Загрузка...



Глава 4 КУРСАНТ

Декабрьским утром 1951 года солдаты, прибывшие из самых различных частей страны, стояли у главного здания училища, боязливо озираясь и негромко переговариваясь между собой. Среди этих солдат был и я.

Мы ждали, когда нас вызовут и начнется сложная и утомительная процедура зачисления в училище. Время от времени мимо проходили курсанты, бросая на нас откровенно насмешливые взгляды. У тех, кто проходил совсем близко от нас, можно было разглядеть счастливое выражение лиц. Особенно это было характерно для тех, кто учился на первом курсе. С нашим прибытием они из младших превращались в старших со всеми вытекающими отсюда последствиями.

Это обстоятельство было жизненно важным для пребывания в училище, где последние три курса считались старшими. Старшекурсники делали все возможное и даже невозможное, чтобы наша жизнь стала невыносимой. В свое оправдание они говорили обычно: «Мы все это испытали на себе, теперь пусть они попробуют». Кроме того, это делалось под предлогом закалить наш характер, сделать на нас настоящих рыцарей и будущих офицеров.

Я не сразу понял, что следует терпеть и переносить все. Единственным допустимым ответом должны стать слова: «Да, сеньор!»

Все казалось очень простым - требовалось только научиться слепо подчиняться всем приказам, от самых важных до незначительных. Выдержу или не выдержу - вот вопрос! Если выдержу, то смогу закончить училище, если же нет…

Предполагалось, что в училище в течение периода обучения из каждого должны сформировать личность с определенными убеждениями и психологией, которые необходимы для будущего офицера.

Нам также говорили, что «один военный стоит десятка гражданских - трусливых, недисциплинированных, у которых отсутствует чувство чести и собственного достоинства».

Чудодейственной силой обладали слова: «Приказ не обсуждается, а выполняется», и девиз училища: «Стойкость в выполнении долга, выдержка в трудностях и скромность после достижения победы».

Вскоре я понял, что все мы, специально отобранные для учебы люди, - костяк будущего офицерского корпуса. И только в училище я по-настоящему узнал, как труден путь к намеченной цели.

Несмотря ни на что, я чувствовал себя самым счастливым человеком среди простых смертных. Наконец-то я стал курсантом и стушил на дорогу, которая приведет меня к исполнению моей давнишней мечты - стать летчиком!…

И вот в то солнечное декабрьское утро, ровно в восемь часов утра, мне и представилась возможность познакомиться, хотя и не самым «приятным» образом, с одним из курсантов. Это был старший сержант Гандиа.

На площади перед главным входом в училище находился аккуратный, ухоженный газон. Недалеко от белых мраморных ступеней главной лестницы на бетонированной круглой площадке возвышался бюст Марти и рядом с ним флагшток. Здесь же были установлены две старинные бронзовые пушки, покрытые зеленовато-синей патиной. Между флагштоком и главным входом проходила широкая асфальтированная дорога, опоясывавшая все здания. Здесь и стояла группа новичков, еще одетых в гражданские костюмы. Среди новичков находился и я. В те минуты на наших лицах отражалось внутреннее волнение, охватившее каждого. Между нами шли наивные беседы, со смехом и улыбками мы обменивались первыми впечатлениями об училище. Те «теплые» улыбки, которые мы видели на лицах старшекурсников и офицеров, принимались нами за выражение дружеских чувств по отношению к нам, двадцати пяти их новым товарищам по учебе.

Вдруг, как эхо пушечного выстрела, прогремел чей-то голос. Вначале мне показалось, что он донесся из распахнутого окна или из раскрытой двери главного входа. Интересно, кому мог принадлежать этот грубый, громоподобный голос? Обернувшись, я увидел обладателя этого голоса. Это был человек шестифутового роста, грузный, с красным лицом, тщательно выбритый и одетый в полевую форму цвета хаки. На его правом рукаве белели три нашивки, что соответствовало званию «старший сержант».

Где-то наверху, на его огромной голове, покоился зеленый пластиковый шлем, плотно застегнутый под подбородком черным ремешком. Это и был старший сержант Гандиа - человек, которому с данной минуты предстояло находиться с нами все 24 часа в сутки. Из его рта, как из ствола пулемета, вылетали оглушающие очереди, но не пуль, а приказаний, отдаваемых в безличной форме, небрежно, непонятно кому. Он даже не смотрел в сторону нашей группы.

– Становись! Когда говорят «становись», значит, нужно занять свое место в строю, и сделать это быстро! Черт возьми! Будем тренироваться, чтобы строиться быстрее! Становись по ранжиру! А вы? Что, не понимаете, где ваше место? Ослепли? Курсант, на свое место! Кто старший в группе? Вы, сержант? Становитесь на правый фланг. Тихо-о-о! Шагом - марш! А вы, курсант, как старая баба! Выше ногу! Выше! Не понимаю, как вам удалось сдать экзамены… Вы все умственно отсталые, и это надолго! Что, сегодня не завтракали? Смотреть прямо перед собой, грудь вперед! Курсант, брось сумку! Это самая большая группа, которая когда-либо приезжала сюда. Да! Нужно выгнать добрую половину!

Последняя его фраза заставила меня вздрогнуть от страха.

На этот его монолог ушло гораздо меньше времени, чем необходимо для описания эпизода.

В конце концов после его поспешных команд, отдаваемых громоподобным голосом с соответствующими комментариями, наша группа отдаленно напоминала строй. Что касается меня, то я шел, напрягая все мышцы, не дыша, чтобы не привлечь к себе внимания сержанта, не нарушить неписаных законов училища. Следовало ходить так, чтобы тебя не замечали. Избегать встреч со старшекурсниками. Не попадаться им на глаза, где бы то ни было, поскольку встреча с ними не сулила нам ничего хорошего. Придраться к нам можно было за самые незначительные нарушения. Можно было получить замечание, даже если ты заранее подготовишься, чтобы пройти мимо них. Ботинки, например, начищенные, но не сверкают как зеркало. Неправильно надет шлем… Если же не было видимой причины, что случалось крайне редко, тогда выносилось общее, абстрактное «обвинение» - отсутствие воинской выправки.

Каждое нарушение, допущенное курсантом, строго учитывалось, и все нарушения суммировались. Так, нередко в рапорте командира о поведении курсанта отмечалось сразу до десятка нарушений. Когда сумма нарушений за шесть месяцев превышала 113, курсант мог быть отчислен из училища.

За допущенные нарушения курсанты подвергались дисциплинарным взысканиям. Те, кто допустил три и более нарушений, лишались увольнения, а в случае повторения нарушения - арестовывались и содержались на гауптвахте. За мелкие пререкания курсанты получали наряды вне очереди.

Я лично первые шесть месяцев в увольнении был всего один раз.

В первое утро пребывания в училище я получил все необходимое обмундирование и должен был заучить наизусть номера винтовки и штыка, знать свое место в строю: третье отделение, второй взвод, первая рота. Кроме того, нужно было запомнить свой личный номер - обращение в училище было только на «вы» и по номеру. Я твердо усвоил, что если не буду знать номера других курсантов, то окажусь в трудном положении и за это мне объявят взыскание. Одновременно нам следовало запомнить бесконечно большое количество военных терминов: гарнизон, шомпол, поясной ремень, скребница для чистки лошадей… Я получил карабин «спрингфилд» и к нему 120 патронов, которые, как и тумбочка, превратились в моих злейших врагов - из-за них мне объявляла больше всего замечаний при различных проверках.

Получив свое имущество и оружие, мы направились в подвальное помещение, где размещался первый курс. Под руководством старшекурсников, смотревших на нас свысока, мы сразу же принялись наводить порядок в спальном помещении.

Главное здание училища очень напоминало небольшой средневековый замок. Вспомогательные постройки вокруг этого здания занимала рота солдат. Здесь же располагались склады, конюшня; рядом - выводной круг для верховой езды, а в южной части территории - стрельбище. Все содержалось в чистоте и образцовом порядке.

Распорядком дня курсанта военного училища предусматривались непрерывно! следовавшие одно за другим учебные занятия, физическая подготовка, учения и различные построения. Все делалось быстро, при условии строгой дисциплины и дополнялось тренировками с подъемами по тревоге. Горнист подавал сигналы «В ружье», «Пожар» или «Общий обор», как правило, в самое неудобное для курсантов время суток, обычно рано утром. Этим сокращалось и без того короткое время, отводимое для сна. Короче говоря, для отдыха у нас оставались буквально считанные минуты.

Таким образом, курсант должен был превратиться в робота, мгновенно и беспрекословно выполнять полученный приказ, быть подобием машины, как любил говорить один из преподавателей тактики. За первые месяцы, невообразимо трудные, каждый из нас потерял с десяток фунтов веса. Во-первых, от чрезмерной физической нагрузки, во-вторых, из-за плохого питания.

Постепенно мы становились тощими и выглядели смешными и нелепыми, с большими ушами, опаленными солнцем, с коротко остриженными, согласно требованиям устава, головами.

Офицеры штаба армии часто проводили в училище многочисленные проверки. Одним из главных показателей уровня подготовки курсантов считались внешний вид и вес. Приезжавшие к нам с инспекторскими проверками офицеры, толстые, с огромными животами, глядя на худеньких, истощенных курсантов, возмущенно говорили начальнику училища: «Что это такое? Куда мы идем? Ваши курсанты разжирели как свиньи!» После таких проверок резко возрастало число всяких занятий, ужесточалась дисциплина. Напутанные начальник училища, преподаватели и офицерский состав, естественно, вымещали злобу на курсантах.

Распорядок дня у нас был примерно следующий: подъем до восхода солнца, пятнадцать минут на туалет и уборку спальных помещений, затем проверка внешнего вида курсантов. Если поступала соответствующая команда, то мы надевали кавалерийскую форму, в том числе сапоги. В назначенное время проверку внешнего вида производил дежурный по части.

Само собой разумеется, вскакивать с койки нужно было с первым сигналом трубы, и с этого мгновения все последующие часы становились непрерывной цепью бесконечных перемещений, построений в ужасной толчее. Каждый старался успеть сделать все вовремя и стать в строй в готовности к проверке внешнего вида.

За утренним построением, в ходе которого щедро раздавались замечания и взыскания, следовал завтрак в общей столовой, куда одновременно строем приводили всех курсантов и где особенно легко можно было попасть в число нарушителей порядка.

Перед началом завтрака и ужина подавалась команда «Смирно» как «наиболее удобная для солдата». Во время приема пищи нужно было стараться быстро проглотить все - к счастью, давали немного - до того, как закончит есть старший стола, обычно старшекурсник. В противном случае приходилось покинуть столовую, не успев поесть.

Команда «Смирно» подавалась всякий раз, когда в столовую входил старший по званию офицер. Молодые курсанты сразу же вскакивали, хотя знали, что на прием пищи времени останется меньше. Зазевавшиеся тут же получали замечание или взыскание.

После завтрака начинались строевые занятия. Исключения составляли дни, когда по распорядку проводилась верховая езда. Ухаживать за лошадьми было нелегким делом. Здесь тоже существовала возможность получить массу замечаний.

На уход за лошадьми выделялся, как правило, один час, и за это время надо было вычистить животных и конюшню. А лошадей было около сотни - крупных, сильных, полудиких.

Если накануне занятий по верховой езде шел сильный дождь, ухаживать за лошадьми становилось сложнее. Лошади были грязными, и мы, как правило, получали много взысканий.

Чистка лошадей должна была проходить быстро и по соответствующим командам. К окончанию часа ухода за лошадьми животные бывали вычищены до блеска, зато курсанты представали перед командирами, покрытые грязью с ног до головы.

Самым большим испытанием для курсанта было чистить Калькутту - бешеного норова лошадь, хорошо известную всему училищу. Как говорил ветеринар, в детстве она, видимо, перенесла травму. Единственным человеком в училище, которого она подпускала к себе, был старший сержант Гандиа.

Когда этой бестии, весом в несколько сот килограммов, с сумасшедшими глазищами навыкате, пытался с различными ухищрениями подойти курсант, чтобы почистить ей уши, лошадь творила что-то невообразимое. Начинался каскад ударов задними ногами, она взрывалась диким ржанием, пыталась укусить всякого, кто находился рядом. Паника охватывала всех в конюшне. Напуганные курсанты пулей вылетали из помещения.

Дежурный офицер иронически замечал:

– Курсант, что случилось? Страшно? Нет… не нужно объяснять. Командир группы, запишите ему взыскание за то, что он без разрешения покинул место занятий.

В училище насчитывалось около дюжины курсантов, кого укусила или лягнула эта лошадь. Несколько курсантов с гордым видом ходили с забинтованными руками или йогами - это были переломы и другие травмы, полученные от лошадей. Даже инструктор верховой езды едва не был скальпирован, когда его любимый конь Трукуту заупрямился, не желая прыгать через препятствие - покрытое оцинкованным железом сооружение для водопоя рядом с конюшней. Между лейтенантом и животным, начался опор, который выиграл лейтенант. Трукуту прыгнул, и лейтенанту сорвало оцинкованным железом, в которое он вцепился, почти всю кожу на голове. Раненого подняли, обмыли рану, хирург наложил швы, и таким образом лейтенант не остался лысым.

Вполне понятно, что после этого случая Трукуту и лейтенант возненавидели друг друга. С тех пор им так я не удалось никогда восстановить взаимное согласие. Следует признать, что норов у лейтенанта и у животного был действительно одинаков.

Умение наводить порядок в шкафу, где хранятся личные вещи, - это такое же сложное дело, как изучение точных наук, например, математики, иногда даже более сложное. Именно из-за этого несколько курсантов были отчислены из училища. Умение содержать в идеальном порядке свои личные вещи в училище считалось искусством, хороший внутренний порядок в помещении был предметом гордости командования. Именно на это в первую очередь обращали внимание важных гостей.

У некоторых курсантов, благодаря, наверное, их исключительным «природным данным», тумбочка и вещи в шкафу содержались в полном порядке. За все время учебы и даже «в обстановке чрезвычайной» у них всегда все было идеально прибрано и уложено, что делало их личностями популярными среди товарищей и преподавателей. Но не все были такими…

Главное же внимание уделялось оружию. В ходе проверок винтовка всегда вызывала самое большое наше опасение. Я помню, как с одним из курсантов сыграли злую шутку. Это случилось перед одной из проверок, которые обычно проводились в утренние часы по пятницам или субботам. По вечерам все курсанты чистили оружие. Это стало уже привычным делом. Но некоторые занимались этим до двух-трех часов ночи и делали это так, чтобы их при этом обязательно видел дежурный по части. Как только он появлялся в коридоре, такие курсанты принимались чистить оружие с удвоенной энергией, ведь от этого почти всегда зависело, будет ли на них наложено взыскание или они получат поощрение.

Так вот, когда один такой ретивый курсант почистил оружие и поставил его в пирамиду, кто-то помочился в ствол его винтовки. Можете себе представить лицо проверяющего офицера, когда он на следующий день в белых перчатках с помощью чистого платка проверял ствол этого оружия…

Во второй половине дня, после обеда и до отбоя, распорядок дня был таким же, как и в утренние часы. Теоретически на сон нам оставалось семь часов… если не последует тревога.

Сигнал «Тревога» подавался в любое время суток в течение всего года. Обычно это делалось с помощью записанного на пластинку звука сигнальной трубы. Тревога объявлялась по приказу дежурного по части. Существовали сигналы, которые подавались перед началом других мероприятий. По сигналу «Общее построение» ми должны были за пять минут построиться во дворе в любое время суток и с полной выкладкой. По сигналу «В ружье» следовало быть в строю через три минуты с оружием и 20 патронами, даже если тебе не хватило времени, чтобы одеться. Когда сигнал «В ружье» подавался после отбоя, происходило, как правило, немало печальных случаев. Это было связано с тем, что почти всегда после построения с оружием и проверки объявлялся марш-бросок в окрестностях училища. Причем на маршруте было много камней и иных естественных препятствий. Если кто-либо не успевал обуться, ему приходилось туго. Бывало, что курсанты, не успевшие по тревоге надеть ботинки, возвращались после марш-броска с разбитыми в кровь ногами. Часто рано утром, «для разминки», устраивались пробежки, которые заканчивались после того, как некоторые курсанты падали без сознания. Наконец, существовал и еще один сигнал - «Пожар». На построение давалось всего две минуты, можно было только успеть схватить одеяло и ботинки.

Дежурными назначались офицеры из числа преподавателей училища. Некоторые из них особенно усердствовали по части объявления тревоги. Курсанты, хорошо узнав привычки каждого офицера, еще до отбоя выясняли, кто именно дежурит сегодня ночью, чтобы заранее принять соответствующие меры.

Например, один офицер любил объявлять тревогу одновременно с сигналом «Подъем», что вызывало замешательство у только что проснувшихся курсантов. Другому нравилось объявлять тревогу одновременно с сигналом «Отбой». Были и такие, что объявляли тревогу, устраивали марш-бросок, а потом отпускали курсантов спать. Многие, думая, что у них есть два-три часа на сон, быстро засыпали, и тут снова объявлялась тревога. Естественно, ее уже никто не ждал, а потому почти всех она заставала врасплох. Тот, кто поторопился убрать патроны из патронной коробки, мог опоздать на построение. Вместо того чтобы взять патронную коробку и бежать в строй, ему нужно было еще снарядить ее, да так, чтобы вошли все 20 патронов. Обычно в таких случаях коробка ломалась. Это была настоящая трагедия! Я решил эту проблему следующим образом: в первое увольнение мне и еще одному сержанту, которого я хорошо знал, удалось достать 20 патронов. Я сложил их в небольшой мешочек, а ночью перед отбоем доставал из укромного местечка и клал под подушку.

Моим товарищем и соседом по койке был курсант c личным номером 59 - Пепин де ла Торре, хохотун-парень из Гуинеса, и с ним мы подружились. Наша дружба основывалась на общности взглядов по многим вопросам. У нас вызывали неприязнь приказания, отдававшиеся вопреки здравому смыслу. Нам обоим не нравились некоторые учебные дисциплины. Оба мы за короткое время получили одинаковое количество замечаний и взысканий. Моего товарища все называли Сурком. У этого весельчака были две слабости, с которыми он ничего не мог поделать: Сурок очень любил испанские супы, но еще больше - крепко поспать. Последнее и послужило причиной того, что ему дали такое прозвище.

Тревоги, часто объявлявшиеся в училище, изматывали нас. У Пепина сон был действительно крепкий, он спал как убитый, и почти всегда мне приходилось будить его. Сам же я спал чутко, только иногда спросонок путал команды.

Сильно обеспокоенный за товарища, я тщательно взвесил все и после глубокого анализа того, что полагается сделать при объявлении тревоги, пришел к выводу, что есть довольно простой, но самый быстрый и надежный способ разбудить Сурка и самому успеть вовремя в строй. Я сильно толкал ногой спящего друга, когда становился на его койку, чтобы выпрыгнуть во двор через окно.









Главная | В избранное | Наш E-MAIL | Прислать материал | Нашёл ошибку | Наверх