БЕСЕДА ВТОРАЯ

У меня было просто золотое переживание, чувство ученика, так нежно работающего над телом своего Мастера. У меня все еще захватывает дыхание из-за этого. И это еще раз напоминает мне мое золотое детство.

Все говорят о своем золотом детстве, но редко, очень редко, это правда. Обычно это ложь. Но так много людей говорят одну и ту же ложь, что никто не распознает ее. Даже поэты продолжают петь песни о своем золотом детстве — например Водсворт — но золотое детство крайне редко, по одной простой причине: где вы его найдете?

Во-первых, человек должен выбрать свое рождение; что почти невозможно. Пока вы не умерли в состоянии медитации, вы не можете выбрать свое рождение; этот выбор открыт только для медитирующего. Он умирает осознанно, следовательно, заслуживает право родиться осознанно.

Я умер осознанно; в действительности не умер, а был убит. Я должен был умереть тремя днями позже, но они не могли ждать, даже три дня. Люди так спешат. Вы будете удивлены, узнав, что человек, который убил меня, теперь мой саньясин. Он пришел, чтобы убить меня снова, не для того, чтобы принять саньясу… но если он упорен в его игре, то я — в своей. Он сам признался в этом после семи лет саньясы. Он сказал: «Ошо, теперь я могу признаться тебе без страха: в Ахмедабаде я приходил, чтобы убить тебя».

Я сказал: «Боже мой, опять!»

Он сказал: «Что ты подразумеваешь под «опять»?»

Я сказал: «Это другой вопрос, продолжай…»

Он сказал: «В Ахмедабаде, семь лет назад, я пришел на встречу с тобой с револьвером. Зал был так полон, что организаторы разрешили людям сидеть на сцене».

Итак, этому человеку, у которого был револьвер, чтобы убить меня, было разрешено сидеть рядом со мной. Какой шанс! Я сказал: «Почему же ты упустил свой шанс?»

Он сказал: «Я никогда не слышал тебя прежде, я только слышал о тебе. Когда я услышал тебя, я подумал, что скорее совершу самоубийство, чем убью тебя. Вот почему я стал саньясином — это мое самоубийство».

Семьсот лет назад этот человек действительно убил меня; он отравил меня. Тогда он тоже был моим учеником… но трудно найти Иисуса без Иуды. Я умер осознанно, следовательно, у меня была прекрасная возможность родиться осознанно. Я выбрал мою мать и отца.

Тысячи дураков занимаются любовью повсюду на земле, в любое время. Миллионы нерожденных душ готовы войти в любую утробу, какую бы ни было. Я ждал семьсот лет правильного момента, и я благодарю существование за то, что нашел его. Семьсот лет - - ничто по сравнению с миллионами и миллионами лет впереди. Только семьсот лет — да, говорю я только — и я выбрал очень бедную пару, но очень слаженную.

Я не думаю, чтобы мой отец когда-либо посмотрел на другую женщину с такой любовью, какая у него была к моей матери. И также трудно представить — даже для меня, кто может представить все на свете — что моя мать, даже в мечтах, имела другого мужчину… невозможно! Я знал их обоих; они были так близки, так дружны, так наполнены, хотя так бедны… бедны, но, тем не менее, богаты. Они были богаты в их бедности благодаря их близости, богаты благодаря их любви друг к другу.

К счастью, я никогда не видел мою мать и отца дерущимися. Я говорю «к счастью», потому что очень трудно найти мужа и жену, которые не дерутся. Один Бог знает, когда у них есть время для любви, или даже Он не знает; в конце концов, он должен заботиться о своей собственной жене… особенно индийский Бог. Христианский Бог находится в более счастливом положении: Он не имеет жены вообще, женщины вообще, что говорить о жене? Потому что женщина более опасна, чем жена. Жену вы можете терпеть, но женщина… вы в дураках опять! Вы не можете терпеть женщину, она «притягивает» вас; жена «отталкивает» вас.

Взгляните на мой английский! Заключите его в кавычки, чтобы все поняли меня правильно — хотя что бы вы ни делали, каждый намеревается не понять меня. Но попытайтесь, заключите его в кавычки: жена «отталкивает», женщина «притягивает».

Я никогда не видел моих отца и мать дерущимися, и даже пререкающимися. Люди говорят о чудесах; я видел чудо: моя мать никогда не придиралась к моему отцу. Это чудо, потому что веками мужчина так много эксплуатировал женщину, что она научилась хитрости: она придирается. Придирки — это скрытое замаскированное насилие. Я никогда не видел мою мать и отца в такой ситуации.

Я волновался о матери, когда умер отец. Я не мог поверить, что она сможет пережить это. Они так любили друг друга, они стали почти одним. Она выжила только потому, что она также любила меня.

Я все время волновался о ней. Я хотел, чтобы она была близко от меня, только так она может умереть в абсолютной завершенности. Теперь я знаю. Я видел ее, я смотрел в нее, и я могу сказать вам — и через вас это однажды достигнет мира — она стала просветленной. Я был ее последней привязанностью. Сейчас для нее не осталось ничего, к чему она могла бы привязаться. Она просветленная женщина — необразованная, простая, даже не знающая, что такое просветление. И в этом красота! Человек может быть просветленным, не зная того, что есть просветление, и наоборот: человек может знать все о просветлении и оставаться непросветленным.

Я выбрал эту пару, просто простых крестьян. Я мог выбрать королей и королев. Это было в моих руках. Все королевские утробы были доступны, но я человек очень простых вкусов: я всегда довольствуюсь лучшим. Пара была бедной, очень бедной. Вы не сможете поверить, что у

моего отца было только семьсот рупий; это значит семьдесят долларов. Это все, чем он владел, однако я выбрал его своим отцом. Он имел богатство, которое глаза не могут увидеть, величие, которое невидимо.

Многие из вас видели этого человека, и должны были почувствовать его красоту. Он был простым, очень простым, вы могли даже назвать его просто крестьянином, но неизмеримо богатым — не в мирском смысле, но в другом измерении…

Семьдесят долларов, это все чем он обладал. Я бы и не узнал об этом. Я узнал позднее, когда его бизнес близился к банкротству… а он был очень счастлив! Я спросил его: «Дада…», я привык называть его так; «дада» означает отец… «Дада, вскоре ты будешь банкротом, а однако ты счастлив. В чем дело? Слухи неверны?»

Он сказал: «Нет, слухи абсолютно верны. Банкротство обязано случиться, но я счастлив, потому что я сохранил семьсот рупий. Вот с чего я начал; я покажу тебе это место».

Потом он показал мне место, где он спрятал эти семьсот рупий и сказал: «Не волнуйся. Я начал только с семиста рупий; ничто другое не принадлежит нам — пусть оно идет к черту. То, что принадлежит нам, спрятано здесь, в этом месте, и я показал тебе его. Ты старший сын, помни это место».

Это я знаю… я никому не сказал про это место, и не собираюсь когда-либо сделать это, потому что хотя он великодушно показал мне его тайник, я не его сын, и он мне не отец. Он — это он, я — это я. «Отец и сын» — это просто формальность. Те семьсот рупий до сих пор спрятаны где-то под землей, и останутся там, пока их кто-нибудь случайно не найдет. Я сказал ему: «Хотя ты показал мне место, я не видел его».

Он сказал: «Что ты имеешь в виду?»

Я сказал: «Это просто. Я не видел его, и я не хочу его видеть. Я не принадлежу к какому-либо наследству, большому или малому, бедному или богатому».

Но что касается его, он был любящим отцом. С моей же стороны я не любящий сын — извините меня.

Он был любящим отцом; когда я оставил должность в университете, волновался только он и больше никто. Ни один из моих друзей не волновался. Кому какое дело? — в действительности, многие мои друзья были счастливы, что я освободил стул; теперь они могли сесть на него. Они бросились на него. Только мой отец беспокоился. Я сказал ему: «Нет нужды волноваться».

Но то, что я говорил, не очень ему помогло. Он купил большое имение, не сказав мне, потому что он знал очень хорошо, что если бы он сказал мне, я бы стукнул его по голове. Он построил прекрасный маленький дом для меня, точно такой, какой я хотел. Вы удивитесь: он был даже с кондиционерами, со всеми современными удобствами.

Он был неподалеку от моей деревни, с садом на берегу реки, с лестницей, ведущей вниз, чтобы я мог ходить плавать… со старыми, древними деревьями и абсолютной тишиной вокруг, никого на километры. Но он никогда не говорил мне.

Хорошо, что мой бедный отец умер, иначе я создавал бы ему беспокойство. Но у него было так много любви и так много сострадания к сыну-бродяге.

Я бродяга. Я никогда не делал что-то для семьи. Они совсем не обязывали меня. Я выбрал эту пару не просто так… благодаря их любви, их близости, их почти единству. Вот как, спустя семьсот лет, я вошел в тело снова.

Мое детство было золотым. Опять таки, я не использую клише. Каждый говорит, что его детство было золотым, но это не так. Люди только представляют свое детство золотым, потому что их юность испорчена. Естественно, детство становится «золотым». Мое детство не является Золотым в этом смысле. Моя юность бриллиантовая, и если я собираюсь быть стариком, это будет платиновым. Но мое детство было несомненно золотым — не символически, абсолютно золотым; не поэтически, но и буквально, фактически.

Большую часть моих ранних лет я жил с родителями моей мамы. Те годы незабываемы. Даже если я достигну рая Данте, я все равно буду помнить те годы. Маленькая деревня, бедные люди, но мой дедушка — я имею в виду отца моей матери — был великодушным человеком. Он был бедным, но богатым в своем великодушии. Он давал всем и каждому все, что он имел. Я научился искусству давать от него; я должен был принять это. Я никогда не видел его говорящим «нет» нищему или кому-либо.

Я называл отца моей матери Нана; это так в Индии называют отца матери. Мать моей матери называют Нани. Я любил спрашивать моего дедушку: «Нана, где ты нашел такую прекрасную жену?»

Моя бабушка выглядела больше как гречанка, чем как индуска. Когда я вижу Мукту смеющейся, я вспоминаю ее. Возможно, поэтому в моем сердце есть место для Мукты. Я не могу сказать ей «нет». Даже если бы то, что она требует было неправильно, я все равно скажу: «Хорошо». В то мгновение, когда я ее вижу, я немедленно вспоминаю мою Нани. Наверное, в ней есть греческая кровь; нет расы, которая может утверждать свою чистоту. Индусы особенно не должны утверждать какую-либо чистоту своей крови - гунны, монголы, греки и многие другие нападали, завоевывали и правили Индией. Они смешали свою кровь с индийской, и так она проявилась в моей бабушке. Ее черты были не индийскими, она выглядела гречанкой, и она была сильной женщиной, очень сильной. Мой Нана умер, когда ей было не более пятидесяти. Моя бабушка жила до восьмидесяти и была совершенно здоровой. Даже тогда никто не думал, что она умрет. Я обещал ей, что когда она умрет, я приеду, и это будет мой последний визит в семью. Она умерла в 1970 году. Я должен был исполнить обещание.

В моем детстве я знал мою бабушку как маму; то были годы, когда человек растет. Вы удивитесь, что я знал другую женщину как маму — но намного позднее. Этот круг из-за моей Нани. Моя настоящая мама пришла после этого; я уже вырос, уже избрал определенный стиль, и моя бабушка помогла мне безмерно. Мой дедушка любил меня, но не мог во многом мне помочь. Он был таким любящим, но чтобы помочь нужно большее — определенный вид силы. Он всегда боялся моей бабушки. Он был, в действительности, мужем-подкаблучником. Когда это открывается, я всегда правдив. Он любил меня, он помогал мне… что я могу поделать, если он был подкаблучным мужем? Девяносто девять и девять десятых процентов мужей именно такие, и это нормально.

Я вспоминаю случай, о котором я никогда раньше не рассказывал. Была темная ночь. Шел дождь, и вор вошел в наш дом. Естественно, мой дедушка испугался. Все могли видеть, что он испуган, но он притворялся, что нет, пробовал вести себя, как ни в чем не бывало. Вор спрятался в углу нашего маленького дома, за несколькими мешками сахара.

Мой дедушка был заядлый любитель жевать пан. Пан — это листья бетеля. Так же, как заядлые курильщики, он был заядлый жевальщик пана. Он всегда делал пан, и целый день жевал его. Он начал жевать пан и плевать им в бедного вора, который спрятался в углу. Я наблюдал за этой отвратительной сценой, и сказал моей бабушке, рядом с которой я часто спал: «Это неправильно. Даже если он и вор, мы должны отнестись к нему по-джентельменски. Плевать? Либо бороться, либо прекратить плевать!»

Моя бабушка сказала: «Что бы ты хотел сделать?»

Я сказал: «Я пойду, шлепну вора и выброшу его отсюда». Мне было не больше девяти.

Моя бабушка улыбнулась и сказала: «Хорошо, я пойду с тобой -тебе может понадобиться моя помощь». Она была высокой женщиной. Моя мать не похожа на нее ни в чем, ни в физической красоте, ни в духовной смелости. Моя мать простая; моя бабушка была безрассудно смелой. Она пошла со мной.

Я был в шоке! Я не мог поверить в то, что я видел: вор был человеком, который имел обыкновение приходить и учить меня, мой учитель! Я действительно сильно его ударил, сильно, потому что он был моим учителем. Я сказал ему: «Если бы ты был только вором, я бы простил тебя, но ты учил меня великим вещам, а ночью ты занимался этим! Теперь беги чем быстрее, тем лучше, пока моя бабушка не схватила тебя, иначе она раздавит тебя».

Она была мощной женщиной, высокой, сильной и прекрасной. Мой дедушка был маленьким и простым, но им обоим было хорошо вместе. Он никогда не боролся с ней — он не мог — поэтому вообще не было никаких проблем.

Я помню того учителя, деревенского пандита, который также имел обыкновение приходить и учить меня иногда. Он был священником в деревенской церкви. Он сказал: «Как насчет моей одежды? Ваш дед заплевал меня всего. Он испортил всю мою одежду».

Моя бабушка улыбнулась и сказала: «Приходи завтра, я дам тебе новую одежду». И она действительно дала ему новую одежду. Он не пришел, он не осмелился, но она пошла к дому вора и взяла меня с собой, и дала ему новую одежду, говоря ему: «Да, мой муж ужасно заплевал твою одежду. Это не хорошо. Когда тебе будет нужна одежда, всегда можешь приходить ко мне».

Этот учитель никогда не приходил учить меня вновь… не потому, что ему сказали это, он не решался. Он не только прекратил приходить, чтобы учить меня, он перестал приходить на улицу, где мы жили; он перестал ходить этим путем. Но я взял в привычку навещать его только для того, чтобы плюнуть перед его домом, чтобы напомнить ему. Я кричал ему: «Не забыл ли ты ту ночь? А ты всегда любил говорить мне быть правдивым, искренним, честным и всю эту ерунду».

Даже сейчас я могу видеть его с опущенными глазами, неспособного ответить мне.

Мой дедушка хотел, чтобы самые великие астрологи Индии составили карту моего рождения. Хотя он был не очень богат — в действительности даже небогат, что касается самого богатства, но в той деревне он был самым богатым человеком — он был готов заплатить любую цену за карту рождения. Он проделал долгий путь в Варанаси и встретился со знаменитыми людьми. Посмотрев на приметы и даты моего рождения, которые принес мой дедушка, самый великий из этих астрологов сказал: «Простите, я могу сделать карту его рождения только через семь лет. Если ребенок выживет, тогда я сделаю его карту без разговоров, но я не думаю, что он выживет. Если он выживет, это будет чудо, потому что тогда для него есть возможность стать Буддой».

Мой дедушка вернулся домой в слезах. Я никогда не видел слез на его глазах. Я спросил: «Что случилось?»

Он сказал: «Я должен ждать пока тебе не исполнится семь. Кто знает, буду ли и жив или нет? Кто знает, будет ли астролог сам жив, потому что он стар. И я немного беспокоюсь за тебя». Я сказал: «Почему?»

Он сказал: «Я беспокоюсь не о том, что ты можешь умереть, а о том, что ты можешь стать Буддой».

Я засмеялся и, сквозь слезы, он тоже стал смеяться; потом он сам сказал: «Странно, что я волновался. Да, что плохого в том, чтобы быть Буддой?»

Когда мой отец услышал, что астрологи сказали дедушке, он сам взял меня в Варанаси - но много позже.

Когда мне было семь, астролог приехал и дедушкину деревню, разыскивая меня. Когда прекрасная лошадь остановилась перед нашим домом, мы все бросились на улицу: лошадь выглядела так величественно. А всадник был никто иной, как один из самых известных астрологов, которых мне довелось встретить. Он сказал мне: «Итак, ты еще жив? Я сделал карту твоего рождения. Я волновался, потому что такие люди, как ты, не живут долго».

Мой дедушка продал все орнаменты в доме только для того, чтобы устроить праздник для всех соседних деревень, чтобы отпраздновать, что я стану Буддой, и все же я не думаю, что он даже понимал значение слова «будда».

Он был джайном и мог даже не слышать его раньше. Но он был счастлив, очень счастлив… танцуя, потому что я должен стать Буддой. В тот момент я не мог поверить, что он может быть так счастлив просто от слова «будда». Когда все ушли, я спросил его: «Что значит «будда»?» Он сказал: «Я не знаю, это просто хорошо звучит. И вообще, я джайн. Мы узнаем от какого-нибудь буддиста».

В этой маленькой деревне не было буддистов, но он сказал: «Однажды, когда странствующий буддист бхикку будет проходить мимо, мы узнаем значение этого слова».

Но он был так счастлив, просто потому, что астролог сказал, что я стану Буддой. Потом он сказал мне: «Я думаю, что «будда» должно быть означает кого-то очень интеллигентного». На хинди «буддхи» означает интеллигентность, поэтому он думал, что «будда» означает интеллигентный.

Он подошел очень близко, он почти правильно угадал. Увы, он умер, иначе он мог бы увидеть, что означает Будда — не в словаре, но в столкновении с живым, пробужденным. И я могу видеть его танцующим, видящим, что его внук стал Буддой. Этого было бы достаточно, чтобы сделать его просветленным! Но он умер. Его смерть была одним из моих наиболее значительных переживаний… об этом позднее.

Время остановиться, но это прекрасно, и я благодарен. Спасибо.






 

Главная | В избранное | Наш E-MAIL | Прислать материал | Нашёл ошибку | Наверх