БЕСЕДА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

Итак. После смерти моего дедушки, я снова был далеко от моей Нани, по я скоро вернулся в деревню своего отца. Не то, чтобы я хотел этого, но меня не может не волновать то, что тревожит других, и мои родители не позволили бы мне вернуться в дом моего умершего дедушки. Моя бабушка не хотела уезжать со мной, и, будучи всего лишь семилетним ребенком, я не видел в этом будущего.

Я представляю, как я возвращался в старый дом, один в воловьей повозке… Бхура правит волами. У него хотя бы было некое подобие компании. Я находился один внутри повозки, думая о будущем. Что я буду там делать? Да, там будут мои лошади, но кто будет кормить их? На самом деле, кто будет кормить меня? Я никогда не умел приготовить даже чашку супа.

Однажды Гудия взяла выходной, и здесь была Четана, помогая мне. Утром, когда я проснулся, я позвонил, чтобы принесли мой чай. Четана принесла его и поставила его рядом с кроватью, потом пошла в мою ванную, чтобы приготовить полотенце и зубную щетку и все, что мне нужно. Тем временем, впервые за десять лет, вы знаете — человеку приходится учиться мелочам — я пытался взять чашку с пола, и она упала!

Прибежала Четана, естественно, испугавшись Я сказал: «Не беспокойся - это я виноват. Я никогда такого не делал. Мне никогда не надо было поднимать чашку с пола. Гудия портила меня десять лет. Теперь ты не можешь за один день исправить меня».

Меня портили столько лет. Да, я называю это испорченность, потому что мне никогда ничего не позволяли делать самому. Моя бабушка была еще хуже, чем могла представить себе Гудия: она даже чистила мне зубы! Я говорил ей: «Нани, я сам могу почистить зубы».

Она говорила: «Замолчи, Раджа! Молчи. Не мешай мне, когда я чем-то занята».

Я качал головой и говорил: «Это уж слишком! Ты делаешь что-то для меня, а я даже не могу сказать, что способен сделать это сам».

Я не могу вспомнить ни одного занятия, когда мне говорили, что надо что-то сделать, за исключением быть самим собой - и это был источник всех бед.

Потому что, когда вы не требуете от ребенка делать что-то, у него скапливается столько энергии, что он должен вложить ее во что-то — плохое или хорошее, это не имеет значения. Имеет значение только употребление энергии, а баловство — это самое милое употребление энергии. Поэтому я причинял всевозможные беды всем вокруг.

Я обычно носил с собой небольшой саквояж, как у докторов. Однажды я увидел доктора, идущего по деревне, и сказал своей Нани: «Пока я не получу такой саквояж, я не буду есть!» Откуда взялась эта мысль не есть? Я видел, как мой дедушка не ел по нескольку дней, особенно в дождливые дни, когда у джайнов празднество; наиболее ревностные не едят десять дней. Поэтому я сказал: «Я не буду есть, пока не получу такой саквояж».

Вы знаете, что она сделала? Поэтому я все еще люблю ее. Она сказала Бхуре: «Возьми свое ружье, догони врача и забери у него его саквояж. Принеси его, даже если тебе придется застрелить врача. Не беспокойся, в суде мы о тебе позаботимся».

Бхура с ружьем убежал; я побежал вслед за ним, чтобы увидеть, что произойдет. Видя Бхуру с ружьем - а европеец с оружием в Индии в те дни — это было самое худшее, что можно было захотеть увидеть — доктор задрожал как лист на сильном ветру. Бхура сказал ему: «Не нужно дрожать; просто отдай свой саквояж и ступай куда хочешь»-. Доктор, все еще дрожа, отдал свой саквояж.

Видя, как врач дрожит, я увидел, впервые, что все образование было бесполезным. Если оно не может сделать вас бесстрашным, то для чего оно? Просто, чтобы заработать на хлеб с маслом? Вы дрожите. Вы будете дрожащей сумкой, полной хлеба и масла. Это прекрасно. Это неожиданно напомнило мне доктора Эйхлинга.

Я слышал — просто сплетню, а я люблю сплетни больше чем проповеди… Хотя эти проповеди — ничто иное, как сплетни, просто они неправильно называются. Я слышал вот как начинается жизнеописание будды. Я слышал — какая прекрасная фраза! - возлюбленная доктора Эйхлинга, которого, кстати, я хотел бы назвать Инклингом, но я слышал, что его имя было не Инклинг, а Эйхлинг…

Я не знаю этого человека. Я думал, что он умер, потому что я дал ему саньянсу и назвал его Шуньо. Я не знаю, что произошло с Шуньо или как воскрес доктор Эйхлинг, но если Иисус смог сделать это, то почему бы не Эйхлинг? Все равно, он все еще здесь — или он выжил, или он воскрес, это не имеет большого значения. Сплетня в том, что его возлюбленная ушла к другому саньясину и влюбилась в другого парня.

Когда они вернулись, у доктора Эйхлинга случился «любовный приступ». Я удивляюсь, что это произошло, потому что для любовного приступа вам в первую очередь надо иметь сердце. Сердечный приступ -это не обязательно любовный приступ. Сердечный приступ - физиологический, а любовный приступ — психологический, из глубины сердца. Но сначала вам надо иметь сердце.

Однако доктор Эйхлинг с сердечным приступом или с любовным приступом невозможен. Им нужно было бы поговорить со мной. Конечно, я не врач, но я врач в том смысле, в котором был Будда. Будда называл себя целителем, не философом.

Бедный доктор Эйхлинг… не было ничего плохого. Когда ничего нет, как что-то может быть плохо? Физиологически он был в полном порядке. Психологически проблема до сих пор существует: его возлюбленная возлюбленная кого-то другого. Это причиняет боль, но где?

Никто не знает, где это причиняет боль. В легких? В груди? Именно в груди доктор Эйхлинг чувствовал боль. Доктор Эйхлинг, это не в вашей груди, это в вашем уме, в вашей ревности. А центр ревности, конечно, не в груди; на самом деле, центр всего находится в уме.

Если вы являетесь последователем Б. Ф. Скиннера или Павлова, дедушки или, может быть прадедушки Скинера и современника Фрейда, также и его великого оппонента — тогда «ум» — это неверное слово, вместо него вы можете прочитать «мозги». Но мозги это всего лишь тело ума, механизм, при помощи которого функционирует ум. Не имеет значения, называете ли вы это умом или мозгами; значение имеет то, что все имеет здесь свой центр.

Доктор Эйхлинг — я не могу называть его Шуньо, потому что на его офисе в Аризоне на вывеске написано «Офис доктора Эйхлинга». Если вы позвоните ему, его помощник скажет: «Доктор Эйхлинг? Его нет. Он на совещании». Я снова буду называть его Шуньо, когда эта вывеска исчезнет, и его глупый помощник скажет: «Кто такой Эйхлинг? Мы никогда о нем не слышали. Да, однажды он был здесь, но поехал в Индию и там умер. Сюда вернулся человек по имени Шуньо». Я буду звать его Шуньо только тогда, когда он глубоко закопает свою вывеску.

Но история или сплетня, говорит вам о том, что все сначала существует в уме; только потом в теле. Тело — это продолжение ума в материи. Мозг — это начало этого продолжения, а тело — это его полное проявление, но зерно находится в уме. Ум несет не только зерно тела, но также у него есть возможность стать почти ничем. Его возможности бесконечны. В нем содержится все прошлое человечества — и не только человечества, но и даже и дочеловеческого прошлого.

За девять месяцев в утробе матери ребенок проходит три миллиона лет эволюции… конечно, очень быстро, как будто вы смотрите кино так быстро, что с трудом можете увидеть что-то — просто мелькание. Но за девять месяцев ребенок определенно проходит через всю жизнь с самого начала. В начале — и я не цитирую Библию, я просто рассказываю факты жизни каждого ребенка — в начале, каждый ребенок — это рыба, так же как и раньше вся жизнь зародилась в океане. Человек все еще несет в своем теле столько же соли, сколько содержится и в океанской воде. Человеческий ум снова и снова проигрывает драму: всю драму рождения, от рыбы до старика, вздыхающего в последний раз.

Я хотел вернуться обратно в деревню, но было почти невозможно вернуть то, что было утеряно. Это тогда я научился тому, что лучше никогда ни к чему не возвращаться. С тех пор я побывал во многих местах, но никогда не возвращался обратно. Однажды покинув место, я никогда не возвращался. Этот эпизод из детства навсегда установил определенную схему, структуру, систему. Хотя я хотел пойти, не было поддержки. Моя бабушка просто сказала: «Нет, я не могу вернуться в ту деревню. Если моего мужа там нет, почему я должна возвращаться? Я приезжала туда только ради него, не из-за деревни. Если мне придется уехать куда-то, я бы хотела поехать в Кейджурахо».

Но это тоже было невозможно, потому что ее родители умерли. Позже я навестил дом, где она родилась. От него остались одни руины. Не было возможности вернуться туда. И Бхура, который был единственным человеком, готовым вернуться, умер сразу после смерти своего хозяина, через двадцать четыре часа.

Никто не был готов, что эти две смерти произойдут так быстро, особенно я, для кого оба человека значили гак много. Бхура мог быть всего лишь покорным слугой моего дедушки, но для меня он был другом. Большую часть времени мы были вместе - в полях, в лесу, на озере, везде. Бхура следовал за мной как тень, не вмешиваясь, всегда готовый помочь, и сердце его было так велико… такой бедный, и, в то же время, такой богатый.

Он никогда не приглашал меня в свой дом. Однажды я спросил его: «Бхура, почему ты никогда не приглашаешь меня в свой дом?»

Он сказал: «Я так беден, что хотя я хочу пригласить тебя, моя бедность не позволяет сделать это. Я не хочу, чтобы ты увидел этот уродливый дом во всей его грязи. Я не вижу, чтобы у меня в этой жизни был случай, чтобы пригласить тебя. Я действительно отбросил даже саму мысль».

Он был очень беден. В той деревне было две части: одна для высших каст, а другая для низших, по другую сторону озера. Вот там жил Бхура. Хотя я много раз пытался прийти к нему в дом, я не смог, потому что он следовал за мной как тень. Он помешал бы мне, даже если бы я сделал шаг в том направлении.

Даже моя лошадь слушала его. Когда она начинала идти к его дому, Бхура говорил: «Нет! Не иди». Конечно, он воспитывал лошадь с самого ее детства; они понимали друг друга, и лошадь останавливалась. Нельзя было заставить лошадь двигаться в сторону дома Бхуры или даже в сторону бедной части деревни. Я видел ее только издалека, с другой стороны, богатой, где жили брамины и джайны и все тс, кто от рождения были чисты. Бхура был шудрой. Слово «шудра» означает «нечистый от рождения», и для шудры невозможно очистить себя.

Это работа Ману. Поэтому я осуждаю его и ненавижу его. Я осуждаю его и хочу, чтобы мир знал об этом человеке, Ману, потому что пока мы не знаем о таких людях, мы никогда не сможем освободиться от них. Они будут продолжать влиять на пас так или иначе. Раса ли это — даже в Америке, если вы негр, вы шудра, ниггер, неприкасаемый

Негр ли вы или белый человек, обоим надо познакомиться с безумной философией Ману. Это Ману очень тонко подействовал на две мировые войны. И возможно, он будет причиной третьей, последней… действительно влиятельный человек!

Даже до того, как Дейл Карнеги написал свою книгу «Как завоевать друзей и воздействовать на людей», Ману знал все секреты. На самом деле, каждый удивится, узнав, сколько друзей было у Карнеги, и на скольких людей он повлиял. Он, конечно, не такой, как Карл Маркс, Зигмунд Фрейд, Махатма Ганди. И все эти люди были совершенно незнакомы со сценарием влияния на людей. Им это не надо было знать, у них это было в крови.

Я не думаю, что есть человек, который смог воздействовать на человечество больше, чем Ману. Даже сегодня, знаете ли вы его имя или нет, он влияет на вас. Если вы думаете, что вы выше просто потому, что вы белый или черный, или просто потому, что вы мужчина или женщина, каким-то образом Ману дергает за ниточки, управляя вами. Ману надо полностью отбросить.

Я хотел сказать что-то еще, но я начал не с того. Моя Нани была очень настойчивой: «Всегда вставай с кровати правой ногой». И вы будете удивлены, узнав, что сегодня я не последовал ее совету, и все пошло не так. И теперь, когда я начал не с того; а когда в самом начале вам не хорошо, естественно все пойдет не так.

Есть ли еще время, чтобы я успел сказать что-то правильное? Хорошо. Давайте начнем сначала.

Я хотел пойти в деревню, но никто не был готов поддержать меня. Я не мог понять, как я там буду жить один, без моего дедушки, без моей бабушки или без Бхуры. Нет, это было невозможно, поэтому я неохотно сказал: «Хорошо, я останусь в деревне моего отца». Но моя мать, естественно, хотела, чтобы я жил с ней, а не с бабушкой, которая с самого начала определила, что будет жить в этой же деревне, но отдельно. Для нее был найден небольшой домик в очень красивом месте рядом с рекой.

Моя мать настояла на том, чтобы я жил с ней. Более чем семь лет я не жил со своей семьей. Но моя семья была не маленькой, она была размером с авиалайнер — столько народу, разные люди: мои дяди, мои тети, их дети и родственники моих дядей, и так далее, и тому подобное.

В Индии семья не такая как на Западе. На Западе она единична: муж, жена, один, два или три ребенка. Самое большее — это пять человек в семье. В Индии люди буду смеяться — пять? Всего пять? В Индии семьи несчетны. Это сотни людей. Гости приезжают и не уезжают, и никто им не говорит: «Пожалуйста, пришло время вам уехать», — потому что на самом деле никто не знает, чьи это гости.

Отец думает: «Возможно, это родственники моей жены, поэтому лучше молчать». Мать думает: «Возможно, они родственники моего мужа…» В Индии возможно войти в дом, когда вы не являетесь родственником, и если вы будете держать рот закрытым, то сможете жить там вечно. Никто не попросит, чтобы вы уехали; каждый будет думать, что вас пригласил кто-то другой. Вы должны только молчать и улыбаться.

Это была большая семья. Мой дедушка — я имею в виду отца моего отца был человек, которого я никогда особенно не любил, если не сказать больше. Он так отличался от моего другого дедушки, просто противоположность; очень беспокойный, готовый в любое мгновение на кого-нибудь напасть, готовый придумать любую причину для ссоры. Он был настоящим борцом, с причиной или без нее. Очень редко его можно было увидеть не спорящего с кем-то, и странно, но были люди, которые любили его.

У моего отца был маленький магазин одежды. Иногда я сидел там, просто наблюдая за людьми, чтобы видеть, что происходит, и иногда это было по-настоящему интересно. Самое интересное было то, что некоторые спрашивали моего отца: «Где Баба?» — это был мой дедушка. «Мы хотим иметь дело с ним и ни с кем другим».

Я был озадачен, потому что мой отец был так прост, так правдив и честен. Он мог назвать людям цену вещи таким образом: «Это моя цена. Теперь это ваше дело решить, сколько выгоды вы с этого получите. Я оставляю это вам. Конечно, я не могу снизить цену, но вы можете решить, сколько вы хотите заплатить». Он говорил покупателям: «Двадцать рупий - это цена; вы можете дать мне на одну или две рупии больше. Две рупии означают десять процентов прибыли и этого мне достаточно».

Но люди спрашивали: «Где Баба? — потому что пока его нет здесь, нет никакой радости вести дела». Сначала я не мог им поверить, но потом понял. Радость торговли, покупки — или как вы ото называете — торговля?

«Торговля, Ошо».

Торговля? Хорошо. Это была огромная радость для покупателей, потому что если вещь стоила двадцать рупий, мой Баба начинал с пятидесяти, и после долгого процесса торговли, которым наслаждались оба, устанавливалась цена в тридцать рупий.

Я смеялся, и когда покупатель уходил, Баба обычно говорил мне: «Ты не должен смеяться в такие мгновения. Ты должен быть серьезным, как если бы мы теряли деньги. Конечно, мы не можем их потерять», — говорил он мне. «Арбуз ли падает на нож или нож падает на арбуз, в любом случае разрезается именно арбуз, а не нож. Поэтому не смейся, когда я прошу с человека тридцать рупий за вещь, которую он мог бы купить всего за двадцать у твоего отца. Твой отец дурак».

И на самом деле, выглядело так, как будто мой отец дурак - такой же глупец, как и Девагит. Теперь это ему решать, достичь ли такой же наивысшей глупости как и мой отец. Для глупцов возможно все, даже просветление. Да, мой отец был глупцом, а мой Баба был очень хитрым человеком, хитрый старик. В то мгновение, когда я вспоминаю его, он похож на лису. Он, наверное, однажды рождался лисой; он был лисой.

Все, что делал Баба, было очень просчитано. Он был бы хорошим игроком в шахматы, потому что он мог просчитать, по крайней мере, пять шагов вперед. Он был действительно самым хитрым человеком, какого я когда-либо встречал. Я встречал много хитрецов, но никто не мог сравниться с моим Бабой. Я всегда удивлялся, от кого мой отец получил эту простоту. Возможно, природа не позволяет вещам выходить из равновесия, поэтому очень сложному человеку она дает очень простого ребенка.

Баба был гением хитрости. Дрожала вся деревня. Никто не мог понять, в чем заключались его планы. На самом деле, он был таким человеком и я сам наблюдал это — что когда мы шли к реке, мой Баба и я, и кто-то спрашивал: «Куда ты идешь, Баба?» — весь город называл его Баба; это просто означает «дедушка». Мы шли к реке, и каждому было понятно, куда мы шли, но этот человек говорил: «На станцию». Я смотрел на него, он смотрел на меня и подмигивал.

Я был озадачен. К чему это? Не было никакого бизнеса, а зачем врать без причины. Когда человек прошел, я спросил его: «Почему ты подмигнул, Баба? И почему ты соврал этому человеку без причины? Почему ты не мог сказать «к реке», когда мы идем к реке? Он знает, все знают, что эта дорога ведет к реке, а не к станции. Ты знаешь это, и, тем не менее, ты сказал «на станцию»»

Он сказал: «Ты не понимаешь — человек должен постоянно практиковаться».

«Практиковаться в чем?» — спросил я его.

Он сказал: «Человек должен постоянно практиковаться в своем деле. Я не могу сказать простую правду, потому что тогда, однажды, делая бизнес, я могу просто назвать верную цену. А это никого не касается; поэтому я подмигнул тебе, чтобы ты молчал. Что касается меня, мы идем на станцию; а ведет ли туда эта дорога, это никого не касается. Даже если бы этот человек сказал, что эта дорога не ведет на станцию, я бы просто сказал, что иду на станцию через реку.. Это мое дело. Человек может идти куда угодно как угодно. Это может просто занять больше времени, вот и нее».

Баба был таким человеком. Он жил там со всеми своими детьми, моим отцом, его братьями и сестрами, и их мужьями… и невозможно было знать всех, кто там собрался. Я видел, как люди приходили и никогда не уходили. Мы не были богаты, тем не менее, еды хватало всем.

Я не хотел входить в эту семью, и я сказал моей матери: «Или я один вернусь в деревню - воловья повозка готова, и я знаю дорогу; как-нибудь я туда доберусь. И я знаю жителей этой деревни: они помогут ребенку. И это только дело времени, когда я отплачу им сполна. Но я не могу жить в этой семье. Это не семья, это базар».

И это был базар, постоянный шум от многих людей, ни мира, ни тишины. Даже если бы слон прыгнул в тот древний пруд, никто бы не услышал всплеска; слишком много всего происходило. Я просто отказался, сказав: «Если я должен остаться, то единственная возможность это жить с моей Пали».

Конечно, я причинил своей матери боль. Мне очень жаль, потому что с тех пор я постоянно причинял ей боль. Я ничего не мог поделать. На самом деле, это была не моя вина; ситуация была такова, что я не мог жить в этой семье после стольких лет, прожитых в абсолютной свободе, тишине, пространстве. На самом деле, в доме моего Наны был слышен только я. Мой Нана в основном тихо напевал свою мантру, и, конечно, моей Нани не с кем было разговаривать.

Я был единственным, кого было слышно; иначе там была бы тишина. После нескольких лет такой красоты жить в так называемой семье, полной незнакомых лиц, дядей и их детей — это слишком! Невозможно было даже выяснить, кто был кем! Позже я подумал, что кому-нибудь надо было опубликовать маленький буклет о моей семье «Кто есть кто».

Когда я был профессором, ко мне приходили люди и говорили что-то вроде: «Разве ты меня не знаешь? Я брат твоей матери».

Я смотрел на этого человека, потом говорил: «Пожалуйста, будьте кем-то другим, потому что у моей матери не было братьев — насколько я знаю свою семью».

И тогда этот человек потом говорил: «Да, ты прав. Я имею в виду, что я твой кузен».

Я сказал: «Тогда хорошо. Так что же ты хочешь? Ты пришел занять денег?»

Он сказал: «Великолепно! Но это странно, как ты смог прочитать мои мысли?»

Я сказал: «Это очень просто. Просто скажи мне, сколько тебе надо».

Он взял двадцать рупий, и я сказал: «Слава Богу. Я потерял хотя бы одного родственника. Теперь он никогда больше не покажется».

И именно так и произошло: я никогда больше не видел его лица, нигде. Сотни людей занимали у меня деньги, и никто никогда не возвращал мне их. Я был счастлив, что они этого не делали, потому что иначе они бы просили еще денег.

Я хотел вернуться в деревню, но не мог. Я должен был пойти на компромисс, чтобы не причинить боль своей матери. Но я знаю, что причинял ей боль. Я никогда не делал то, что она хотела, на самом деле, было даже наоборот. Естественно, постепенно она начала воспринимать меня как того, кто был потерян для нее.

Иногда случалось так, что я сидел напротив нее, и она спрашивала: «Ты видел кого-нибудь? Потому что я хотела послать кого-нибудь принести овощей с рынка». Рынок был недалеко — деревня была маленькой, он был всего в двух минутах - а она спрашивала: «Ты видел кого-нибудь?»

Я говорил: «Нет, я совершенно никого не видел. Дом кажется совершенно пустым. Странно, куда делись все родственники? Они всегда исчезают, когда надо что-то сделать». Но она не просила, чтобы я пошел и принес ей овощи. Она пыталась один или два раза, а потом отказалась от этой идеи.

Однажды она попросила меня купить бананы, а я принес помидоры, питому что по дороге я забыл. Я старался изо всех сил; вот в чем проблема. Я повторял про себя: «Бананы… бананы… бананы… бананы…» — а потом залаяла собака или кто-то спросил меня, куда я иду, а я продолжал говорить: «Бананы… бананы… бананы…»

Люди сказали: «Эй! Ты сошел с ума?»

Я сказал: «Замолчите. Я не сошел с ума. Вы сошли с ума. Что это за ерунда, перебивать людей, когда они тихо делают свою работу?» По к тому времени я забыл, что я шел покупать, поэтому я принес то, что смог достать. Но именно помидоры не нужно было приносить, потому что они не допускались в джайнском хозяйстве. Моя мать схватилась за голову, говоря: «Это бананы? Когда же ты поймешь?»

Я сказал: «Боже мой! Ты просила бананы? Я забыл — прости меня»

Она сказала: «Даже если ты забыл, разве ты не мог купить что-то другое, не помидоры? Ты знаешь, что помидоры недопустимы в нашем доме», - потому что они такие красные… просто красный цвет может напомнить тебе кровь или мясо. Даже помидора достаточно, чтобы джайн заболел.

Бедные помидоры! Они такие простые ребята и такие медитативные. Если вы увидите их сидящими они сидят прямо как буддистские монахи со своими бритыми головами, и они кажутся такими центрированными, как будто они были такими всю свою жизнь, такими укорененными… но джайны не любят их.

Поэтому мне пришлось забрать эти помидоры и раздать их нищим. Они всегда были рады видеть меня. Нищие были единственными, кто был рад меня видеть, потому что это было всегда, когда меня посылали выбросить что-нибудь. Я никогда не выбрасывал, я отдавал это нищим.

Я не мог жить в семье так, как жили все. Все рожали; каждая женщина была почти всегда беременной. Когда я вспоминал свою семью, я сразу начинал думать о том, чтобы выйти из себя, хотя я не могу выходить из себя; я просто наслаждаюсь мыслью об этом. Все женщины всегда были с большими животами. Одна беременность заканчивается, начинается другая - и столько детей…

«Нет, — сказал я своей матери, я знаю, что это причинит тебе боль, и мне очень жаль, но я буду жить со своей бабушкой. Она единственная, кто может понять меня и позволить мне не только любовь, но и свободу».

Однажды я спросил свою Наин: «Почему ты дала жизнь моей матери?»

Она сказала: «Что это за вопрос!»

Я сказал: «…потому что в этой семье каждая женщина всегда несет в своем животе груз. Почему ты родила только мою мать, и не родила другого ребенка — хотя бы брата для нее?»

Тогда она сказала то, что я не могу забыть: «Это тоже было из-за твоего Наны. Он хотел ребенка, поэтому мы договорились. Я сказала ему: «Только один ребенок, кто бы он ни был: мальчик это или девочка», — потому что он хотел мальчика». Она засмеялась: «И хорошо, что родилась девочка, иначе откуда бы я взяла тебя? Да, это хорошо, — сказала она, — что я не родила других детей; иначе тебе бы не понравилось и это место. Здесь было бы слишком людно».

Я оставался в деревне своего отца одиннадцать лег, и я был вынужден, почти силой, пойти в школу. А это было дело не одного дня, это была каждодневная рутина. Каждое утро меня заставляли идти в школу. Один из моих дядей, или кто-то еще, отводил меня туда и ждал снаружи, пока учитель не забирал меня, как будто я был частной собственностью, переходившей из одних рук в другие или как пленник, переходивший от одного к другому. Вот что такое образование; насильственное и жестокое явление.

Каждое поколение старается испортить новое поколение. Это, конечно, вид насилия, духовное насилие и естественно, чем сильнее и могущественнее мать и отец, тем больше они могут заставлять маленького ребенка. Я был бунтарем с самого первого дня, когда меня привели в школу. В то мгновение, когда я увидел ворота, я спросил моего отца: «Это тюрьма или школа?»

Мой отец сказал: «Что за вопрос! Это школа. Не бойся».

Я сказал: «Я не боюсь, я просто спрашиваю, как мне к этому относиться. Зачем нужны эти большие ворота?»

Ворота были закрыты, когда все дети, пленники, были внутри. Они открывались снова только вечером, когда детей отпускали на ночь. Я до сих пор помню ворота. Я до сих пор помню себя, стоящего рядом с отцом, готовым зарегистрироваться в этой ужасной школе.

Школа была ужасной, но ворота были еще хуже. Они были большие и назывались «слоновьими воротами», хатхи двар. Через них мог пройти слон, такие они были большие. Возможно, они подходили бы для слонов из цирка — а это был цирк - но для маленьких детей они были слишком большими.

Я расскажу вам многое об этих девяти годах…






 

Главная | В избранное | Наш E-MAIL | Прислать материал | Нашёл ошибку | Наверх