Загрузка...



Глава 4

ШТУРМ ЛЕНИНГРАДА

(9—25 сентября 1941 года)

6 сентября Гитлер подписал директиву № 35. В ней командованию группы армий «Север» предлагалось совместно с войсками Юго-Восточной армии финнов полностью завершить окружение Ленинграда и, ограничившись блокадой города, не позднее 15 сентября передать подвижные соединения группе армий «Центр». Этой же директивой предписывалось 8-му авиакорпусу фон Рихтгофена передислоцироваться из Эстонии на юг для усиления группы армий фельдмаршала фон Бока. В распоряжении Лееба оставалось менее 300 самолетов, считая транспортные и самолеты связи (пока же имелось 468 боевых машин против 420 у ленинградцев). Гитлер объявил, что на северо-западе «цель достигнута», и теперь торопился взять Москву — главную стратегическую цель. Ленинград превращался «во второстепенный театр операций».

Учитывая это, фон Лееб 9 сентября, после мощной артиллерийской и авиационной подготовки, начал прямой штурм города. Главный удар с юга по центру советских оборонительных рубежей наносил корпус Рейнгардта силами 1-й и 6-й танковых и 36-й моторизованной дивизий. По шоссе из Луги наступали на Красногвардейск полицейская дивизия СС и 269-я пехотная. На левом фланге, от Ропши до Керново, разворачивались 1, 58 и 291-я пехотные дивизии 18-й армии; на правом, южнее Колпино, — ударные силы 16-й армии: 121, 96 и 122-я пехотные дивизии. В районе Шлиссельбурга вдоль южной оконечности Ладожского озера оперировала 20-я моторизованная дивизия генерал-майора Цорна и полк 126-й пехотной дивизии. Таким образом, непосредственно в наступлении на Ленинград приняли участие 11 дивизий противника. Им противостояли силы 42-й и 55-й армий, левого фланга 8-й армии. В тылу противника дивизии Южной группы Астанина общей численностью 25 тысяч человек при шести последних танках, измотанные многосуточным пешим переходом по лесам и болотам, непрерывными боями и бомбежками, почти не имея горючего, боеприпасов и продовольствия, все еще пытались пробиться через Вырицу и Мины на соединение с главными силами фронта. Оставленные под Лугой в качестве сил прикрытия, 235-я стрелковая дивизия и полк ополченцев к этому времени уже перестали существовать. Из переговоров между Москвой и Ленинградом создается впечатление, что «прорывались» астанинцы несколько странно — штурмуя населенные пункты. На севере им противостояли части 8-й танковой дивизии, с юга подпирала 285-я охранная.

Немцам, действующим мобильными штурмовыми группами, пришлось шаг за шагом буквально прогрызать оборону.

«Обе танковых дивизии, — пишет А. Кларк, — вскоре застряли в сети противотанковых рвов и разбросанных полевых укреплений, сооруженных строительными батальонами и ополчением. Эти оборонительные сооружения часто были плохо расположены и неважно выполнены, но их было много… Именно в такого рода действиях — в ближнем бою — типичные русские качества, такие, как храбрость, упорство, смекалка в использовании маскировки и засад, более чем компенсировали те недостатки в руководстве и материальной части, которые приводили к огромным потерям на открытой местности на границе и на Луге. Немецкие танки, наоборот, страдали, подобно всем бронетанковым войскам, натыкавшимся на ближние средства обороны. Танкисты несли тяжелые потери, пока их командиры пытались приспособиться к незнакомому окружению. В первый же день наступления четыре командира 6-й танковой дивизии были убиты».

То же самое отметил в своем дневнике фельдмаршал Лееб:

«В ходе сегодняшнего наступления 4-й танковой группы и 38-го корпуса возникли тяжелые бои. По всему видно, что противник имеет четкое намерение удерживать всеми силами внешний пояс обороны, который местами удалось прорвать частям 36-й моторизованной и 1-й пехотной дивизий».

К вечеру 10 сентября на участке 3-й гвардейской дивизии народного ополчения противнику удалось продвинуться по направлению к Красному Селу на 3 км. Командование Ленинградского фронта, считавшее наступление 41-го моторизованного и 38-го армейского корпусов отвлекающим маневром, усилило 42-ю армию 1-й танковой дивизией, 500-м стрелковым полком, 1-й бригадой морской пехоты и двумя танковыми батальонами. Генерал Иванов получил приказ лично прибыть на передовую, в течение ночи организовать контрнаступление и «концентрическими ударами» уничтожить прорвавшуюся группу противника. Тыловую укрепленную позицию на Пулковских высотах должна была занять вновь сформированная 5-я дивизия народного ополчения.

В этот же день всеми силами перешла в наступление 8-я советская армия, нанося главный удар на Гостилицы. Однако успеха она не имела, а ее 118-я стрелковая дивизия, сумевшая продвинуться вперед на 3–5 км, была отрезана немцами южнее Михайловского.

«Концентрические удары» так и не состоялись. Утром 11 сентября генерал Рейнгардт прорвал позиции на правом фланге 2-й гвардейской ДНО и к исходу дня овладел Дудергофом. 12 сентября 58-я пехотная дивизия генерала Хойнерта ворвалась в Красное Село, части 1-й танковой дивизии захватили поселок Большое Виттолово и вышли на подступы к Пулково. Одновременно 6-я танковая обошла Красногвардейск, который пал на следующий день. Вместе с ним погибли два полка 2-й гвардейской ДНО полковника В.А. Трубачева. Батальоны 96-й и 121-й пехотных дивизий ворвались в Слуцк. Под трибунал зашагали командиры и комиссары 90-й и 237-й стрелковых дивизий.

Линия фронта вплотную приблизилась к Ленинграду. На город один за одним обрушивались мощные артиллерийские и авиационные удары. Германская удавка постепенно и, казалось, неотвратимо сжималась.

Однако в штабе ОКХ все яснее видели, что на театре военных действий, откуда они рассчитывали взять подкрепления, разворачиваются кровопролитные бои. Генерал Гальдер сообщил Леебу, что город «не должен быть взят, а только окружен. Наступление не должно заходить за рубеж шоссе Петергоф — Пушкин». Гитлер 12 сентября издал новую директиву, в которой давалось указание не снимать воздушные и бронетанковые силы вплоть до осуществления полного окружения Ленинграда. Поэтому дата, указанная в директиве № 35 для передислокации, «может быть передвинута на несколько дней». Фактически же у Лееба оказалось лишь три дополнительных дня, и он спешил ими воспользоваться.

В отчаянии командующий группой армий «Север», считавший взятие Ленинграда достойным венцом своей полководческой карьеры, писал в дневнике:

«Общее развитие наступления можно оценить как исключительно благоприятное… 36-я моторизованная, 1-я танковая и 58-я пехотная дивизии очень хорошо продвинулись. Указание Главного командования сухопутных войск: начать отвод танков с 15 сентября!.. 1-я танковая и 36-я моторизованная дивизии продвинулись на большую глубину, выйдя к шоссе Детское Село — Петергоф. Но этот успех не может быть использован, так как дивизии придется отдать. Они не будут участвовать в дальнейшем продвижении на Ленинград». Через голову начальства фельдмаршал обратился к адъютанту фюрера полковнику Шмундту с просьбой оставить в его распоряжении бронированный кулак, ибо отвод в такой момент подвижных соединений «равносилен проигранному сражению».

Тем временем Политбюро ЦК ВКП(б) решило уважить просьбу «первого красного маршала» и назначить командующим войсками Ленинградского фронта генерала армии Т.К. Жукова, который прилетел из Москвы утром 13 сентября, в самый разгар немецкого штурма. Вместе с ним прибыли генералы М.С. Хозин (новый начальник штаба), И.И. Федюнинский, П.И. Кокорев. Не вникнув в обстановку, Георгий Константинович первым делом объявил, что противника бить «не только должно, но и можно без особых усилий», надо только «действовать напористее». Но уже в три часа ночи, получив известие о потере Красногвардейца, Жуков докладывал, что обстановка в Ленинграде «значительно сложнее, чем казалось Генеральному штабу».

— Какже так? — удивлялся из Москвы маршал Б.М. Шапошников. — Получается так, что как будто Красногвардейского УР и не было.

— Очень просто, — объяснял Жуков, — на Красногвардейском УР уровские части и гвардейские части серьезно не дрались, так как противник, прорвавшись перелесками, обошел части с фланга и с тыла, и под воздействием обхода противника 3-я дивизия полностью разбежалась. 2-я дивизия разбежалась частично. И вот в эту зияющую дыру устремился противник. Части 42-й армии дерутся исключительно плохо, и, видимо, настоящей борьбы и расправы с трусами и паникерами в этой армии не было. Думаю, в ближайшие дни наведем порядок и заставим драться как полагается.

На следующий день Военный совет фронта с участием командующего Балтийским флотом обсудил создавшееся положение и, чтобы укрепить оборону города, определил дополнительные меры, которые принимались в срочном порядке. В распоряжении командования имелись 8, 42, 55 и 23-я армии, в которых насчитывалось 30 стрелковых дивизий (вместе с дивизиями народного ополчения, ставшими официально стрелковыми с 23 сентября), 6 отдельных бригад морской пехоты, все промышленные и людские ресурсы огромного города. Полевое управление 48-й армии расформировывалось, ее войска передавались Кулику. В течение недели планировалось сформировать еще две стрелковые дивизии и пять стрелковых бригад, создав четыре оборонительных линии. Противотанковая оборона на самых опасных участках усиливалась зенитными орудиями, огонь всей корабельной артиллерии сосредоточивался в полосе 42-й армии от Урицка до Пулковских высот, в район Урицка перебрасывалась часть сил 23-й армии с Карельского перешейка, формировались новые соединения из моряков, слушателей ленинградских военно-учебных заведений.

15 сентября Жуков сместил командующего 42-й армией генерала Иванова, «как неспособного руководить армией», назначив вместо него генерал-майора И.И. Федюнинского. Новый командарм первым делом убедился, что армии у него фактически нет, а также — штаба, разведки, связи и службы снабжения; есть вооруженная неуправляемая масса: «Прежде всего следовало восстановить управление войсками, точно определить положение частей и соединений, степень их боеспособности, их возможность к сопротивлению, выяснить, какие направления являются наиболее угрожаемыми и требуют немедленного усиления. Далее требовалось учесть все резервы, предусмотреть возможность и варианты их использования, позаботиться об обеспечении войск достаточным количеством боеприпасов и инженерного имущества, крайне необходимого в обороне».

Фронт усиливался 21-й стрелковой дивизией НКВД, 5, 6 и 7-й дивизиями народного ополчения, 10-й Краснознаменной и 11-й стрелковыми дивизиями и двумя стрелковыми бригадами, укомплектованными моряками и личным составом частей ПВО. Эти соединения образовали второй эшелон обороны, впрочем, скоро ставший первым.

Бои на ближних подступах принимали все более ожесточенный характер.

Попытки немцев прорваться через Неву, а также продвинуться вдоль шоссе Москва — Ленинград и овладеть Колпино были отбиты. В связи с намерениями противника наладить переправу через Неву на участке Невская Дубровка — Московская Дубровка Жуков в своих мемуарах поведал трогательную историю о том, как «впереди немецких частей были выставлены советские женщины, дети и старики, согнанные из ближайших населенных пунктов. Чтобы не пострадали наши люди, надо было особенно четко вести минометный и артиллерийский огонь по противнику, находившемуся в глубине его боевых порядков».

Все это правда, кроме запоздавшего жуковского сострадания. Не мучился Георгий Константинович интеллигентскими комплексами, а строго придерживался в этом вопросе указаний товарища Сталина:

«Говорят, что немецкие мерзавцы, идя на Ленинград, посылают впереди своих войск делегатов от занятых ими районов — стариков, старух, женщин и детей — с просьбой к большевикам сдать Ленинград и установить мир.

Говорят, что среди ленинградских большевиков нашлись люди, которые не считают возможным применить оружие к такого рода делегатам. Я считаю, что если такие люди имеются среди большевиков, то их надо уничтожать в первую очередь, ибо они опаснее немецких фашистов.

Мой ответ: не сентиментальничать, а бить врага и его пособников, вольных или невольных, по зубам. Война неумолима, и она приносит поражение в первую очередь тем, кто проявил слабость и допустил колебания. Если кто-либо в наших рядах допустит колебания, тот будет основным виновником падения Ленинграда.

Бейте вовсю по немцам и по их делегатам, кто бы они ни были, костите врагов, все равно являются ли они вольными или невольными врагами. Никакой пощады ни немецким мерзавцам, ни их делегатам, кто бы они ни были».

По большому счету, плевать хотели кремлевские и смольненские вожди на всех этих «стариков и старух», пользы от них все равно никакой, только лишние рты. Поэтому трудно представить Жукова проявляющим гуманизм и рискующим быть зачисленным в «пособники врага». На самом деле Жуков, Жданов, Кузнецов и Меркулов не только без промедления довели приказ до сведения всего личного состава, но и дополнили его требованием «немедленно открывать огонь по всем лицам, приближающимся к линии фронта, и препятствовать их приближению к нашим позициям», не глядя, кто там «приближается», женщины или дети, оказавшиеся для большевиков «опаснее немецких фашистов».

Новый командующий Ленинградским фронтом изложил свою стратегию обороны города следующим образом: «Надо было при малейшей возможности днем и ночью контратаковать врага, изматывать и наносить ему потери в живой силе и технике, срывать его наступательные мероприятия… Контрудары и контратаки вынуждали противника наступать в замедленном темпе». Уже 14 сентября Жуков докладывал маршалу Б.М. Шапошникову, что «организует удар» на фронте 8-й армии и планирует «переход в наступление» 55-й и 42-й армий. Ежедневно советские дивизии «наносили контрудары», «ликвидировали», «восстанавливали положение», атаковали, атаковали, атаковали, наступая по собственным трупам, укрываясь собственными трупами и заваливая своими трупами противника. Несколько позднее, под Вязьмой и Ржевом, солдаты дали этому способу ведения военных действий свое определение — «жуковская трехрядка».

Преодолеть 800-метровую гладь Невы под прицелом орудий советских боевых кораблей и установленных на правом берегу 180-мм и 120-мм стационарных батарей у немцев не было шансов.

На Тосненском рубеже 4-я дивизия народного ополчения полковника П.И. Радыгина непрерывно отдельными полками безуспешно пыталась форсировать реку и отбить у противника населенные пункты Усть-Тосно, Ивановское, Покровское на правом берегу. Артиллерии в дивизии практически не было. Более-менее серьезную огневую поддержку оказывали железнодорожные батареи и эсминец, занявший позицию в устье Невы, но стреляли они по площадям, и огонь их не корректировался. 4 сентября 3-й стрелковый полк получил приказ форсировать Тосну и взять поселок Покровское. В начале операции полк понес значительные потери и под огнем противника залег перед рекой. Офицеры под ураганным огнем сумели поднять полк в атаку, форсировать реку и взять с боем Покровское. Развить успех оказалось нечем. Ожесточенные бои за поселок длились четыре дня. Не получивший поддержки советский полк был отрезан противником от берега и полностью уничтожен во главе с комполка Чугуновым. 11 сентября полковник Радыгин, отказавшийся выполнять приказание приехавшего с инспекцией члена Военного совета фронта Н.В. Соловьева, которому вздумалось в своем личном присутствии организовать маленькое победоносное наступление, был отстранен от командования дивизией и разжалован в рядовые. Существовала и другая «дисциплинарная практика»: в случае неудачи командира полка привлекали к ответственности «за тяжелое состояние полка и большие потери в боях».

В итоге 4-я дивизия народного ополчения, не выполнив ни одной задачи, была отброшена за линию противотанкового рва, протянувшегося от Невы до Московского шоссе. Ров, имевший ширину 8 м и глубину 3 м, как водится, нашими частями не оборонялся, и в нем прочно обосновались батальоны 122-й пехотной дивизии. Немцы, имевшие похвальную привычку закрепляться на каждом занятом рубеже, немедленно начали развивать сеть ходов сообщений, пулеметных дотов и минных полей.

Практически утратившие боеспособность ополченцы залегли в болоте в 100 метрах от рва. Генерал-майор в отставке Л.В. Яковлев описал состояние «обороны» при своем вступлении в командование одним из полков 4-й ДНО: «Передний край обороны проходил в сыром торфяном болоте. Бойцы лежали на поверхности болота, и единственным их укрытием были мох и кустарник ниже человеческого роста. Полк вынужден был обороняться в этих тяжелых условиях, так как сзади его подпирали стены Ленинграда. В таких условиях трудно было сохранить боеспособность части. Справа в таких же условиях оборонялся 330-й стрелковый полк; слева, на более сухой местности, держал оборону 284-й СП. Прием и сдача полка прошли в считанные минуты. Старый командир полка, находившийся в подавленном состоянии, с трудом доложил обстановку на обороняемом участке. После проведенных боев полк понес большие потери в личном составе и вооружении, а занимаемая им оборона не имела каких-либо инженерных укрытий. Состояние полка было тяжелым, люди были обессилены и находились в полной апатии и депрессии. Мы с капитаном Смородкиным обошли участок обороны полка и всюду натыкались на группы солдат, лежавших на мокром торфе и никак не реагирующих на обращение к ним… Люди не мылись с начала войны».

Армия Федюнинского с переменным успехом вела бои за Урицк и Володарский, по несколько раз переходившие из рук в руки. 8-я армия генерала Щербакова имела задачу «наносить противнику удары во фланг и тыл» и наносила их, не считаясь с потерями.

Южной группе, по совету маршала Шапошникова, 14 сентября было приказано прекратить «изнуряющий бой за захват Вырицы», а обогнуть ее с востока и вдоль железной дороги Сусанино — Пушкино выходить в расположение 55-й армии. Плохо представляя себе состояние войск Астанина и предполагая использовать их в запланированном на 17 сентября контрнаступлении, командование фронта требовало: «Всю артиллерию на конной тяге, минометы, пулеметы и конные обозы выводить. Все, что не может быть выведено, — закопать и тщательно замаскировать». К этому времени группа уже была противником расчленена и распадалась на отдельные неуправляемые части. Конные обозы существовали лишь в воображении Жукова. Имелось 36 орудий без снарядов, которые артиллеристы вытаскивали на себе.

На следующий день Южная группа как единое целое перестала существовать. Рвавшаяся к ней навстречу в течение двух недель 90-я стрелковая дивизия была немцами выбита и окружена в районе Семрино, Кабралово. Вечером по распоряжению генерала Астанина, доложившего штабу фронта по радио о безнадежности положения, началось уничтожение техники и военного имущества. Спустя несколько часов было получено разрешение выбираться из окружения небольшими группами. Во второй половине сентября глухими лесными тропами на север удалось просочиться лишь отдельным сводным подразделениям под командованием полковников М.И. Чеснокова, И.С. Павлова и генерала А.Н. Астанина — всего около двух тысяч человек. Еще триста бойцов вывели из вражеского тыла партизаны. Полмесяца, обходя крупные населенные пункты, блуждали по тылам противника остатки 111-й стрелковой дивизии под командованием полковника С.В. Рогинского, не имевшего связи с командованием и повернувшего на восток. К началу октября они вышли к реке Волхов в районе Ямно, на левый берег переправилось лишь три сотни бойцов и командиров. В районе Погостья в расположение 54-й армии вышла группа артиллеристов Г.Ф. Одинцова.

По немецким данным, в ходе ликвидации Лужского «котла» были захвачены 21 тысяча пленных, 316 танков и 600 орудий. Только 24-я танковая дивизия полковника М.И. Чеснокова, впервые вступившая в бой 2 августа, потеряла 162 танка и 40 бронемашин — всю боевую технику.

Однако потери росли и у немцев, а успехи были все менее значительны. Значительно поколебалась уверенность и у фон Лееба. Посетив штаб 4-й танковой группы, фельдмаршал понял, что перспективы штурма туманны, а вот передавать группе «Центр» точно будет нечего:

«Узнал, что в отличие от предыдущих оценок о том, что между 41-м корпусом и Ленинградом противника почти нет, на самом деле Пулковские высоты представляют собой укрепленный район обороны, плотно занятый войсками противника. Дальнейшее наступление 41-го корпуса через Пулково до ближнего рубежа окружения, как было приказано вчера, должно было бы привести к сильным потерям. Чтобы избежать этого и оставить 41-й корпус по возможности боеспособным, каким он сейчас и является, ему пока приказано оставаться у дальнего рубежа окружения».

14 сентября ОКВ отдало приказ о немедленном отводе 41-го моторизованного и 8-го воздушного корпусов.

«…когда войска уже вовсю предвкушали торжество заслуженной победы, — вспоминал генерал Рейнгардт, — точно холодный душ, из штаба танковой группы пришла новость, что вместо штурма Ленинграда будет его блокада… Мы просто ничего не могли понять. В самую последнюю минуту солдат, которые делали все для победы, лишили венца победителей».

Утром 17 сентября, оставив артиллерию, покинула линию фронта 6-я танковая дивизия. В ночь на 18 сентября 1-я танковая дивизия начала грузить свои уцелевшие машины на железнодорожные платформы южнее Красногвардейска, а 36-я моторизованная дивизия направилась своим ходом на Псков. Только понесшая большие потери 6-я танковая дивизия генерал-майора Ландграфа была задержана на несколько дней, чтобы выйти из боя и привести себя в порядок. С фронта под Ленинградом уходили 32 тысячи немецких солдат и 260 танков, 18-я армия лишилась своего ударного кулака.

18 сентября вечером Гальдер отметил: «Кольцо вокруг Ленинграда пока не замкнуто так плотно, как этого хотелось бы. Сомнительно, что наши войска сумеют далеко продвинуться, если мы отведем с этого участка 1-ю танковую и 36-ю моторизованную дивизии. Учитывая потребность в войсках на ленинградском участке фронта, где у противника сосредоточены крупные людские и материальные силы и средства, положение здесь будет напряженным, пока не даст себя знать наш союзник — голод».

С уходом 41-го мотокорпуса плотность немецких боевых порядков снизилась, что позволило 90-й стрелковой дивизии, потерявшей половину состава и орудий, прорваться через Пушкин на север.

Почти сразу после выхода немцев к Ладожскому озеру советское командование предприняло попытку восстановить сухопутную связь города со страной ударами с запада войсками Ленинградского фронта и с востока силами 54-й армии. Армия была необычная: в ней имелось восемь дивизий, 16-я и 122-я танковые бригады, 119-й отдельный танковый батальон, значительное количество артиллерии; подчинялась она непосредственно Ставке, а в командармах ходили Маршал Советского Союза и заместитель министра обороны. Тылы армии были под завязку забиты военным имуществом и техникой, эшелонами с маршевым пополнением, предназначенным как для войск Кулика, так и для всего Ленинградского фронта.

Григорий Иванович начал наступление 10 сентября, и первые его доклады дышали оптимизмом: враг успешно «уничтожался» и «истреблялся», хотя и «перешел к исключительно стойкому сопротивлению», брались богатые трофеи. Однако вскоре Кулик, наносивший удары веером, во все стороны одновременно: на Кириши, Погостье, Мгу, вдоль берега Ладожского озера — на Шлиссельбург, обнаружил, что у него самого катастрофически быстро заканчиваются люди и техника, а наступление выдохлось. Немцы удерживали фронт мобильными группами 20-й мотодивизии, непрерывно долбили в левый фланг силами 12-й танковой, маневрировали резервами, одновременно интенсивно укрепляя район Синявино, Рабочие поселки № 5 и № 1. Продвижение 54-й армии на запад за трое суток операции составило в среднем 6–9 км, а противник за это время захватил Вороново.

13 сентября Ворошилов и Жуков потребовали от Кулика, не обращая внимания на положение дел на левом фланге армии, организовать мощный удар на Шлиссельбург, а затем в направлении Мги. Через три дня Сталин и Шапошников приказали маршалу не тратить время на овладение Шлиссельбургом, а сконцентрировать все усилия на освобождении станции Мга, «дабы открыть сообщение с Жуковым».

С Жуковым у Кулика не получилось ни взаимодействия, ни взаимопонимания. Командующий Ленфронтом, считая главным вопросом «ликвидацию красносельской группировки» противника, выделил для прорыва блокады лишь одну 115-ю стрелковую дивизию и неукомплектованную морскую бригаду, сам же после войны заявив, что поставленная перед ними задача форсирования Невы и прорыва немецкой обороны «была чрезвычайно тяжелая, можно сказать, непосильная». Действительно, приказ, полученный комдивом В.Ф. Коньковым, требовал ни больше ни меньше, как без переправочных средств, без поддержки артиллерии, танков, авиации форсировать Неву на фронте от Ивановского до Московской Дубровки, захватить плацдарм и вести наступление на Мгу. На подготовку операции отводились одни сутки.

При этом генерал армии не стеснялся обвинять маршала СССР в безразличии к судьбе Ленинграда. В ночь на 15 сентября между двумя военачальниками произошел характерный телефонный разговор:

«Жуков. Приветствую тебя, Григорий Иванович!.. Я бы хотел, чтобы у нас с тобой побыстрее закипела работа по очистке территории, на которой мы могли бы пожать друг другу руки и организовать тыл Ленинградского фронта. Прошу коротко доложить об обстановке. В свою очередь хочу проинформировать, что делается под Ленинградом».

Для человека, служившего в армии хотя бы месяц, невооруженным глазом видно, что Георгий Константинович откровенно хамит впавшему в опалу, но все же старшему по званию и по должности офицеру. Затем Жуков «настойчиво попросил» Кулика немедленно перейти в наступление на станцию Мга и «скорее двигать конницу в тыл противника». На что маршал, конечно, не такой гениальный полководец, чтобы за одну ночь организовать операцию на новом направлении, вполне резонно ответил, что ему требуется день-два, чтобы подтянуть артиллерию, вывести части на исходный рубеж и отработать на месте их взаимодействие. Тем более что наступать 54-й армии приходилось по тяжелой лесисто-болотистой местности, а противостоял ей мобильный и серьезный противник — танковые и моторизованные дивизии 39-го мотокорпуса. Дальнейшие события показали, что поставленная Кулику задача в тех условиях и вовсе была невыполнима. Но Жукова такая самостоятельность маршала и его приверженность к соблюдению правил военного искусства не устраивала, и он не скрывал своего раздражения:

«Ясно, что вы прежде всего заботитесь о благополучии 54-й армии и, видимо, вас недостаточно беспокоит создавшаяся обстановка под Ленинградом… Понял, что рассчитывать на активный маневр с вашей стороны не могу. Буду решать задачу сам».

Об этом разговоре командующий Ленинградским фронтом немедленно проинформировал Верховного Главнокомандующего, и тот принял жуковскую правду, ведь у нас всегда прав тот, кто доложил первым. К тому же вождь для хорошего дела всегда готов был «пожертвовать несколькими дивизиями». Сталин нажимал на Кулика и весьма своеобразно его стимулировал к активным действиям: «…имейте в виду, что если вы завтра ударите как следует на Мгу, с тем чтобы прорвать или обойти оборону Мги, то получите от нас две хорошие кадровые дивизии и, может быть, новую танковую бригаду. Но если отложите завтрашний удар, даю вам слово, что вы не получите ни двух дивизий, ни танковой бригады».

Дополнительных «хороших дивизий» Кулик не получил, хотя вполне вероятно, что они бы могли сказать «веское слово» в решающий момент. Войска 54-й армии захватить Мгу так и не смогли, в первый раз умывшись кровью у Синявинских высот. Впрочем, и Жуков красносельскую группировку не ликвидировал. Толку от того, что он бросал в бой необученных и плохо вооруженных рабочих, моряков и валаамских юнг и заставлял их «драться как полагается», не обеспечив взаимодействие с артиллерией и авиацией, было немного. Полки и батальоны гибли целиком, нанося врагу лишь незначительный урон.

17 сентября, в день, когда немцы вывели из сражения за Ленинград основные силы 3-й и 4-й танковых групп и 8-й авиационный корпус, генерал армии Жуков издал боевой приказ № 0064:

«Учитывая особо важное значение в обороне южной части Ленинграда рубежа: Лигово, Кискино, Верх. Койрово, Пулковских высот, района Московская Славянка, Шушары, Колпино, Военный совет Ленинградского фронта приказывает объявить всему командному, политическому и рядовому составу, обороняющему указанный рубеж, что за оставление без письменного приказа Военного совета фронта и армии указанного рубежа все командиры, политработники и бойцы подлежат немедленному расстрелу».

И сегодня определенная часть российских историков считает это решение правильным, забавно разъясняя, что Жуков стремился таким образом «вернуть войскам уверенность в своих силах и возможностях», а сам приказ «положил начало моральному перелому». Надо думать, с целью окончательного морального преображения и творческого развития идей, заложенных в печально известном приказе № 270, командующий фронтом в конце месяца подписал шифрограмму за № 4976, в которой сказано: «Разъяснить всему личному составу, что все семьи сдавшихся врагу будут расстреляны и по возвращении из плена они также будут все расстреляны». А для большей «уверенности» генерал гнал свои армии в атаку, стреляя им в спины из пулеметов.

«Бугор немец непрерывно обстреливал, — вспоминает бывший командир роты 42-го стрелкового полка 268-й дивизии А.Ф. Сафронов, — много народу здесь полегло. Мы бугор взяли, но немцы открыли такой огонь, что оставшимся в живых пришлось скатиться обратно в овраг, к шоссе. А за шоссе — наш заградотряд с пулеметами «максим». Стреляют и немцы, и наши. Ребята прижались перед бугром — деться некуда».

Конечно, проблема ухудшения морального состояния войск, вследствие непрерывных поражений, огромных потерь, наглядной бездарности руководства, скотского отношения к солдатам, имела место, иначе и быть не могло. Росло дезертирство; только 17–19 сентября комендатура Ленинграда задержала 4425 военнослужащих. Были пораженческие настроения, самострелы, случаи перехода на сторону врага и братания с немцами. Но ведь и привычные большевистские лекарства, используемые для поднятия морального духа и укрепления дисциплины, были не лучше самой «болезни».

«Карательные органы работали у нас прекрасно, — вспоминает рядовой пехоты H.H. Никулин. — От Малюты Скуратова до Берии в их рядах всегда были профессионалы, и всегда находилось много желающих посвятить себя этому благородному и необходимому во всяком государстве делу. В мирное время эта профессия легче и интересней, чем хлебопашество и труд у станка. И барыш больше, и власть над другими полная. А в войну — не надо подставлять свою голову под пули, лишь следи, чтобы другие делали это исправно.

Войска шли в атаку, движимые ужасом. Ужасна была встреча с немцами, с их пулеметами и танками, огненной мясорубкой бомбежки и артиллерийского обстрела. Не меньший ужас вызывала неумолимая угроза расстрела. Чтобы держать в повиновении аморфную массу плохо обученных солдат, расстрелы проводились перед боем. Хватали каких-нибудь хилых доходяг или тех, кто что-нибудь сболтнул, либо случайных дезертиров, которых всегда было в достатке. Выстраивали дивизию буквой «П» и без разговоров приканчивали несчастных. Эта профилактическая работа имела следствием страх перед НКВД и комиссарами больший, чем перед немцами. А в наступлении, если повернешь назад, получишь пулю от заградотряда. Страх заставлял идти на смерть. На это и рассчитывала наша мудрая партия, руководитель и организатор наших побед. Расстреливали, конечно, и после неудачного боя. А бывало и так, что заградотряды косили из пулеметов отступавшие без приказа полки. Отсюда и боеспособность наших доблестных войск. Многие сдавались в плен, но, как известно, у немцев не кормили сладкими пирогами…»

Ни Сталин, ни Жуков не могли знать о директивах Гитлера и по-прежнему полагали, что главной целью группы армий «Север» остается захват города. Командующий фронтом сосредоточил основные силы для отражения немецкого наступления в районе Пулковских высот.

Лееб до конца месяца продолжал наступление, и довольно успешное, на ближних подступах к Ленинграду теперь уже только с целью отвлечь побольше сил Ленинградского фронта с любанского направления, где с целью прорыва блокады города наступала 54-я армия. Жуков же продолжал наращивать силы на Пулковском рубеже, снимая их с Ораниенбаума и Карельского перешейка.

День 17 сентября стал самым кризисным для Ленинграда. 1-я пехотная дивизия генерала Клеффеля вышла на побережье Финского залива у Стрельны, овладев частью Петергофа, 58-я дивизия генерала Хойнерта — заняла Урицк. Правее солдаты фон Лейзера захватили Пушкин.

8-я советская армия оказалась отрезанной от остальных войск Ленинградского фронта. С армией даже не было связи: немец перерезал провода, а пользоваться радиостанциями наши войска даже на уровне армейских штабов еще не научились.

Чтобы предотвратить прорыв противника в Ленинград через Урицк, Жуков приказал 42-й армии немедленно организовать контратаку. В бой ушла, отбила поселок, была двинута дальше вперед, отрезана немцами и погибла 21-я мотострелковая дивизия НКВД полковника М.Д. Папченко. «Можно понять гнев Жукова, — сочувствует писатель В. Карпов, — который потребовал от командующего 42-й армией во что бы то ни стало вернуть Урицк». В новую атаку были брошены 5-я и 3-я гвардейские ДНО и 51-й отдельный танковый батальон.

Армия Щербакова получила приказ организовать контрудар силами не менее пяти дивизий в направлении на Красное Село и восстановить разорванный фронт. Тридцать лет спустя, вспоминая и размышляя, маршал высоко оценил достигнутый результат:

«Чрезвычайно важную роль в срыве планов противника — прорыва в Ленинград через Урицк — сыграл контрудар 8-й армии. Ее ударная группировка в составе четырех стрелковых дивизий утром 19 сентября перешла в наступление в общем направлении на Красное Село. Хотя это наступление и не привело к восстановлению здесь обороны, но оно вынудило немцев перегруппировать часть сил с самого опасного для нас направления Урицк — Ленинград на петергофское, что было нами заранее предусмотрено».

Писатель В. Карпов в книге «Маршал Жуков», описывая этот контрудар, просто впадает в эйфорию от восхищения:

«Но Жуков — это Жуков!.. В короткое время — за сутки — Жуков создал ударную группировку. Легко сказать, создал — из чего? Где взял силы? На участке 8-й армии ведь были все те же оборонявшиеся дивизии. Он только уплотнил их боевые порядки, отдал на их усиление все, что мог отдать, и 19 сентября ударил во фланг наступающему клину Лееба. Это было совершенно неожиданно для противника. Представьте себе состояние фон Лееба, уже торжествовавшего в душе и видевшего, наверное, перед собой улицы взятого Ленинграда. И вдруг этот удар по флангу, удар буквально поддых! Лееб ведь собрал все, чем располагал, бросаясь в последнее и решительное наступление на пулковском направлении. Отражать удар Жукова на фланге этой группировки было нечем, надо снимать силы оттуда, где наметились удача и победа. Лееб понимал — пока подойдут резервы, части Жукова вырвутся на тылы и перемелют все так, что придется вообще отходить от Ленинграда.

И Лееб дает приказ снять механизированный корпус, уже нацеленный для удара там, где виделся наибольший успех, и бросает этот корпус для спасения фланга. Но именно в этом и состояла цель Жукова. Напор на Пулковский рубеж ослаб. 8-я армия хоть и не вонзилась глубоко в расположение противника, но задачу свою выполнила».

В этой оде жуковской гениальности есть как минимум три фальшивых ноты.

Во-первых, какой такой моторизованный корпус «снял» фон Лееб, если у него нет ни одного?

Во-вторых, история имела довольно грустное продолжение: 20 сентября немцы ударили в левый фланг наступающих советских войск, нанесли им поражение и заставили оставить даже те населенные пункты, которые они занимали до эпического контрудара, в частности Стрельну.

Тогда, в 1941 году, Жуков вовсе не считал, что все прошло, как было «заранее предусмотрено», и дал командованию 8-й армии совсем другую оценку — предатели.

В телеграмме от 22 сентября командующий фронтом велит Военному совету армии организовать новое наступление под Петергофом, а командарму и его штабу приказывает лично вести войска в атаку, не забывая, как обычно, «вселить уверенность»:

«Если 8-я армия допустит захват немцами Петергофа, немцы нам разгромят Кронштадт.

8-я армия своими действиями не только подводит Ленинградский фронт, но играет предательскую роль. В то время как 23, 42, 55 А блестяще отражают все атаки немцев, нанося им громаднейшие потери, 8-я армия, имея против себя 3–4 тысячи немцев с 10–20 танками, позорно разбегается при первом выстреле. Военный совет бездействует, настроенный больше на эвакуацию, а не на упорный бой. Такой Военный совет вполне заслужил суровой кары, вплоть до расстрела.

Я требую: Щербакову, Чухнову, Кокореву выехать в 2 дно, 11 сд, 10 сд и лично вести их в бой. Шевалдину и Кокореву предупредить командиров всех степеней, что они за самовольное оставление Петергофа и оборонительных позиций южнее Петергофа будут расстреляны, как трусы и изменники. Всем объявить — НИ ОДНОГО ШАГУ НАЗАД».

Еще сутки спустя, после того как немцам был сдан Пе-тродворец, приказом командующего фронтом были сняты со своих должностей командарм-8 генерал Щербаков и член Бренного совета дивизионный комиссар И.В. Чух-нов, арестован ряд командиров соединений. Армию принял генерал-лейтенант Т.И. Шевалдин.

В-третьих, и наши полководцы, и восторженные летописцы их деяний вполне сознательно пренебрегают арифметикой. Ответить на вопрос «Где Жуков взял силы?» совсем несложно. В полном распоряжении генерала армии было полмиллиона бойцов и командиров. Фельдмаршал Лееб, после ухода в середине сентября 41-го моторизованного корпуса на московское направление и 96-й дивизии к Вороново, на восточный участок Синявинского выступа, «штурмовал» Ленинград, имея в активе семь пехотных дивизий—291, 58, 1,269, 121,122-ю и полицейскую дивизию СС. Это их «яростные атаки» героически сдерживали «активной обороной» не менее 27 дивизий генерала Жукова. Так что невелика была наука «уплотнять боевые порядки»: только на Ораниенбаумском плацдарме, который немцы называли «Ораниенбаумским котлом», оказались «все те же» 12 расчетных дивизий — 10, 281, 48, 191, 125, 268, 118, 261, 11-я стрелковые, 1-я гвардейская и 2-я народного ополчения, 5-я и 2-я отдельные бригады морской пехоты, а также 1 — й танковый полк 1-й танковой дивизии. Правда, многие из этих соединений, благодаря передовой тактике непрерывных атак без огневой поддержки и закрепления рубежей, можно было назвать дивизиями лишь условно: например, в 48-й дивизии подполковника П.С. Романцева осталось 1700 человек, 3 станковых пулемета, 8 минометов и 2 орудия. Но как утверждает ставший членом Военного совета 8-й армии генерал Окороков: «Пополнение боевых рядов армии шло полным ходом». (Одновременно проводилась «работа по чистке частей от чужаков и скрытых врагов», изъятие из боевых подразделений признанных неблагонадежными «западников», то есть тех, кто до войны проживал на территории Западной Украины, Западной Белоруссии и в Прибалтике. Так куда-то исчез упоминаемый ветеранами плацдарма 74-й Латышский полк.)

Так ведь и у немцев Петергоф брала одна только 1-я пехотная дивизия. Жуков в приказе № 0043 писал: «Перед фронтом 8-й армии действуют части одной-двух пехотных дивизий».

Советские части на плацдарме, имевшем 50 км в длину и 35 км в глубину, поддерживали мощным артиллерийским огнем двенадцатидюймовки линкоров «Марат» и «Октябрьская революция», фортов Красная Горка и Серая Лошадь, орудия крейсеров и эсминцев, 11-я (356-мм) и 18-я (305-мм) железнодорожные батареи, бронепоезда № 7 «Балтиец» и № 8 «За Родину». И войск, и техники здесь хватало с избытком. 16–18 сентября флот провел операцию по переброске из Ораниенбаума в Ленинград 125-й и 268-й стрелковых дивизий и 47-го полка корпусной артиллерии, которые были выведены в резерв фронта; во второй половине октября было снято еще шесть дивизий. Блокадой плацдарма и отражением чуть ли не ежедневных советских атак и контрударов в 1941 году занимались две пехотные дивизии немцев. И в 1942-м, и в 1943-м…

От Урицка до южной окраины Пулково оперировали три немецкие дивизии. Им противостояли пять дивизий (44-я (бывшая 3-я гвардейская ДНО), 21-я, 56-я (7-я ДНО), 189-я (6-я ДНО) и 13-я (5-я ДНО), 6-я и 7-я стрелковые и 123-я и 124-я танковые бригады 42-й армии, построенные в два эшелона. Боевые действия войск Федюнинского активно поддерживала артиллерия Ленинградской морской обороны, усиленная 12-й и 19-й железнодорожными батареями.

По свидетельству маршала Жукова, только на 17-километровом участке Лигово — Пулково и только на прямую наводку было выведено 529 орудий. В районе Колпино действовало 441 орудие, из них 300 стволов были выставлены на прямую наводку. Кстати, а для чего пушки выводить на прямую наводку? А для того, чтобы хоть иногда попадать в цель. Для стрельбы с закрытых позиций необходимо иметь надежные средства связи, отработанные расчеты, обученных корректировщиков, грамотного управляющего огнем. Всего это не было, поэтому на 100 выпущенных снарядов приходилось два-три попадания, отсюда и вечный «снарядный голод». Поэтому орудия (иногда даже особой мощности) нередко целыми дивизионами, а то и артиллерийскими полками выкатывали на открытые передовые позиции, каждый расчет видел свою цель и работал самостоятельно, стреляя по врагу практически с «дуэльной» дистанции. При этом были неизбежны значительные потери в людях и материальной части, зато точность вырастала до 8,5 процента. Артиллеристы расшифровывали стрельбу прямой наводкой: «Прощай, Родина!», было еще другое обозначение — совсем уж ненормативное. А вот «вражеское командование», в отличие от родного, по наблюдению маршала Г.Ф. Одинцова, «берегло свою артиллерию, батареи противника чаще всего вели огонь с закрытых позиций, на прямую наводку не выдвигались».

«Несмотря на то что сил у нас было мало, — гордится генерал И.И. Федюнинский, — мы то и дело наносили противнику чувствительные удары, не позволяя ему снять с фронта и перебросить под Москву, где фашисты развивали наступление, ни одной дивизии… До самой середины октября шли бои в районе Урицка, у Петергофского шоссе, за совхоз «Пролетарский труд». И они явились для нас хорошей школой… В армии тогда было много командиров, призванных из запаса, не имевших прочной военной подготовки и опыта руководства боем. Наши командиры отличались отвагой, были преданы Родине, но отсутствие боевого опыта давало о себе знать… В наступлении иногда отставали тылы, хотя продвижение вперед было незначительным».

Интересно, что финским командирам, столь лихо вернувшим себе линию Маннергейма, о которую в кровавых соплях Красная Армия билась три месяца, боевого опыта вполне хватает. Герой Халхин-Гола все еще учится, добирает опыта.

На Тосненском рубеже продолжала «учиться» 4-я дивизия народного ополчения. И здесь приказы о наступлении следовали один за другим — с одними и теми же задачами, с теми же ограниченными силами:

21 сентября: «4-й ДНО овладеть Ивановское, Покровское, выбить противника из противотанкового рва южнее Кол-пино»;

23 сентября: «4-й ДНО овладеть противотанковым рвом в районе Колпинская колония, переправами в Усть-Тосно»;

25 сентября: «86-й дивизии (бывшей 4-й ДНО) с броне-площадками овладеть противотанковым рвом, форсировать реку Тосну, овладеть Ивановское».

Ров этот начинался от поселка Ям-Ижора на Московском шоссе, пересекал Октябрьскую и Кировскую железные дороги и за заводом «Ленспиртстрой» выходил к Неве. Только 2,5 км северного участка рва до грунтовой дороги на Ивановское находились в руках советских войск, остальные 8,5 км, до самого шоссе, оказались у немцев.

В конце месяца к штурму противотанкового рва присоединили свои усилия снятые с Ораниенбаумского плацдарма 268-я и 125-я стрелковые дивизии. Всем им противостояла 122-я пехотная дивизия генерала Махольца.

Правее, от Колпино до Пулково, таким же макаром сражались со 121-й пехотной дивизией противника 168, 90 и 70-я стрелковые дивизии, 84-й и 86-й танковые батальоны 55-й армии. Потери армии только на участке от Колпино до Невы в сентябре 1941 года составили более 17 тысяч человек. Дивизия полковника Бондарева в боях за Слуцк потеряла 7477 бойцов — почти весь свой состав. Жуков в мемуарах дивизию похвалил, как «особенно отличившуюся». Непрерывно атакующим дивизиям неизменно придавали «уверенности в силах» развернутые во втором эшелоне армии семь пулеметно-артиллерийских батальонов и четыре заградительных отряда.

Все это полководческое убожество нам 60 лет подают как великую победу великого стратегического гения. Была ли победа? Была, несомненно. Но есть ли чем гордиться полководцу? К слову, большие потери и одновременно недостаточная «пробивная сила» советских дивизий в наступлении была заложена в Боевом Уставе. Писавшие его генералы, фантазируя на темы будущей Большой войны, видимо, представляли наполеоновские «большие батальоны» и венцом атаки считали штыковой удар пехотных масс. («На то у винтовок и ложи, чтобы бить фашиста по роже!» «Штыком фашистов коли, гони их с родной земли!») Стрелковая дивизия, получая для наступления полосу в один километр, выстраивала свои полки в два эшелона, стрелковый полк ставил три батальона один в затылок другому. Лишь провоевав год с лишним, разобрались: «Таким образом, советская стрелковая дивизия, «построенная для наступления, имела в первом эшелоне атаки 8 стрелковых рот из 27. Остальные 19 рот, располагаясь за первым эшелоном на глубину до 2 км, покрывают поле боя сплошными боевыми порядками и полностью лишаются возможности использовать свои огневые средства. В результате этого мы имеем, во-первых, исключительно большие, ничем не оправдываемые потери в личном составе и огневых средствах от огня артиллерии, минометов и авиации противника, которые несут прежде всего подразделения вторых и третьих эшелонов еще до вступления их в бой, ввиду чего наступление часто захлебывается у нас на первом же этапе, и во-вторых, вынужденное бездействие свыше трети всех пехотных огневых средств дивизии… При этом подразделения вторых и третьих эшелонов, принимая на себя основной огонь минометов, артиллерии и авиации противника, чтобы не нести больших потерь, вынуждены прижиматься к впереди идущим эшелонам, а затем по той же причине и вливаться в их боевые порядки. А это ведет к неизбежному перемешиванию боевых порядков первого эшелона с последующими, к превращению их в толпу и к невозможности управлять ими».

Поставим сзади заградотряды и получим знаменитую «русскую атаку». Для противника такая тактика — просто подарок, ведь немцы главным как раз считали не захват территории, а уничтожение живой силы. Но тщетно искать хоть каких «размышлений» о тактике боя у Жукова. Он незамысловато считал, что «всего» должно быть много.

В разговоре с маршалом Шапошниковым, состоявшимся 14 сентября, Георгий Константинович сетовал, что принял на Ленинградском фронте всего 268 самолетов, как-то позабыв про 287 машин Балтийского флота, в их числе 170 истребителей, 61 бомбардировщик и штурмовик, и почти 300 истребителей 7-го авиакорпуса, регулярно привлекавшихся для прикрытия боевых порядков войск фронта и нанесения штурмовых ударов.

Ленинградские предприятия с июля по декабрь 1941 года изготовили 713 танков, 480 бронемашин, 58 бронепоездов и бронеплощадок, свыше 3 тысяч полковых и противотанковых пушек, около 10 тысяч минометов, свыше 3 миллионов снарядов и мин. Все это попадало на фронт практически мгновенно. С конца августа, согласно решению ГКО, вся бронетанковая продукция оставалась в распоряжении Ленинградского фронта. Потеряв безвозвратно в августе 273 танка и 55 бронемашин, а в сентябре — соответственно 262 и 43, к началу октября Ленфронт имел 339 танков, половину из которых составляли КВ и Т-34, и 162 бронеавтомобиля. На базе 1-й Краснознаменной танковой дивизии была сформирована 123-я отдельная танковая бригада (46 танков КВ), на базе 24-й танковой дивизии и других частей — 124-я и 125-я танковые бригады. Последняя отличалась по составу вооружения и имела 26 машин типа КВ и 11 самоходных 76-мм установок на базе танка Т-26. В сентябре же были созданы и семь отдельных танковых батальонов непосредственной поддержки пехоты.

Балтийский флот для содействия сухопутным войскам выделил 345 стволов морской артиллерии калибра от 100 до 406 мм, в сентябре выпустивших по противнику свыше 25 тысяч снарядов. В систему ПВО Ленинграда были включены 349 флотских зенитных орудий. С кораблей на сухопутный фронт сошли 68 тысяч моряков.

Германское командование отчетливо представляло значение флота, и прежде всего крупных артиллерийских кораблей, в обороне Ленинграда и в связи с этим предприняло во второй половине сентября воздушную операцию с целью уничтожения базировавшихся в Кронштадте морских сил. Для 2-й эскадры штурмовой авиации Люфтваффе, которой командовал оберет Оскар Динорт, боевые корабли стали главной целью. Первый удар по Кронштадту группа из пятнадцати Ю-87 нанесла 19 сентября. Затем массированные налеты были предприняты 21, 22, 23 и 27 сентября. Они сопровождались артиллерийскими обстрелами кораблей, стоявших на Неве, в морском порту, в морском канале. Многочисленные советские зенитки отвечали плотным заградительным огнем. Самый титулованный ас Третьего рейха Ганс Рудель вспоминал: «Оборона была просто убийственной, нигде потом в ходе войны я не видел ничего подобного», но ничто не смогло остановить пилотов «штук», ветеранов польской, французской, балканской кампаний и битвы за Крит.

В результате прямыми попаданиями бомб крупного калибра был потоплен лидер «Минск», сторожевой корабль «Вихрь», подводная лодка М-74, тральщики № 31, 33 и 53, транспорт, буксир. Затонул эсминец «Стерегущий». Получили повреждения линкор «Октябрьская революция», в который пикировщики влепили шесть авиабомб, крейсер «Киров», эсминцы «Сильный», «Гордый» и «Грозящий», заградитель, ряд других кораблей и судов. У линкора «Марат» в результате попадания двух 500-килограммовых бомб и последовавшей вслед за этим детонации боезапаса оторвало всю носовую часть вместе с дымовой трубой и многоярусной надстройкой. Оставшаяся часть корпуса легла на грунт Кронштадтской гавани. Погибли 326 членов экипажа, включая командира корабля капитана 2 ранга П.К. Иванова и старпома капитана 3 ранга B.C. Чуфистова. Искалеченный линкор так никогда и не был введен в строй.

Даже такой оптимист, как адмирал Трибуц, признает, что Балтийский флот понес тяжелые потери. Один лишь маршал Жуков, успевший побывать и начальником Генерального штаба, и министром обороны, но так до конца жизни и не понявший, зачем вообще нужен флот, и считавший, видимо, что эскадренный миноносец — это нечто вроде большого плавающего танка или бронепоезда, авторитетно написал: «…существенный ущерб флоту нанесен не был». Понятнее, в свете пропагандистской войны, выглядит сообщение Советского информбюро от 24 сентября, в ответ на удивительно точную сводку немецкого командования об успехах своей авиации, выдавшее разухабистое опровержение под заголовком «Фашистская брехня о советских потерях»: «Врет — себя не помнит», — говорит русская пословица. Так получилось и с гитлеровской брехней. Незачем говорить о том, что никаких «кораблей советского флота» гитлеровцы не потопили и советских пароходов не подожгли».

Фашистская басня — чепуха на масле.

Солдаты у Гитлера вшивы, сводки у Геббельса лживы, — туповато острили наши политработники-затейники. Немецкая агитация отличалась не меньшей дубовостью: «Бей жида политрука, морда просит кирпича».

Как подметила Л. Осипова: «И наши партийцы, и немецкие, ну совершенно одинаковы по узости кругозора и общей безграмотности. Только немцы упитаннее и воротнички чище».

Если 20 сентября в штабе группы армий «Север» фиксировали жалобы генерала Кюхлера на «большой урон от огня тяжелой артиллерии русских боевых кораблей, которые ежедневно выводят из строя около сотни солдат», то уже 23-го отмечали: «Огонь вражеской корабельной артиллерии значительно ослаб», а 38-й армейский корпус, «к нашей радости, продвинулся».

25 сентября фельдмаршал фон Лееб вынужден был сообщить в ОКХ, что имеющимися силами продолжать наступление он не может:

«Нам крайне необходимо подкрепление… Главное командование переоценивает обстановку в группе армий «Север», характеризуя ее как абсолютно благоприятную. Оно требует овладеть ближним рубежом окружения. В действительности же группа армий уже полностью перешла к обороне».

На следующий день он выразил сомнение в способности 39-го моторизованного корпуса удержать Шлиссельбург и охарактеризовал положение как кризисное. Большинство немецких соединений потеряло под Ленинградом 60–70 % людей и техники и утратило возможность вести дальнейшие наступательные действия по овладению городом.

26 сентября маршала Кулика, заявившего, что наличными силами станцию Мга не взять, отозвали в Москву, а 54-ю армию подчинили Ленинградскому фронту. Ее командующим стал жуковский выдвиженец генерал-лейтенант М.С. Хозин.

С 29 сентября немецкая авиация прекратила налеты на объекты Кронштадта, оставив их на откуп артиллерии. К этому времени Балтийский флот по количеству боевых единиц сократился ровно наполовину: погибли 1 линкор, 1 крейсер, 1 лидер, 13 эсминцев, 20 подводных лодок, 4 сторожевых корабля, 1 минный заградитель и 26 тральщиков.

Так закончился первый и единственный штурм города. Он был отбит дорогой ценой. С 23 августа по 30 сентября общие потери войск Ленинградского фронта составили 116 тысяч человек, из них безвозвратные — 65 тысяч. Противник — наступающая сторона — потерял как минимум в пять раз меньше. Но назначенный Леебом бал в гостинице «Астория» пришлось отменить.

Вообще-то Гитлер, учитывая опыт Мадрида и Варшавы, с самого начала был противником прямого штурма, считая, что уличные бои в мегаполисе, превращенном в крепость, разделенном на узлы сопротивления, имеющем развитую сеть подземных коммуникаций, множество каналов и прочных каменных зданий, оборудованных огневыми точками, снайперскими позициями и приспособленных для круговой обороны, прикрытых заграждениями и минными ловушками, где в переулке даже необученному бойцу достаточно бутылки с «коктейлем Молотова», чтобы сжечь танк или бронемашину, — такие бои способны поглотить и перемолоть целые германские корпуса. Фюрер мыслил категориями современной войны и был абсолютно прав, но лишь теоретически, потому что всего этого в Ленинграде не было. Летом — осенью 1941 года и вплоть до Сталинграда Красная Армия не умела и не вела уличных боев, все города — Минск, Ригу, Киев, Смоленск и многие другие — после падения полевых рубежей она сдавала без боя, вывозя или уничтожая материальные ценности. Их оборона нашей военной доктриной и уставами не была предусмотрена. Точно так же и в Ленинграде никаких фортификационных работ по превращению его в гигантский укрепленный район не проводилось, он не был крепостью, и в сентябре у фон Лееба был реальный и, как показали дальнейшие события, единственный шанс захватить город. (Можно было бы предположить, что советским генералам, «плоти от плоти трудового народа», было жалко превращать в арену сражений советские города и веси, подвергая бедствиям мирное население, но ведь при этом они, применяя тактику «выжженной земли», их взрывали, расстреливали из орудий и поджигали силами специально сформированных команд «факельщиков». Зато весной 1945 года мы своего шанса не упустили, никаких блокад затевать не стали и положили за Берлин 360 тысяч человек, потеряли 2000 танков, а оно того стоило?)

Г.К. Жукову повезло, и за ним закрепилась слава спасителя Ленинграда. Эта слава оправдала все: и бессудные расстрелы, и драконовские приказы, и «расточительный» метод ведения войны.

Даже такой разумный человек, как маршал авиации А.Е. Голованов, в послевоенных беседах с писателем Ф.И. Чуевым восхищался твердостью Жукова и его полководческими качествами: «Не зря Сталин послал его в Ленинград вместо Ворошилова, и он, применив там силу, справился! Ведь он расстреливал там целые отступавшие наши батальоны! Он, как Ворошилов, не бегал с пистолетом в руке, не водил сам бойцов в атаку, а поставил пулеметный заслон — и по отступавшим, по своим! Но скажу, что на его месте я точно так же поступил бы, коли решается судьба страны». Из вышесказанного можно бы предположить, что с фронта, бросая оружия, бежали целые батальоны, а верный присяге Жуков пулеметными заслонами «возвращал войскам уверенность» и «спасал страну». На самом деле это расстреливались остатки частей, отходивших после очередной неудачной самоубийственной атаки на какой-нибудь «бугор» (писатель-фронтовик Виктор Астафьев в переписке с Вячеславом Кондратьевым назвал нашего «самого великого» полководца «браконьером русского народа»).

При этом как-то «забылось», что Жукова посылали в Ленинград совсем с другой задачей — прорвать блокаду, которую он не решил.

Ленинградская стратегическая оборонительная операция заканчивалась, 18-я германская армия стала зарываться в землю. Полная блокада так и не была установлена. Группа армий «Север» не только не смогла захватить Ленинград, но и оказалась надолго прикованной к нему. В то же время и на московском направлении дивизии Рейнгардта особой роли не сыграли: «Получилась почти десятидневная задержка в передислокации группы Гепнера на юг — и это в то время, когда даже сутки начинали принимать огромное значение. И когда немецкие танки ушли от Ленинграда, они были не в состоянии воевать. Им требовалось восстановление, пополнение и отдых. Иначе говоря, им нужно было время».

В сражение на дальних и ближних подступах к Ленинграду советской стороной было брошено 65 дивизий, более 700 тысяч человек. К 30 сентября потери составили почти половину — 345 тысяч командиров и красноармейцев, из них 214 тысяч — безвозвратно. Кроме того, противник захватил либо уничтожил 1492 танка, 9885 орудий и минометов, 1702 самолета. Ценой этих потерь Ленинград закрыл путь вермахту на северо-западном участке советско-германского фронта.








Главная | В избранное | Наш E-MAIL | Прислать материал | Нашёл ошибку | Наверх