прекрасное, как пример того, что мы могли бы еще жить. Но за этим печаль, потому что могли бы, да не живем…

    Русский писатель — это человек, чья душа болит за Россию. И это чувство он и выкрикивает миру…

    Быть душою беседы, главным двигателем ее…

    Тут, как будто все ясно. Это лишь образное выражение, но образ этот доступен пониманию. Глядя на «беседу», мы в действительности видим сообщество. Сообщество же, как и весь народ или толпа, всегда воспринимается нами существом, имеющим свое тело… и душу!

    Это означает одно: мы никогда не теряли видения одушевленных тел, как тел, в которых живет душа, которая ими и движет. И стоит нам увидеть образ какого-то тела, пусть общественного, как мы начинаем прозревать в нем душу. И ведь она действительно есть — это душа того человека, который увлек всех, почему и ощутился душой общества.

    Но то, что он стал двигателем толпы, мне не важно, важней то, как он им стал. Ведь он увлек не тела, он увлек души. Для этого он предложил некий способ общения или его предмет, который стал всем любопытен, захватил не только их внимание, но и вызвал душевный отклик. Это значит, что душа беседы не только предлагает темы, но предлагает их так, что остальные души оказываются захвачены и увлечены…

    Как видите, само языковое описание того, что делают души, является описанием неких тел. Просто тел, хотя и духовных, которые захватывают и захватываются, увлекают и увлекаются…

    Душа-человек прямой и добродушный, откуда и привет: душа моя…

    Душа пряма и прозрачна, личность хитрит, изворачивается, лжет… И мы всегда чувствуем, когда проходим не по душе, то есть не так, как это ей нравится. Мы видим это и всегда умеем распознать это душевное движение, которое можно назвать: не нравится, не по душе!

    Какой огромный путь для исследования души открывается через эти простые слова: душа пряма и незлоблива. Что значит пряма? Как это свойственно природе души? Это относится к тому телу, которое легко увлекается образами, и летит к ним прямо, как видит? А личность ее останавливает и говорит: не всегда прямой путь к желанному самый короткий, давай-ка, душенька, схитрим, если действительно хочешь достичь этого.

    И душа сжимается, сгибается и течет по кривой, понимая, что надо учитывать условия жизни в этом мире. По прямой короче, да не всегда доступно…

    Что это дает мне? Еще одно подтверждение, что душевные свойства, чувства и порывы, все же есть лишь отражение того, что душа, как духовное тело, чрезвычайно легка и подвижна, и не умеет тянуть с исполнением желаний? Она просто срывается с места, как только видит то, что желает, и летит в единой порыве…

    Мы же притормаживаем ее, и говорим себе: вижу, как моя душа рвется навстречу мечте, но вынужден сдерживать ее порывистость, чтобы она не уничтожила этим мое тело. Душа моя молода и отзывчива, надо ее обучать…

    И вот наша жизнь превращается в борьбу с порывами души, чем, кстати, так много занимались христианские аскеты и йоги, обуздывая свои души и обучая их отказываться от желаний. В итоге, души наши меняются. Не скажу, черствеют, но становятся беспристрастней и, наверное, чище…

    Это всего лишь пример, пример упражнения на созерцание собственной души. Он не доказателен. Пока. Чтобы он стал бесспорным, надо повторить его много-много раз. И каждый, кто решил познать себя, должен будет делать это упражнение, пока вдруг однажды не осознает, что отчетливо видит свою душу и умеет жить ею прямо внутри собственного тела.

    Часть II. Дух

    Глава 1. Археология понятия о духе

    Все мы имеем какое-то понятие о духе, во всяком случаем, мы понимаем и узнаем что- то, когда речь заходит о нем. Но что мы понимаем? И что узнаем? Да и откуда пришли нам эти знания?

    Явно не из словарей, почему-то никакого желания смотреть в словарях, что такое дух, у русского человека нет. Как я это ощущаю, потому что словарь о таком предмете ничего нового ему сказать не может. Своих внутренних знаний ничуть не меньше, чем дает словарь. Да и не ожидается, что словарь может что-то сообщить тебе о духе. Вот о духовности, безусловно!

    Почему так?

    Как я это вижу, потому что мы все чувствуем, что словарям надо доверять избирательно. Они, все-таки, слишком научны, что значит, писались по заказу науки. И им не к лицу распространять действительно глубокие знания о таких предметах. Зато словари, опять же как творение научное, являются орудиями насаждения общественного мнения, и потому хороши для вхождения в общество или научное сообщество. Поэтому они не столько рассказывают, чем являются предметы действительности, сколько объясняют, что надо понимать под тем или другим словом, чтобы тебя принимали люди образованные и околонаучные.

    Вот и «духовность» словарей — это не действительная духовность, а то, что надо понимать под ней, чтобы выглядеть современным и прогрессивным. Поэтому было бы бессмысленно искать определение понятия «дух» в психологических словарях. По крайней мере, в прежних. Они решали не научные, а общественные задачи, поэтому душу определяли лишь как понятие, а о духе не говорили совсем. Зато говорили о духовности:

    "Духовность — с материалистической точки зрения духовность обозначает индивидуальную выраженность в системе мотивов личности двух фундаментальных потребностей: идеальной потребности познания и социальной потребности жить, действовать "для других"".

    Духовность, как выражение социальной потребности, это как раз стремление видеть за духом лишь то, что нужно обществу. Духи, как понимал и видел их народ, для «научной» психологии просто не существуют, поскольку она — продолжение физиологии и естествознания, то есть мировоззрения, исходно решившего попробовать обойтись без подобных гипотез.

    То, что словари выражают мнение своих сообществ или сообществ, к которым хотело примазаться создавшее их научное сообщество, может показать надуманным. Но всмотритесь в определение психологов: с какой стати им говорить о "материалистической точке зрения"? А с той, что психология в Советском Союзе долго была на грани запрета, почти как кибернетика или бионика. И психологи старались забраться под крылышко философам.

    Философы же той поры ощущали, что никакой психологии нет, и потому вынуждены были работать за них. Поэтому философское определение духа в "Философской энциклопедии" 1962 года выглядит психологическим:

    "Дух — совокупность и средоточие всех функций сознания, возникающих как отражение действительности, но сконцентрированных в единой индивидуальности, как орудие сознательной ориентации в действительности для воздействия на нее и в конце концов для ее переделывания. Таким образом дух не есть только простая совокупность функций сознания, что делало бы его пассивным орудием, но он — активно действующая сила человека".

    Откуда философы взяли это маловразумительное и даже отталкивающее определение? Тут потребуется провести, условно говоря, археологические изыскания. И поможет в этом словосочетание "совокупность функций сознания".

    Словосочетание это подхвачено было советскими философами из физиологии начала прошлого века. И свидетельствует о том, что у советских философов не было собственного понятия о духе. Не было и не должно было быть! Просто потому, что дух — понятие идеалистическое, а философы наши были материалистами по душевно-партийному выбору.

    И их определение духа — лишь одно из возможных, а значит, определение сообщества, а не науки. За ним — лишь подсказка, как должно себя вести в философии хорошим мальчикам и девочкам.

    Эту слабость советской философии отчетливо понимали в те же шестидесятые годы другие науки, что с очевидностью проступает в определении духа, созданном для нужд воинствующего атеизма главным советским религиоведом той поры И. Крывелевым:

    "Дух (греч. Pneuma, лат. Spiritus, нем. Geist, франц. Esprit) — в философском смысле — понятие, тождественное сознанию и противопоставляемое природе, материи;

    в историко-религиозном смысле — сверхъестественное существо, один из основных объектов веры во всех известных нам религиях. Вера в духов возникла еще в первобытном обществе и в дальнейшем составляла важный элемент всех религий.

    Распространенное в буржуазной философско-идеалистической и религиозной литературе толкование духа как бесплотного существа не соответствует действительным представлениям верующих. Последние обычно считают дух существом лишь меньшей материальной плотности и телесности, чем тела природы, обладающей большей подвижностью и проницаемостью, а также рядом сверхъестественных свойств, одно из которых — его меньшая, чем у обычных тел, доступность для восприятия нашими органами чувств".

    Итак, дух для философа — это одновременно понятие и совокупность функций, составляющих сознание, то есть всё, что угодно, только не дух. Откуда это? Из дешевых научно-политических агиток, которыми научное сообщество готовило революции в России, ломая прежнее мировоззрение народа. Выходило их множество, издавались они дешево и потому легко расползались по всей Руси великой, Малой и Белой, в точности с пожеланиями Некрасова о том, чтобы русский мужик понес в свои дома не "генералов глупых"…

    Накануне революции 1905 года изрядной популярностью пользовалась книжонка академика И.Р. Тарханова "Дух и тело". И начиналась она хоть и невнятно, но именно с того определения, которым научная братва пыталась обрабатывать сознание других, да потом и сама в него поверила:

    "Приступая к изложению нашего предмета, мы прежде всего считаем необходимым определить основные черты, с одной стороны, психических явлений, из которых складывается дух человека…" (с.3).

    Задача Тарханова проста: убедить всех, что "органом духа" является мозг, что означает всего лишь маленькую детскую хитрость: заставив нас принять или оспорить это, физиолог уже внес в наше сознание, что дух вторичен по отношению к какому-то из органов, то есть по отношению тела и вещества. Задача эта политическая, не зря ей так много уделял внимания Ленин, написавший "Материализм и эмпириокритицизм" как один из важнейших политических — именно политических трактатов. Революционные войны всегда начинаются не с крови, а с переворота в философии и мировоззрении.

    Однако сейчас мне важней показать не то, что наука предвзята в вопросе о духе, — это очевидно, и даже не научить узнавать понятия, которые она нам навязывает. Мне хочется показать, что можно видеть не только образы, которые внедрялись в наше сознание, но и швы между ними. Места, где явно не хватает образов, позволяющих вести рассуждение строго и непротиворечиво. Во второй главе Тарханов делает еще одну попытку дать определение духу. Он опять оказывается "совокупностью процессов":

    "Психические явления подразделяются современной психофизиологией на две главные группы: на группу сознательных и бессознательных.

    Все то, что протекает во внутреннем поле зрения нашего сознания, как-то: сознательное ощущение, восприятие, представление, понятие, чувство, аффекты, внимание и воля, — все это составляет содержание первой группы и обнимается одним общим названием — дух.

    Все же, что стоит вне поля зрения сознания, ниже, как говорят, его порога, относится к области бессознательных психических явлений. Мы уже видели, что человек не сознает, по крайней мере, более половины всех тех явлений, из которых скалывается его телесная жизнь, в особенности все, что связано с явлениями кровообращения, дыхания, пищеварения, всасывания, усвоения, обмена веществ, выделения и т. д.

    Все эти явления протекают вне сферы сознания и, стало-быть, протекают ниже порога его; они дат о себе знать нашему сознанию лишь при болезненных уклонениях от нормального течения, то есть когда органы заболевают, или изменяется ход их отправлений".

    Сначала обратите внимание на то, как дух подменяется «сознанием» в смысле способности сознавать. Подмена эта незаметна для естественников, но в ней явно есть нестыковка двух понятий, потому что сознавать может только некто! Само по себе «сознание» деятелем быть не может. Но убираем дух, и «сознание» гипостазируется, как говорят философы, превращается в искусственно и неправомерно созданную вещь или сущность.

    Не будь совершено этой подмены, будь Тарханов строг в своих рассуждениях, его высказывание прозвучало бы так: когда тело само не справляется с неполадками, оно сообщает о них духу, требуя помощи…

    Эту неточность в рассуждении ранних полит-физиологов научное сообщество устранило просто: оно перестало вообще упоминать дух, просто вытравило его из сознания членов научного сообщества. В итоге все те явления сознания, которые раньше непроизвольно соотносились всем европейским человечеством с духом, стали соотноситься с работой нервной системы. Отпала сама необходимость увязывать прежние понятия с новыми, с ней отпала и надобность в таких неловких переходах, какие делает Тарханов. Осталось лишь определение духа как совокупности то ли функций, то ли процессов.

    Но это не все нарушения строгого рассуждения. Другой шов просматривается в выводах, которые делает Тарханов из приведенного рассуждения.

    "Из сказанного ясно следует, что от мира сознательных актов к миру бессознательных должен существовать ряд постепенных переходов, а следовательно и обратно — должны существовать постепенные градации, путем которых бессознательные акты переходят в сознательные…".

    А далее он рассказывает о физиологических гипотезах о "спинно-мозговой душе" Пфлюгера и Бунге. С них же начинал и Вундт.

    "Так, даже целесообразность спинно-мозговых рефлексов они стремятся объяснять деятельностью особой спинно-мозговой души, обладающей своего рода рассуждающею способностью, хотя и более ограниченною и темною, чем сознание, доставляемое нам головным мозгом…

    …а М.М. Манасеина доказывала в своем замечательном сочинении "О сознании" существование различных степеней сознания в животном царстве и в различных частях нервной системы одних и тех же животных и предложила называть эту низшую ступень сознания сознательностью.

    Став на эту весьма правдоподобную точку зрения, отрицать которую нет никаких оснований, мы должны будем допустить в человеке существование области бессознательных психических явлений, области, соответствующей низшим ступеням сознательности".

    Я пока не хочу оспаривать ни одно из утверждений физиологов, я лишь показываю, как эти утверждения менялись во времени, я делаю археологию. На рубеже двадцатого века физиолог мог еще позволить себе вполне дружественно обсуждать предположения о том, что у человека может быть дух, пусть и понимаемый как "совокупность функций сознания", и может быть "телесная душа". При этом между ними очень четко разделяются "степени сознательности", а по сути, описывается, что у "Телесной души" и у «Духа» есть свое сознание и свой разум.

    В позднейших сочинениях это исчезает, потому что делает физиологию уязвимой. Убирается, в действительности, жестко, порой вместе с людьми, которые смели так рассуждать. И сам Тарханов уже готовит почву для репрессий на инакомыслие в науке и обществе. Это видно по началу его книжицы. Не забывайте, что это агитка, написанная в преддверии революции, поэтому она не рассуждать, а убеждать и осуждать, что и звучит в его резком осуждении чтения мыслей, которое я приведу.

    Приведу целиком, потому что это зернышко научной нетерпимости, из которой вырастут будущие травли и репрессии советской поры. Но еще важней для меня то, что в действительности это рассуждение направлено против самонаблюдения.

    "Главной особенностью психических явлений служит их резко выраженная субъективность в отличие от телесных процессов, отличающихся своей объективностью.

    Каждому известно из личного опыта, как скрытно совершается работа мысли, работа воображения и чувства, как совершенно неуловимо для других мы направляем наше внимание то на те, то на другие стороны как лично нашей жизни, так и окружающей среды, как незаметно от всех других мы принимаем те или другие решения, касающиеся нашего поведения, образа действия и т. д.

    Стоит вспомнить все это, чтобы сразу признать, что весь этот мир душевных явлений доступен непосредственно только нашему внутреннему чувству, только самонаблюдению, и, следовательно, весь этот мир явлений отличается крайнею субъективностью.

    Недаром говорит пословица, что "чужая душа — потемки", и, действительно, читать чужие мысли, чужие чувства, несмотря на такое обилие фокусников, выдающих себя за чтецов мыслей и чувств, представляет непосильную ни для кого задачу, и если, в самом деле, некоторым фокусникам и удается угадывать задуманные в пространстве предметы и т. д., то это лишь потому, что сам загадывающий невольными движениями и толчками приводит чтеца мысли к задуманной цели…

    Пока отметим только, что ни одна мысль или игра фантазии, ни чувства — если они чисто отвлеченного характера, и не связаны с представлениями о движении или положении предмета в пространстве — не могут быть угаданы никаким чтецом в мире".

    Категоричность этой брошюры в действительности есть пример научных домыслов. Разве Тарханов исследовал то, что так решительно заявляет? Разве вообще кто-то это исследовал? Всё, чем он обладает ко времени этого революционного заявления, — пара посещений выступлений цирковых фокусников, которые, очень вероятно, действительно были ловкими шарлатанами. И что делает ученый? Если вдуматься, он не задумываясь и не стыдясь делает именно шарлатанов основанием для своих научных построений… Лишь бы только добиться нужному ему воздействия на умы обывателей!

    В этом он подлинный ученик своего великого учителя Сеченова, который именно так строил физиолого-политические сочинения, начиная с "Рефлексов головного мозга". Сначала он потрясал и смущал воображение читателей кровавостью своего мировоззрения, а потом внедрял в разворошенное и израненное сознание новые образы, которые становились модными.

    Вот так и рождалось наше современное понятие о духе, как совокупности психических процессов или социальной потребности жить для других на месте взорванного и выжженного Града, когда-то утвержденного в нашей душе…

    Глава 2. Языковое понятие о духе

    Языковеды в своих определениях гораздо ближе к подлинной науке. Даже если они с чем-то не согласны по идейным соображениям, они не в силах не отметить сам факт существования понятия и соответствующего ему слова. Поэтому они вредят мельче, задвигая неприятные им народные понятия куда-нибудь за научные, так сказать, в зад. Исходно же должно стоять то, что лингвист считает научным.

    Вот, например, как словарь Ожегова и Шведовой помогает психологии:

    "Дух. 1. Сознание, мышление, психические способности, начало, определяющее поведение, действия.

    2. Внутренняя, моральная сила.

    3. В религии и мифологи: бесплотное сверхъестественное существо.

    4. Содержание, истинный смысл чего-нибудь".

    Особо приводятся и значения слова «дух», помеченные цифрой «2». Это дух как дыхание, воздух, запах. Почему выделены в особую статью именно они, а не "моральная сила", не объясняется, важно для составителей лишь то, что дух, как духовное существо, хорошо спрятан внутри и между.

    Как вы уже понимает, «психологизм» толкового словаря, тут кажущийся. Психологи, как вы помните, в этом вопросе глядели в рот философам. А вот философы, которые не могли переплюнуть физиологов, брали на себя задачи психологические и говорили от имени психологии. Так что толковые словари, определяющие дух через сознание, всего лишь подсуетились, чтобы выглядеть как свои и избежать нареканий от органов, следящих за идеологией. Иными словами, это не «психологизм», а "идеологический философизм", то есть заявление о верноподданости.

    Действительные языковые определения тут лишь второе и четвертое: дух для языковеда советской поры — это моральная, внутренняя сила и истинный смысл чего-нибудь.

    Академический "Словарь русского языка" 1985-года, строго следующий в политических вопросах за сталинским словарем Ушакова середины тридцатых, точно так же начинает с психологического определения, неведомо откуда взятого, а собственно дух прячет под четвертым номером. И если вы приглядитесь к нему, то заметите, что и этот словарь, как и Ожеговский, говорит о духе лишь в мифологическом смысле, религиозный же, в частности, христианский, забывает помянуть:

    "4. По мифологическим и религиозным представлениям: бесплотное, сверхъестественное существо (доброе или злое), принимающее участие в жизни природы и человека".

    И ни слова о том духе, которым был оживлен Адам, и который назван Духом Божиим. Ни слова о Троице: Отце, Сыне и Святом Духе.

    Соответственно, ни слова и о том, христианство видит именно Дух Божий тем самым началом, которое определяет действия и поведение человека. На это значение научности и объективности языковедов не хватило.

    К счастью, есть и другое языковедение, не столь политизированное, как издание словарей. Словари наши, все-таки, начиная со знаменитого четырехтомного словаря Ушакова, созданного еще в тридцатых годах, стояли на службе новой власти. Ушаковский словарь не зря назывался сталинским. Он решал задачу, как привести изуродованный во время революции русский язык в порядок и соответствие задачам социалистического строительства. Это откровенно заявлялось самими создателями словаря.

    Но и все словари решают подобные задачи, только не так явно. Все они насаждают определенные «порядок» и «устроение», определяющие наше мировоззрение. И порядок этот тот, какой нужен создателю, а создателем является научное сообщество на службе Власти и Государства. Поэтому толковые словари всегда решают государственные задачи создания еще одного приводного ремня от Власти к массам. Язык — это определенно орудие управления теми самыми поведением и действиями.

    Однако эта задача решается лишь особо надежными избранниками научного языковедческого сообщества, за которыми приглядывают соответствующие органы. Остальные же языковеды вправе заниматься чистой исследовательской деятельностью, и даже могут пытаться о ней рассказать. Последнее не так уж просто даже при желании, потому что исследовать-то ты можешь что угодно, а вот публикация стоит денег, за нее сражаются, и потому пропускают лишь тех, кто заслужил. Поэтому внутри любого научного сообщества существует либо гласная, либо негласная цензура.

    И сами ученые очень хорошо знают, о чем не стоит заикаться, чтобы не затравили…

    В действительности, в России существует уже немало языковедческих и этнографических исследований, в основном сделанных за последние годы, в которых о духе говорится совсем иначе. В них стоит заглянуть. Но прежде, чтобы сделать их понятными, придется вычистить еще один археологический слой понятий, предваряющий научному — это христианско-библейские представления о духе. Без него многое будет непонятно.

    Глава 3. Религиозное понятие о духе. Подходы

    Человек естественнонаучный знает, что для него существует духовность, а вот дух — понятие религиозное, и скорей всего, ложное, придуманное. Откуда такая уверенность? Из воинствующего научного ширпотреба, которым Наука заполняла сознание человечества, когда скидывал Церковь с ее престола.

    Приведу лишь один пример такого перелыгания действительного религиозного понятия о духе, состряпанного в самом начале прошлого века немецким философом Бенно Эрдманном по мотивам антропологии Эдуарда Тайлора в книге "Научные гипотезы о душе и теле". Как ни поверхностен созданный им образ, но большинство людей, желающий считаться образованными, предпочитали брать подобные образы целиком, а не исследовать самостоятельно. Значит, таких «понятий» было более, чем достаточно, для выживания в современном мире.

    "Мы имеем достоверные указания на то, что первые представления о духовной жизни были обусловлены наивной материализацией нашего внутреннего мира. Этого рода указания дает историческое исследование значений тех слов, которые служили старинными выражениями для обозначения духовных явлений. Подобные слова мы находим в целом ряде наречий.

    Среди индогерманских языков санскритский язык дает выражение atman, греческий язык — слова psyche и pnevma, латинский — animus, anima, spiritus. Все они сводятся к основному значению дуновения, веяния, дыхания. Из семитических языков мы имеем в еврейском слова nephecsh и ruach.

    О наивном воззрении древнего еврейства свидетельствуют выражения в начале Ветхого Завета; в повествовании о творении мира говорится: "и создал Господь Бог человека из праха земного и вдунул в лицо его дыхание жизни". <…>

    Какие явления при этом для примитивного чувственного наблюдения казались прежде всего решающими, становится ясным, если мы сравним живого человека с человеческим трупом. С последним дыханием замирает жизнь, останавливается кровообращение, исчезает самопроизвольное движение и повышенная температура. В умершем, следовательно, отсутствуют дыхательные движения и теплота тела.

    Только что приведенные этимологические данные свидетельствуют о том, что среди этих признаков жизни для примитивного наблюдателя решающим являлся наиболее очевидный признак прекращения дыхания. Но понятно, что к этому признаку легко и часто неотделимо присоединялись и все остальные…

    Вполне понятно также, что подобные примитивные воззрения перешли в область создающей мифы фантазии первичного религиозного и затем художественного сознания, и она ввела их на свой лад в верования и культы, затем в поэзию, в скульптуру и живопись"

    Не знаю, будут ли удивлены современные ученые, пишущие о душе, скажем, как этнографы или языковеды, что они ни на шаг не отошли от этого образа, созданного во второй половине девятнадцатого века. Настолько не отошли, что нисколько в нем не сомневаются, когда пишут свои труды, даже если сами испытывали клинические смерти и видели свое тело со стороны…

    Это часть научной картины мира, и пока ты в ней, сомнение невозможно, потому что это лишь названо гипотезой исходно, когда писалась первая буква, но к концу превратилось в бесспорную истину, которая рассеяла тьму религиозного мракобесия…

    И ведь бешеная сила заложена в этой несложной картинке! Мы все, в большей или меньшей степени, считаем, что именно так и обстоят дела в действительности. А все наши метания и поиски — проявления веры, то есть сомнительны! Ибо не соответствуют природе. Однако вопрос: как такой несущественный довод, как то, что душе было дано имя, производное от дыхания, мог превратить ее в фантазию?

    Все ученые говорят: встретимся где-то в семь — полвосьмого. Стоит ли из этого сделать вывод, что времени не существует, а в действительности это лишь фантазии о пространстве?

    У человечества постоянно не хватало слов для обозначения того, что ему открывалось. И оно не изобретало новые слова, а использовало имеющиеся, чтобы хоть как-то сделать понятным, что говорится. Весь бред науки о том, что примитивные — право, мне уже стыдно, что я к ним отношусь!

    — видели всего лишь трупное окоченение, а говорили, что ушла жизнь, видели прекращение дыхания, а говорили об уходе души, — есть лишь попытка нагадить в полуполный стакан и сделать его полупустым.

    Предки видели уходящую душу и говорили: душа — это то, с чем уходит дыхание. Хочешь, назовем ее именем производным от дыхания, и тогда будет понятно, о чем идет речь? И называли. Но не придумывали! И я не спорю с учеными, и не выстраиваю контраргументов, я просто издеваюсь: если ты хоть раз был вне тела, все потуги рассуждать о том, чего не знаешь, можно называть хоть наукой!

    Однако, если идти путем культурно-исторической психологии, то записав естественнонаучное понятие о религиозном понятии о душе-духе, мы сняли целый слой помех для понимания. Теперь очевидно, что наши представления, заимствованные у науки, не могут передавать того, что говорило о духе христианство. Чтобы понять христианско-библейское понятие духа, надо обращаться к первоисточникам.

    Понятие первоисточников тоже не так уж просто. Конечно, первоисточниками христианства, как утверждает оно само, являются Библия и те Евангелия, которые оно посчитало каноническими. Были и такие Евангелия, которые у самой Церкви доверия не вызвали, и она их исключила из рассмотрения. Зато включила письма апостолов, хотя тот же действительный творец Церкви Саул-Павел Христа никогда не видел, если не считать видения на дороге… Тем не менее, его послания считаются столь же передающими истину для христианина, как любое высказывание о духе, сделанное Марксом или Лениным, считалось верным для коммуниста.

    Наука много издевалась над религиозным подходом к своим источникам, требующим доверия. Соответственно, свое отношение она построила на требовании так называемой "критики источников", заставляющей проверять все источники до полной достоверности. В итоге выяснилось, что полная достоверность источников невозможна даже для так называемых точных наук, поэтому пришлось извернуться и убедить толпу, что в основе наук в отличие от религии лежат не исходные допущения, а Аксиомы! Слово непонятное, книжное, а в книжках врать не будут…

    Но сложность исследования заключается еще и в том, что нам не нужно действительно разбираться в христианских источниках понятия о духе, нам нужно понять, как это понятие входило в нас. А входило оно отнюдь не после чтения Библии или посланий апостола Павла. Оно шло в нас бытовым путем, в изрядной части из научного атеизма, но в не меньшей мере и из бытового общения. Причем, чаще всего вовсе не религиозного по своей сути. Просто, говоря, русские люди исходят из своего образа мира, в котором душа и дух присутствуют, даже если запрещены.

    Впрочем, изрядный слой наших представлений о духе я уже снял, приведя разнообразные научные упоминания его. Все они так или иначе передают религиозное понятие, чем самым косвенно закладывают его в наше сознание. Закладывают, конечно, искаженным, чтобы было удобней «критиковать», то есть осмеивать и подвергать сомнению в наших умах.

    Впрочем, просто скрытая издевка и сомнение — это признак эпохи победившей науки. Когда во второй половине девятнадцатого века естествознание еще только рвалось к власти, естественники, воодушевленные после Дарвина возможностью доказать, что человек — это животное без души и, соответственно, духа, издевались над религиозными представлениями откровенно.

    Знаменитый Эдуард Тайлор, из трудов которого развивалась вся современная антропология, этнология и этнография, просто пишет о "человеке и других животных". Как для борца за дело прогресса, это позволяет ему доказывать, что человек развивается от животного состояния, проходя сквозь различные ступени, пока не дойдет до вершины — современного англичанина, приверженца научных взглядов. В его «Антропологии» есть даже раздел "Человек и другие животные". А раздел, называющийся "Мир духов", оказывается описанием одной из самых низших ступеней в развитии человеческого ума.

    "Антрополог, для которого религии народов составляют лишь некоторую часть их жизни, может наилучшим образом ознакомиться с общими принципами этих религий, начав с простых представлений низших рас о мире духов. То есть, он должен исследовать, как и почему эти расы верят в душу и ее существование после смерти, в духов, творящих добро и зло в мире, и в возвышающихся над ними богов, которые наполняют вселенную, приводят ее в действие и управляют ею.

    Перед всяким, узнающим от дикарей и варваров, что означает для них их верование в духовные существа, открывается такое состояние культуры, где религия грубых племен составляет в то же самое время их философию, содержащую такое объяснение их самих и мира, в котором они живут, какое в состоянии воспринять необразованный ум.

    Нам будет не трудно понять представление о душе, которого придерживаются некультурные расы, и которое составляет основу их религии, если мы в состоянии вообразить себя на их месте, чуждыми самых зачатков науки и пытающимися добраться до смысла жизни при помощи того, что, по-видимому, сообщают внешние чувства"

    Вот научный символ веры, исходя из которого невольно изучают народные представления о духе все этнографы. До смысла жизни, надо полагать они уже добрались… В сущности, это символ веры того самого Грядущего хама, которого предрекали русские религиозные мыслители на рубеже двадцатого века, как раз накануне того, как мысли Тайлора перекочевали в Россию и были взяты на вооружение пролетарскими полит- агитаторами.

    Соответственно, хочет того современный человек, или нет, но когда он берет в руки первоисточники христианских представлений, он невольно подозрителен, потому что боится, что его убедят те, кто стоит на стадии развития ниже его, почти рядом с животными…

    Это состояние настороженности и сомнения надо в себе обнаружить и осознать. Иначе все последующее исследование будет нечистым, а поиска истины не получится, потому что внутри него будет присутствовать щупальце естественнонаучного мировоззрения. Как ложка дегтя, которая испортит всю бочку истины.

    Мы сумеем понять, что так, а что не так в религиозном понятии духа и без навязчивых подсказчиков. Они вовсе не так уж далеко ушли от животных по сравнению с нами, в одно время живем…

    Глава 4. Христианское понятие о духе

    Какие источники может использовать любознательный человек, пытаясь понять христианское понятие о духе? Конечно, есть искушение, воспользоваться какими-нибудь простыми и общедоступными справочниками. Но только не в России. Православие занято политическими задачами, и до таких простых вещей не опускается. Хороших современных справочников, кажется, нет совсем. А если они и есть, то отнюдь не общедоступны. Есть, правда, старые, дореволюционные словари. Но во времена, когда православие было правящей Церковью, оно о таких вещах, как просвещение своих прихожан, не беспокоилось. Задача была проста: вбить в их головы веру, а не понимание.

    Поэтому в "Полном православном богословском энциклопедическом словаре" 1912-го года немало места уделено врагам, вроде Духоборов, еще больше себе — Духовенству, и понемножку Духу Божию и Духу Святу, что то же самое… А Дух как таковой, как понятие, рассматривается разве что между делом.

    Тем не менее, приведу статью "Дух Божий", поскольку в ней есть указания на те источники, из которых православные брали свое понятие.

    "Дух Божий прежде всего это выражение употребляется для обозначения Ипостаси Святой Троицы — "Духа Святого". Такой именно смысл усвояется известным Библейским выражением из истории творения мира "Дух Божий носился над водою" (Быт. 1, 2) и из истории потопа — "не вечно Духу Моему быть пренебрегаемым этими людьми" (Быт. 6, 3).

    Во всех этих выражениях творческая и промыслительная сила Божия олицетворяется в виде определенного существа. Таким образом, на основании указанных мест Библии, можно полагать, что тайна троичности была известна и первым людям.

    Затем под выражением Дух Божий в Библии подразумевается духовная сила, которою Бог оживотворяет, пробуждает и укрепляет. Так Дух Божий оживотворяет первобытный хаос (Быт. 1, 2), пробуждает к жизни первого человека (Быт. 2, 7), им поддерживается бытие и продолжение мира… он руководит судьбой отдельного человека и судьбой всего человечества…".[4]

    Именно против того Духа, который поддерживает бытие и продолжение мира и руководит судьбами, и воевала Наука в первую очередь. Но корнем этого понятия было то, что жило в каждом отдельном сознании, поэтому самым опасным врагом было понятие о том, что человек был одушевлен Духом божиим. Речь идет о знаменитом рассказе из книги Бытия:

    "И созда Бог человека персть взем от земли, и вдуну в лице его дыхание жизни" (Быт. 2, 7). И стал человек душою живою…

    Соответственно, как это представляется человеку не слишком знакомому с христианской психологией и пневматологией, получается, что человек троичен — в нем есть плоть, душа и дух. Дух является высшим началом, поскольку он тот самый Дух Божий, живущий во мне.

    В действительности, вопрос этот совсем не такой простой и христианство, похоже, не достигло в нем ясности. Тот же самый "Полный православный богословский энциклопедический словарь" рассказывает о душе так.

    "Душа.

    — Человек, согласно учению Святого Писания состоит из тела и души (Быт. 2, 7; Мф.10,28). Душа оживляет тело, одухотворяет его, без нее тело — прах и потому душа в Библии часто называется дыханием жизни, духом жизни или просто духом. Душа не происходит от тела, а представляет собою ту особую силу, которая обращает прах в живое существо и имеет свой источник в Боге.

    Весь мир создан Богом в таком порядке, что Творец переходил при Своем творении от низших форм к высшим. Сперва были сотворены неорганические тела, растения, затем рыбы и птицы, далее — животные и наконец — как венец мироздания, человек. Душа имеется и у животных, но то уже обстоятельство, что человек является самым последним и совершенным творением Бога, свидетельствует о совершенстве и отличительных свойствах души человека от души животного.

    Природы животных были сотворены сразу, в человеке же отдельно были созданы тело и душа; при этом и самое творение душ животных и человека происходили различно. Души животных созданы были Богом из тех начал, которые заключались в самой материи, хотя по создании представляли нечто, отличное от нее (Быт. 1, 20,24).

    Душа человека сотворена была Богом, как нечто отдельное, самостоятельное и отличное в материальном мире, способом, который называется вдуновением Божии (Быт. 2, 7). Этот образ создания души человека свидетельствует о том, что она должна была получить совершенства, которые приближали ее и делали родственной Богу в отличие от животных, душа человека обладал теми отличительными свойствами, что только он один был создан по образу и подобию Божию. Особенные свойства души состоят в единстве, духовности и бессмертии её, в способности разума, свободы и дара слова".[5]

    Это было православное изложение. В нем, как видите, дух вообще не выделен в нечто самостоятельное. "Библейская энциклопедия Брокгауза" Фритца Ринекера и Герхарда Майера, которая, наверняка, ближе к германскому протестантскому пониманию христианства, рассказывает о том же самом чуточку иначе. Тут душа и дух как-то путаются рассказчиком.

    "Человек. В Библии человек рассматривается в единстве и целостности, хот и в различных аспектах; он не мыслится «разделенным» на тело и душу (дух) как противостоящие друг другу «части». Человек как целое является "душею живою" (Быт. 2:7), не «обладает» этой душой. Противоположность плоти и духа всегда понималась как противопоставление двух сущностей человека — плотской и духовной. И в этом случае человек также воспринимается как единое целое (Рим. 8:5–9).?Дух,?душа и?тело — это разные "составляющие человеческого существа, но не самостоятельные его части".[6]

    А вот "Теологический энциклопедический словарь" Уолтера Элвелла, созданный в среде англо-американского протестантизма, гораздо определенней в отношении духа. Сначала из статьи о душе.

    "Душа. Живое существо, жизненное начало, личность или индивидуальная духовная природа. Душа может быть у животных… и у Бога (Лев. 26:11;Ис 42:1).

    Нередко душа и дух взаимозаменимы, хотя различия между ними, обозначенные уже в Ветхом Завете, переходят и в Новый Завет. Если в Новом Завете душа обычно означает единство материального и духовного в человеке, и человек мыслится как тело-душа, то дух — это особый дар Божий, который связывает человека с его Творцом.

    В Святом Писании сказано, что Иисус передает свой дух Отцу (Лк 23:46; Ин 19:30), но в других отрывках говорится, что Он отдает душу свою во искупление многих (Мф 20:28; Ин 10:15). Таким образом, душа в Святом Писании — нематериальное начало, она сотворена Богом, едина с телом и жвотворит его. Однако душа продолжает свое существование и после смерти человека (Мф 10:28; Иак 5:20; 20:4)".[7]

    Вот теперь можно привести и библейские высказывания о том, что такое дух. Сделаю я это, переписав статьи о духе из словарей Элвелла и Ринекера-Майера. В этом отношении они очень честно приводят выдержки из Библии и Нового Завета, которые сами по себе, конечно же, было бы непросто изучить с такой тщательностью. Выдержки эти подтверждены ссылками, которые все подтверждаются так называемой "Полной симфонией на канонические книги Священного Писания", — своеобразным библейским словарем, в котором ко всем словарным словам указаны все случаи их использования в библейских текстах.

    Итак, Уолтер Элвелл. Его статья о духе, как христианско-библейском понятии, единственная посвящена именно духу как таковому.

    "Дух (Spirit). (Иврит ruah — "дыхание уст", «дуновение», — Пс 32:6;134:17; Иов 4:15; Быт 3:8).

    В Библии дух — это человеческое дыхание, дающее жизнь телу (Быт 7:22; Иов27:3). Дух — это средоточие разума (Мал 2:15; Втор 34:9), решимости (Иер 51:1; Агг 1:14), всякого отношения (Чис 14:24), мужества (Нав 2:11;5:1), религиозного сознания (Иов 20:3), чувств (Зах 12:10; Пс 76:3;142:4), гордости (Пс 75:12), ревности (Чис 5:14,30) и разных других склонностей. Считается, что дух как первооснова жизни есть и у зверей (Быт 6:17;7:15).

    Человеческий дух исполняет свое истинное предназначение, когда он поддерживает осознанную связь с сотворившим его Богом. Вечный Дух создал из ничего небо, землю, все живое, "человека по образу Своему" и "вдунул в лице его дыхание жизни" (Быт 1:27–28;2:7). В Новом Завете Бог назван «Духом» и "Отцом духов" (Ин 4:24; Евр 12:9). У человека есть дыхание, или дух, который дал ему Дух Божий (Иов 27:3;33:4;34:14); когда человек умирает, дух возвращается к Богу (Еккл 12:7). Таким образом, по Библии, дыхание, или Дух Божий, дается при рождении и отнимается в смерти; от него зависит вся тварь, включая человека (Пс 103).

    Новый Завет развивает ветхозаветное учение о духе. Здесь еще отчетливей сказано, что дух человеческий сотворен Богом и для Бога, чтобы дети Божьи могли общаться с Ним через Святого Духа. Таким образом, Дух Божий "свидетельствует духу нашему, что мы — дети Божии. А если дети, то и наследники, сонаследники же Христу" (Рим 8:16–17).

    В смерти к Богу возвращается именно дух, а не душа, которая не так тесно связана с Богом, хотя в Новом Завете можно найти немало примеров, когда эти понятия синонимичны (Ин 10:15;19:30). Апостол Павел подчеркивает различие между духом и душой, противопоставляя человека духовного (pneumatikos) недуховному, или природному (psychikos, то есть душевному) (Кор 2:13–15). Первый знает Бога потому, что он получил Духа Божьего, а не духа мира, чтобы знать дарованное от Бога (ст.12). второй познал лишь человеческую мудрость и не способен уразуметь то, что от Духа Божьего, о чем нужно "судить духовно", и "почитает это безумием" (ст.14).

    Апостол Павел не признает никакой нейтральной полосы между ними, отсюда — столь сильный контраст. Не иметь Духа Божьего (pneuma) — значит покориться духу мира (pneuma tou kosmou). Дары духовные (знание и другие) — от Бога и подаются через дух. Вещи природные (физические, недуховные) хоть и от Бога — как часть Его творения, доказывают реальность греховного мира и не приобщают человека к Богу и Его благодати…

    Дух — это самое сокровенное, что есть в человеке; можно унывать духом (Пс 142:4), дух может быть сокрушен (Пс 50:19; Притчи 15:13), обновлен (Пс 50:10) и оживлен (Быт 45:27). Грех порождает дух боязни (2Тим 1:7), заблуждения (! Ин 4:6), совета (Ис 11:2). Бывает немой и глухой дух (Мк 9:17, 25; Откр 18:2), нечистый дух (Зах 13:2; Мф 12:43) или дух блуда (Ос 4:12). Можно быть поспешным духом (Притч 11:13), терпеливым или гордым (Еккл 7:8), нищим духом (Мф 5:3), и бывает дух опьянения (Ис 19;4").[8]

    Думаю, наше представление о том, как понимали Дух источники христианства, может быть полнее. Думаю, наше представление о том, как понимали Дух источники христианства, может быть полнее. Но я ограничусь последним словарем, чтобы дальше перейти к христианским писателям и отцам церкви. Краткое определение библейского понятия «дух», сделанное "Библейской энциклопедией Брокгауза".

    Это определение хорошо тем, что оно исходно пытается описать именно понятие о духе, использовавшееся основоположниками иудаизма и христианства.

    "Дух, Святой Дух.

    1. ПОНЯТИЕ «ДУХ». Изначально еврейское слово руах, как и греческое пнеума, означало «дыхание» или «ветер», а значение «дух» приобрело позже. В Новом Завете слово пнеума встречается в пяти значениях:

    1) в основном значении — «ветер» — это слово употребляет Иисус в разговоре с Никодимом: "Ветер, где хочет веет…" (Ин 3:8;…сравни Евр 1:7: "делающий ангелов своих ветрами"…);

    2) неоднократно это слово употребляется в значении "человеческая душа": "Дух бодр…" (Мф 26:41). Так о дочери Иаира сказано: "и возвратился дух ее" (Лк 8:55). Дух апостола Павла «возмутился» при виде Афин — "города, полного идолов" (Деян 17:16). Божий Дух "свидетельствует нашему духу, что мы — дети Божии" (Рим 8:16). Нам следует сохранять свой Дух без порока (I Фес 5:23) и т. д;

    3) слово пнеумата (множественное число от пнеума) встречается в контексте "духи праведников, достигших совершенства" (Евр 12:33 и "духи, находящиеся в темнице" (IПет3:19);

    4) в Библии говорится и о недобрых духах: злых духов (Мф 8:16; Деян 19:12) называют обычно «нечистыми» духами (Мф 10:1; Деян 5:16 и др.), прорицательными духами (Деян 16:16), а также "духом немощи" (Лк 13:11), духом усыпления (Рим 11:8) и т. д. В этих случаях речь не обязательно идет о некой личности, поскольку слово «дух» может использоваться и в иносказательном значении;

    5) обычно слово пнеума употребляется в словосочетании "Святой Дух"".[9]

    Как видите, словари приводят сначала чисто религиозное понятие о духе, а потом непроизвольно выделяют те народные представления, которые отразили Библия и Новый Завет, как собрания не только канонических, но и фольклорных записей. И это очевидно, поскольку люди, писавшие их, даже если писали под божественную диктовку, все же использовали для перевода на человеческий язык те образы, что имели в наличии.

    Глава 5. Современное богословие

    Современные богословы, конечно же, пытаются рассказать своим читателям о сложных вопросах христианства. Это необходимо, потому что языки меняются со временем, и понимать язык древних рукописей современному человеку порой почти невозможно. Однако такой вопрос, как понятие о духе, оказывается весьма не прост и для богословов. Приведу один пример — работу иерея Вадима Коржевского "Пропедевтика аскетики. Компендиум по православной святоотческой психологии".

    Это сложное название можно было бы перевести как Введение в начала науки аскезы, то есть упражнения себя в духовном пути. Путь же этот, как видите, является путем души, почему само сочинение можно назвать учебником православной прикладной психологии. Насколько хорошо иерей Вадим пишет о душе, судить не могу, но приведу те места, где он упоминает дух. Упоминает он его не часто.

    "При сотворении человека различаются два действия Божия: образование из персти внешнего вида человека или его тела и одушевление его дыханием жизни. Поэтому различают два начала в человеке: видимое и невидимое, телесное и душевное. Человек состоит из невещественной разумной души и вещественного тела. Душа и тело — вот составные части человека.

    Но при внимательном чтении отеческих сочинений можно заметить, что у многих святых Отцов наряду с термином «душа» и «тело» для обозначения составных частей природы человека употребляется еще термин «ум» или «дух». Это дает основание некоторым думать, что святые Отцы разделились во мнении о составе человеческой природы и даже не имели вполне определенного учения о б этом предмете.

    Так, к примеру, св. Кирилл Иерусалимский говорит: "Познай, что ты из двух частей состоящий человек, из души и тела". А преподобный авва Исаия, называя составные части человека, говорит, что "эти части суть: душа, тело и дух". И св. Феофан Затворник, основываясь на словах апостола Павла, говорит, что "дух и душа и тело — Богооткровенное указание на состав естества человеческого. Как малый мир, человек совмещает в себе все виды жизни, проявившиеся в его предшественниках по лестнице творения. В нем есть и растительно-животная жизнь, и животно-душевная вместе с душевно-человеческой, и духовная, исключительно ему принадлежащая и его характеризующая…"".[10]

    Приведя выдержку из прекрасной работы Феофана Затворника, иерей Вадим внезапно обрывает свое несколько странное и запутывающее читателя рассуждение и объявляет приговор, опираясь на американского православного богослова Серафима Роуза:

    "Думается, что не стоит утомлять читателя, приводя множество высказываний по этому вопросу. Скажем лишь, что тщетно искать разноречия в творениях святых Отцов. Излагая церковное учение, они не противоречили друг другу, даже если между ними, как нам кажется, существуют разногласия. "Это академический рационализм противопоставляет одного отца другому, прослеживает их «влияние» друг на друга, делит на «школы» или «фракции» и находит между ними противоречия.

    Православное святоотческое учение — это одно целое, а так как всего православного учения не может содержаться ни у одного святого Отца, ибо они по своему человечеству ограничены, то мы находим его частью у одного, частью у другого, и один объясняет то, что непонятно у другого. Вспомним, что поразило святителя Игнатия Брянчанинова, когда он, не получив удовлетворения в изучении наук и философии, обратился к чтению творений святых Отцов. Это их согласие, согласие чудное и величественное.

    Несомненно, что в них мы находим од и то же учение, только у одних оно выражено яснее, у других не так очевидно. История святоотческой мысли не знает никакого спора между дихотомистами и трихотомистами. Если же одни писатели предпочитали говорить о двухчастности человека, то это не мешало им допускать в других случаях и трихотомию.

    Те, кто учил о трехсоставности человеческого естества, на самом деле выделяли в душе человека ее высшую часть и называли ее духом или умом".[11]

    Звучат эти слова православного иерея благостно и убедительно. Но история православия и христианства слишком полна примеров не просто неприятия каких-то подобных утверждений, но и откровенного вырезания несогласных. Поэтому можно принять, что нам изложена, так сказать, официальная точка зрения на вопрос о духе современного православия. Но что нам стало ясно?

    Что дух — это ум? Или что он — высшая часть души?

    Те самые русские святые — Феофан Затворник и Игнатий Брянчанинов, — чьим авторитетом нас убедили в таком мнении, были отнюдь не так просты и однозначны.

    Глава 6. Святые отцы о духе

    Тему эту я расскажу очень кратко, взяв всего несколько примеров из разных эпох. Все-таки для подробного рассказа надо быть богословом. Мне же будет достаточно не полноценного изложения христианского учения о духе, а некоторого узнавания корней нашего о нем понятия.

    Начну с автора, жившего в самом начале становления христианского учения — римского богослова Тертулиана (родился между 150 и 170-м годом, умер между 220 и 240-м), написавшего большой трактат "О душе". В нем он невольно вынужден вводить разграничения между душой и духом. Тертулиан был юристом, и потому решает, скорее, политические задачи с помощью философи.

    "1. Для укрепления позиции нашей веры важно определить душу как простую, согласно Платону, то есть однородную в отношении, по крайней меры, ее сущности, что бы там ни утверждали искусства и науки и что бы ни говорили образы.

    2. Ведь некоторые полагают, что в душе присутствует иная природная субстанция, дух, полагают, словно одно — жить, способность, которую дает душа, другое — дышать, способность, которую дает дух, [ссылаясь на то, ] что не у всех живых существ есть обе эти способности, ибо большинство только живут, но не дышат, потому что не имеют органов дыхания, легких и трахей".[12]

    Далее Тертулиан вдается в путанные рассуждения о том, что нечего смотреть на комаров и муравьев, у которых нет дыхательных органов, и вообще, жить, значит дышать, а дышать, значит жить… "Следовательно, все это — и дышать, и жить, — есть дело того, чьим делом является и жить, то есть души".[13] Все это ведет к выводу, что дух и душа нераздельны, даже более: "…следовательно, не будут двумя те, которые не могут разделиться, которые могли бы разделиться, если бы были двумя.

    9. … Ведь что же получится, если ты пожелаешь считать день одним, а свет чем-то другим, что присоединяется ко дню, хотя сам свет и есть день? Конечно, могут быть и другие виды света, как, например, свет от огня. Могут быть и другие виды духа, как, например, дух от Бога и дух от дьявола.

    Итак, поскольку идет речь о душе и духе, то сама душа и будет дух, как сам день и есть свет. Ибо нечто является тем, благодаря чему оно есть как таковое".[14]

    Тертулиан хорош тем, что он только закладывает основы христианского мировоззрения, поэтому прозрачен, и в его рассуждениях отчетливо видны и слабости, и то, как подыскиваются убедительные образы и доводы. Но ясно видно, что вопрос о душе и духе сложен, и как свет не является днем, так дух не является душой, и в то же время их природа каким-то образом слитна в человеке.

    Сложность увеличивается стремлением подражать великим грекам и выглядеть философично. Эта потребность вслед за Платоном объявлять душу простой сущностью, будет преследовать христианских мыслителей все века. Она же, кстати, выльется в картезианское понимание сознания или духа, как простой сущности, равной чуть ли не математической точке, в итоге чего человечество на несколько веков впадет в метафизический отказ вообще понимать душу. Им до сих пор болеет научная психология.

    Рассуждения о различиях духа и души, в действительности, весьма болезненны для Тертулиана, и он сам не чувствует себя удовлетворенным собственными софистическими находками. Логистика не работает там, где надо просто наблюдать действительность или природу. Поэтому в следующих главах он постоянно возвращается к этому предмету, добавляя все новые черты понятия духа:

    "Таким образом, и душу, которую мы определяем, исходя из ее своеобразия, как дуновение, мы объявляем здесь духом по необходимости; как бы то ни было, вопреки Гермогену, который заявляет, что она состоит из вещества, а не из дуновения Бога, мы ее рассматриваем как собственно дуновение.

    2. Ибо он, пренебрегая свидетельством самого Писания, дуновение превращает в дух, чтобы считалось, что душа состоит скорее из вещества, чем из духа Божьего, поскольку невероятно, чтобы дух Божий дошел до греха, а потом до суда. Поэтому мы и там утверждаем, что душа есть дуновение, а не дух, согласно Писанию и согласно различению духа, и здесь объявляем ее духом неохотно в соответствии со сходством дыхания и дуновения. Там стоит вопрос о сущности; ведь дышать есть действие сущности.

    3. Об этом мы больше не говорили бы, если бы не еретики, которые помещают в душу какое-то непонятное семя, принесенное благодаря тайной щедрости Софии-матери, да еще при незнающем Творце, хотя Писание Творца, более осведомленное о своем Боге, ничего подобного не сообщило, кроме того, что Бог вдунул в лице человека дыхание жизни, и человек стал душою живой, посредством которой он с тех пор и живет, и дышит, поскольку достаточно обозначено различие между духом и душой в следующих свидетельствах, когда Сам Бог объявляет: Дух от Меня вышел и дыхание всякое Я сотворил. Ибо дыхание от Духа стало душой".[15]

    Все бы это было хорошо, если бы у Тертулиана была власть объявлять свои мнения как обязательные. Но душу никак не удавалось признать просто дыханием, потому что христианство при этом утверждало, что после смерти души будут жить, дожидаясь последнего суда. Это же разрушало и понятие, что душою живой человек становится вместе с телом. Душа явно была отделима от тела, и, похоже, вовсе не являлась духом. По крайней мере, и народный язык и язык самих богословов выдает, что их различие отчетливо осознавалось.

    При этом сама мысль о единстве природы духа и души жила в христианстве наряду с мыслью Гермогена о различии их природ.

    В восьмом веке Иоанн Дамаскин, создавая "Точное описание православной веры", бьется все о тот же платонический вопрос о простой природе души:

    "Мы же постановляем, что Христос был не с одним сложным естеством и что Он не был чем-то новым сравнительно с другим, из чего Он образовался, подобно тому, как человек состоит из души и тела, или как тело из четырех стихий".[16]

    В русском языке, похоже, слово дух далеко не так явно связывается с дыханием, как в еврейском и греческом. Дух, это для нас, скорей, то, что остается от человека, когда его тела уже нет. Русский дух может пребывать, еврейский должен двигаться, то есть дышать. Поэтому Дамаскин, пытаясь понять библейские высказывания о духе, пишет несколько странно:

    "Должно же, чтоб Слово (то есть Христос — АШ) имело и Духа. Ибо и наше слово не лишено дыхания. Впрочем, в нас дыхание чуждо нашего существа. Ибо оно есть влечение и движение воздуха, вовлекаемого и изливаемого для сохранения тела в хорошем состоянии".[17]

    Такое понимание духа, естественно, не удовлетворяет богослова, потому что вдуновение не могло быть сделано Богом одним лишь воздухом. Должно было войти нечто, что вносит в тело жизнь. И вот Дамаскин непроизвольно возрождает спор Тертулиана с Гермогеном о вещественности души.

    "Таким, следовательно, образом Бог сотворил духовную сущность: я говорю об Ангелах и всех находящихся на небе чинах. Ибо эти — совершенно ясно — суть духовной и бестелесной природы; бестелесной, однако, — говорю, — по сравнению с грубостью вещества, ибо одно только Божество по истине — невещественно и бестелесно".[18]

    Из этого высказывания отчетливо видны две части православного понятия о духе: дух может быть некой сущностью, отнюдь не равной дыханию, и дух может обладать некой вещественностью. Вещественностью весьма условной, лишь в сравнении с еще большей мерой духовности. Но движение от вещества к Духу есть лествица одухотворения, а от Духа к веществу — оплотнения духа. И в эту лествицу как-то вписываются и, наверное, раскладываются в ней и человеческие дух и душа, которых Дамаскин не различает:

    "Далее, тело и душа сотворены в одно время; а не так, как пустословил Ориген, что одна прежде, а другое после.

    И так Бог сотворил человека … в одно и то же время — духа и плоть".[19]

    Душа и тело есть то же самое, что дух и плоть…

    Возможно, тут Дамаскин или его русский переводчик непроизвольно выдал очень важное соотношение души и духа: Душа для тела то же самое, что Дух для плоти… И это либо лишь разные способы говорить об одном и том же: в рамках разговора об отдельном человеке и философически. Либо же душа — это тело, и как тело, составляемое плотью, она составляется духом.

    Этот вопрос, рожденный древним святым, неожиданно стал насущным для двух русских святых девятнадцатого века — Игнатия Брянчанинова и Феофана Затворника. Между ними разгорелся спор, который заслуживает особого рассказа.

    Глава 7. Вещественность души. Брянчанинов и Затворник

    Мысли Иоанна Дамаскина возбудили творческий дух русских людей. Святитель Игнатий Брянчанинов (1807–1867) строит свое учение о душе, отталкиваясь от ее определения, данного Дамаскиным:

    "В основание изложения нашего о душе человека мы полагаем то определение, которое делает ей вышеприведенный учитель Церкви. "Душа, — говорит он, — есть существо живое, простое, бестелесное, телесными очами по своей природе невидимое, бессмертное, разумом и умом одаренное, безвидное, действующее посредством органического тела и сообщающее ему жизнь, возрастание, чувство и силу рождения, имеющее ум, не как что- либо отличное от нее, но как чистейшую часть самой себя. Душа есть существо свободное, одаренное способностью хотеть и действовать, изменяемое, и именно изменяемое в воле, как существо сотворенное"".[20]

    Тут же Брянчанинов вынужден объясняться относительно того самого понимания духовной природы, которая относительно вещественна. Поэтому он не может принять определение святого грека, и начинает собственное исследование, которое приведет его к спору с Феофаном Затворником. Сутью этого исследования является собственное созерцание мыслителя, его попытка рассмотреть действительность, сопоставляя сказанное с тем, что он видит в себе.

    "Очевидно, что святой Иоанн Дамаскин дал такое определение душе относительно: относительно нашему состоянию и степени способности к познанию.

    Далее он объясняет это. "Бестелесное, — говорит он, — одно таково в самом естестве, а другое в сравнении с грубым веществом. По естеству бестелесен только Бог; ангелы же, демоны и души — бестелесны по благодати, и в сравнении с грубым веществом"".[21]

    В той же работе Брянчанинов предлагает способ, каким можно понять взаимоотношения души и духа. Он использует библейский образ и уподобляет отношения духа и души отношениям души и тела, показывая, что и тело и душа могут рассматриваться как своеобразные сосуды, вмещающие более тонкое содержание.

    "Что такое — человек?

    На этот вопрос отвечает человекам апостол: Ибо вы храм Бога Живого, как сказал Бог: вселюсь в них и буду ходить в них; и буду их Богом, и они будут Моим народом. Священное Писание называет всякого вообще человека домом, обителью, сосудом.

    Тот человек, который не захочет быть домом Божиим, сосудом Божественной благодати, соделывается домом и сосудом греха и сатаны".[22]

    Что важно, что это относится и к душе и к телу:

    "Не только души, но и телеса ваши храм живущего в вас Святого Духа суть".[23]

    Из этого положения рождается не только психология, но и пневматология, то есть наука о духе.

    "Тело первого человека было в совершенном согласии с душою, а душа находилась в совершенном согласии с духом, то есть, то есть с силою словества — этим высшим достоинством души человеческой…

    Дух пребывал постоянное горл, при Боге; увлекал туда с собою душу; она влекла туда с собою тело".[24]

    В этом крошечном отрезке скрыта не просто мысль, но и глубокое наблюдение за жизнью собственного духа. Дух оказывается чем-то, вроде легкого газа, наполняющего шар душевного тела. И все, что он делает, стремится к себе домой, туда, куда принадлежит. В силу этого, главным качеством духа оказывается способность держать направление и задавать его душе…

    Такое понимание духа, делающего его содержание и естеством души, позволяет и разграничить слившиеся в едином слове разные понятия о духе: дух, как некое тончайшее вещество, да простится в данном случае такое слово и дух, как невещественное существо, тело которое состоит из духа в первом значении.

    "Преподобный Кассиан Римлянин, беседовавший с величайшими угодниками Божиими древнего христианского Египта, учениками великих Антония, Макария, Пахомия, передает учение их о сем предмете таким образом:

    "Хотя мы называем некоторые существа духовными, каковы ангелы, архангелы и прочие силы, также самая душа наша, или, конечно, этот тонкий воздух (сам Игнатий современно называл его эфиром — АШ); однако никак не должно признавать их бестелесными. Ибо они имеют свойственное себе тело, в котором содержатся (пребывают), хотя много тончайшее, нежели мы".

    Они суть тела, по изречению апостола, который говорит так: Есть тела небесные и тела земные; и опять: Сеется тело душевное, восстает тело духовное. Из сих (слов апостола) вытекает ясное заключение, что ничего нет бестелесного, кроме единого Бога, и что, следовательно, только Он может проникать во всех духовные и разумные существа".[25]

    И вот вывод:

    "Называя и признавая душу, вместе с святыми отцами, духом по отношению к грубому веществу видимого мира, мы, вместе с отцами, признаем ее, по отношению к Богу и точной истине, телом, которое плоти и кости не имеет, но имеет свое вещество, по отношению к нам тонкое, невидимое, подобно воздуху…".[26]

    Почти одновременно с Игнатием Брянчаниновым о природе души и духа пишет святой Феофан Затворник, в миру Георгий Васильевич Говоров (1825–1894). Чрезвычайно образованный человек, профессор Петербургской духовной Академии, много путешествовавший, собиравший древние рукописи и издававший их в сборниках «Добротолюбия», Феофан в 1868 году написал главную работу своей жизни — "Путь ко спасению. Краткий очерк аскетики".

    Это потрясающее сочинение, учебник православного искусства работы над собой и одновременно учебник самопознания. В 1872 году Феофан затвотряется в своей келье и перестает общаться с внешними людьми. Правда, при этом он получает в день от 20 до 40 писем и на все отвечает…

    Суть этой переписки, как считают исследователи, сводилась к разъяснению его учебника аскетики. Поэтому в письмах он говорит о том же самом, но, как считается, проще и понятней. Я воспользуюсь его письмом, изданным под названием "Дух и душа человека". Душу он здесь определяет как духовное существо, особую, разумную личность.

    "Душа составляет низшую сторону внутренней жизни, а высшую составляет дух, иже от Бога, богоподобная, равноангельская сила, которая и составляет характеристическую черту человека…

    Когда Бог творил человека, то образовал прежде всего тело из персти (из земли или пыли — АШ). Это тело что было? Глиняная тетерька или живое тело? Оно было живое тело — было животное в образе человека с душою животною. Потом Бог вдунул в него дух Свой — и из животного стал человек — ангел в образе человека.

    Как тогда было, так и теперь происходят люди. Души рождаются от родителей, или влагаются путем естественного рождения, а дух вдыхается Богом, Который везде есть".[27]

    Это, казалось бы, отчетливое противопоставление души и духа самого Феофана не устраивает, и он поясняет, что душа и дух имеют единую природу:

    "Обычно мы говорим: душа-душа. А по существу дела следовало бы говорить душа-дух, или дух-душа. Принимая слово душа — яко дух-душа, я никак не скажу, что она одного происхождения с душою животных, ибо дух от Бога".[28]

    Однако у этого единства природы души и духа есть свое устройство, в сущности, точно такое, как описывал Игнатий Брянчанинов: душа содержит в себе дух как некое тончайшее «вещество» или стихию.

    "Если Вы не забыли, когда-то я заводил с Вами речь о некоей тонкой-претонкой стихии, которая тоньше света. Зовут ее эфир. И пусть: не в имени дело, а в признании, что она есть.

    Я признаю, что такая тончайшая стихия есть, все проникает и всюду проходит, служа последнею гранью вещественного бытия. Полагаю при сем, что в этой стихии витают все блаженные духи — ангелы и святые Божии, — сами будучи облечены в некую одежду из этой же стихии.

    Из этой же стихии и оболочка души нашей (доразумевайте при сем слове и дух, который есть душа души нашей человеческой). Сама душа-дух невещественна, но оболочка ее из этой тонкой невещественной (думаю, здесь опечатка — вещественной — АШ) стихии. Тело наше грубо, а та оболочка души — тончайшая есть и служит посредницею между душою и телом. Чрез нее душа действует на тело и тело на душу.

    Но об этом я мимоходом говорю. Удержите только в мысли, что душа имеет тончайшую оболочку и что эта оболочка такая же и у нашей души, какая у всех духов. Из этого Вам нетрудно уже вывести заключение, что та всемирная тончайшая стихия, из которой эти оболочки и в которой витают все духи, есть посредница и для взаимного общения наших душ и духов тех".[29]

    Затем Феофан заспорил с Игнатием Брянчаниновым, чуть не обвинив того в ереси. Суть же спора сводилась к тому: считать ли тонковещественной всю душу, сравнивая ее с духовностью Бога, или же считать вещественной только ее оболочку, а содержание духовным, ибо это дух Божий…

    Не хочу писать об этом споре снова, поскольку довольно подробно разбирал его раньше. Главное сделано: наше понятие о духе обрело некоторую определенность, и теперь можно перейти от религиозного понятия о духе, к понятию народному, лежащему в самом основании всего огромного здания, каким оказывается на поверку такое вроде бы простое понятие.


    Примечания:



    1

    Кравченко А.И. Обществознание 8–9 класс. — М.: Русское слово, 2005, с. 10.



    2

    Боголюбов Л.Н. Обществознание, 8–9 классы. — М.: Просвещение, 2005, с.6.



    4

    Полный православный богословский энциклопедический словарь. т.1, - СПб.: Издательство П.П.Сойкина, 1912, с.801



    5

    Там же, с. 805–6.



    6

    Фритц Ринекер, Герхард Майер. Библейская энциклопедия Брокгауза. — "Христианская заря", 1999, с.1056



    7

    Теологический энциклопедический словарь под ред. Уолтера Элвелла. — М.: Ассоциация "Духовное возрождение" ЕХБ, 2003, с. 421



    8

    Там же, с. 409–10



    9

    Библейская энциклопедия Брокгауза, с. 258



    10

    Коржевский Вадим, свящ. Пропедевтика аскетики: компендиум по православной святоотеческой психологии. — М., 2004, с. 43–4



    11

    Там же, с. 45–6



    12

    Тертулиан К.С.Ф. О Душе. — СПб.: "Издательство Олега Абышко", 2004, с.56



    13

    Там же, с. 58



    14

    Там же.



    15

    Там же, с. 59



    16

    Дамаскин Иоанн. Точное изложение православной веры. — М.: «Лодья», 2000, с. 124



    17

    Там же, с. 83–4



    18

    Там же, с. 150–1



    19

    Там же, с. 152



    20

    Игнатий Брянчанинов. Слово о человеке // Аскетическая проповедь. — Минск: Лучи Софии, 2002, с. 444



    21

    Там же, с.445



    22

    Там же, с. 425–6



    23

    Там же, с.428



    24

    Там же, с.443



    25

    Там же, с. 446



    26

    Там же, с. 448



    27

    Там же, с.344



    28

    Феофан Затворник. Творения Феофана Затворника. Собрание писем, в 2 т. — Т. 1. — С.: Правило веры, 2000, с. 97–8.



    29

    Феофан Затворник. Что есть духовная жизнь и как на нее настроиться. — Клин: Христианская жизнь, 2004, с. 50–1.








    Главная | В избранное | Наш E-MAIL | Прислать материал | Нашёл ошибку | Наверх