Загрузка...



ЧЁРНОЕ ПЛАТЬЕ

Всадник был одет в сильно поношенную чёрную робу, заштопанную во многих местах и подпоясанную верёвкой из конского волоса. Судя по его облачению, он принадлежал к иезуитскому ордену. Впрочем, на его голове сидела коричневая, совсем не монашеская, шляпа с обвисшими широкими полями – свою он, должно быть, где-то потерял. Наряд его промок насквозь под только что прошедшим дождём и ещё не успел высохнуть, тяжело облегая долговязую фигуру всадника сырыми складками. Грубое платье налипло на тонких волосатых ногах иезуита, и Рэндал увидел под задравшейся робой острые колени миссионера и красиво расшитые мокасины, плотно облегавшие его ступни.

Соскользнув с серой индейской кобылки, священник решительным шагом подошёл к Рэндалу и протянул для пожатия худую руку. Вид тонкого запястья вызвал у Рэндала чувство жалости. Иезуит напоминал беззащитную тростинку. Ему было не более тридцати лет. Жиденькая светлая бородка покрывала впалые щёки.

– Грие, – представился он, широко улыбаясь. – Весьма рад увидеть белого человека в этой глуши. Вы смотрите на мою обувку? Прекрасная работа! Это подарок Черноногих. Женщина по имени Мелкие Камни сшила специально для меня три пары… Да ниспошлёт Господь ей счастье за щедроту её сердца! К сожалению, две пары я уже сносил… Простите, я много говорю, я отвык от общества белых людей… Я не расслышал вашего имени…

– Меня зовут Рэндал Скотт. Присаживайтесь к костру, я только что сварил кофе. У меня всегда получается хороший кофе. А вот лепёшки у меня обычно хромают, то недожаренные, то пересохшие выходят.

– Я с удовольствием проглочу даже самый твёрдый-претвёрдый сухарь, – поправив длинные полы плаща, Грие опустился на корточки и отвязал от пояса жестяную кружку. – Я сегодня ничего не ел, и одного вида ваших лепёшек достаточно, чтобы мой желудок начал петь псалмы.

– Далеко ли держите путь, отец? – Скотт налил ароматный напиток в подставленную кружку и усмехнулся слову “отец”, с которым он, пятидесятилетний мужчина, обратился к молодому человеку.

– Я кочую от одного племени к другому. Дорога моя, будучи слишком витиеватой, делается бесконечной. Последнее время я жил у Черноногих, в клане Коротких Рубах.

– Пытаетесь обратить дикарей в истинную веру?

– Пытаюсь, – вздохнул священник. – Не всегда, конечно, мне хватает смиренного усердия. Приходится то и дело обращаться к Господу за помощью и к примеру старших моих братьев, праведные труды коих дают чудесные результаты.

Прожив почти двадцать лет на Дальнем Западе, Рэндал Скотт ни разу не встречался ни с одним миссионером, хотя слышал о них много разных историй. Легендарной личностью был иезуит Де Смет, прекрасно знавший все равнинные племена и ладивший со всеми. Индейцы относились к нему если не с любовью, то с неисчерпаемым доверием. Он же, стараясь не давить на туземцев, дабы не отпугнуть их чрезмерной своей настойчивостью, всё же не упускал ни одного случая, чтобы произнести христианскую молитву в их присутствии. Когда воины возвращались из набега, он непременно обходил лагерь, звоня колокольчиком, привязанным к поясу, и созывал дикарей в свою палатку, чтобы обратиться к Иисусу и возблагодарить его за удачное возвращение людей с военной тропы. Де Смет нередко выступал и в роли посредника между правительственными чиновниками и краснокожими жителями прерий, и не было, казалось, такого дела, которое было бы ему не по плечу.

– Божьей милостью я выполню любое возложенное на меня поручение, – говаривал он, скромно улыбаясь и показывая свои крупные передние зубы, за которые получил от индейцев прозвище Длинные Зубы.

Рэндал слышал от Лакотов об удивительных душевных качествах Де Смета и теперь, ведя неторопливую беседу с Грие и с любопытством разглядывая его, невольно пытался наделить его всеми свойствами отца Де Смета.

Грие был на редкость худ. Когда он вытягивал руки, то они, бледные и тонкие, высовываясь из обтрёпанных широких рукавов, напоминали Рэндалу ветви деревьев, с которых была начисто очищена кора. Эти руки не обладали достаточной силой, чтобы носить тяжести, колоть дрова, разделывать туши зверей. Такими руками, похоже, нелегко было справляться с лошадью. И всё же этот тридцатилетний священник, похожий на мечтающего мальчишку, жил в прерии и не боялся переезжать с места на место в полном одиночестве, не имея при себе никакого оружия. Как ему удавалось выживать в столь диком краю? Как ему удавалось находить общий язык с индейцами?

– Очень трудно приучить дикарей отдыхать на седьмой день, – рассказывал Грие, почёсывая жиденькую бородку. – Эти дети природы не понимают, почему следует устраивать день отдыха, почему не следует ходить на охоту или мездрить шкуры в воскресенье. Я обязательно провожу воскресную службу, но далеко не всегда, к сожалению, удаётся собрать на службу достаточное число индейцев. Хотя, скажу я вам, в основной своей массе они с уважением относятся к моим проповедям, даже если и не соглашаются принять крещение. Одним словом, приходится попотеть…

– Стало быть, не без проблем, – не то спросил, не то сделал вывод Скотт.

– Да. Всякое случалось… Не везде меня принимали хорошо. Например, когда я попал к Большебрюхим, меня избили и раздели. Мою сутану забрала себе какая-то женщина. Видите на спине пришито несколько лосиных зубов? Это она решила сделать из моей одежды платье для себя и уже начала украшать его на свой манер. Они заставили меня надеть ноговицы и рубаху из кожи. Это страшный грех для меня. Я не имею права снимать мою одежду.

– Но я вижу, вы всё же вернули её себе.

– Вернул, но не сразу. До Большебрюхих я жил у Черноногих, и там у меня осталось много хороших друзей. Я был настолько расстроен приёмом, который оказали мне Большебрюхие, что не мог совладать с моими чувствами и поспешил уйти от них обратно к Черноногим. Меня, знаете ли, не так легко оскорбить. Воспитание в иезуитской школе отличается не только суровыми физическими наказаниями за провинности, но также приучает нас сносить самые страшные унижения. Нас ничем не удивить.

– Так-таки ничем? – не поверил Скотт.

– Быть может, вы не знаете, друг мой, но иезуиты не только обязаны терпеливо сносить страдания, доставляемые им другими людьми, но и сами бичевать себя за неправедные мысли. Мне не раз приходилось хлестать самого себя колючками за то, что я начинал думать, например, о женщинах… Я самолично наказывал себя, а для этого, согласитесь, надо быть достаточно честным перед самим собой… Так что синяками меня не испугать…

– Вы, как я погляжу, способны потягаться в терпеливости с краснокожими.

– Да, дикари умеют сносить боль. Все эти кровавые Пляски Солнца и прочие варварские ритуалы…

– Так что с вами дальше произошло? Ну, после того, как с вами полюбезничали Большебрюхие?

– Признаться, я сильно разгневался и обещал моим обидчикам, что Бог накажет их в скором времени… Прости мне, Господи, мою несдержанность… Это случилось весной, а в конце лета я вновь встретился с Большебрюхими. Дело было так… – Грие замолчал на некоторое время и прикрыл глаза тонкими пальцами, будто пытаясь воскресить в памяти картины тех дней. – Несколько молодых людей уехали охотиться на антилоп. Кажется, это были Левая Рука, Жёлтая Птица, Порванное Ухо, впрочем, не в именах дело… На них напал военный отряд Большебрюхих, и только Левая Рука сумел избежать гибели. Черноногие сразу принялись созывать людей, чтобы отомстить врагам. Но я отговорил их, хотя, поверьте, остановить рассвирепевших мужчин не так легко. И всё же я убедил их не ехать в поход. Большебрюхие были удивлены, что никто не погнался за ними, и приняли это за трусость Черноногих. Через пару дней пятеро их людей прокрались под утро в наше стойбище. Стоял густой туман, и это играло им на руку. Они надеялись украсть лошадей из нашего лагеря. Но Господь распорядился иначе. В тот самый момент, когда конокрады начали отвязывать лошадей, туман внезапно рассеялся, и воры оказались на виду у всей деревни. Черноногие убили их сразу, едва обнаружили их. Но я снова уговорил их сдержать свой гнев и не преследовать тех врагов, которые были за пределами деревни. Большебрюхие вновь не поверили в благородство Черноногих. Они наивно полагали, что наша деревня была населена трусливыми людьми. Но Бог наказал их за излишнюю самоуверенность. Они напали на нас через пару дней, подступив к нашему стойбищу большим отрядом. Они ехали, оглашая воздух ужасными песнями и криками. Многие держали в руках зеркальца и пускали в нашу сторону солнечные блики, выказывая тем самым своё презрение к нам. Лица густо покрыты яркими красками. Волосы либо подняты дыбом над лбом, либо прямо расчёсаны, либо в косы заплетены. Тела смазаны жиром. Это было ужасно.

– Я знаю, что такое военный отряд краснокожих, – хмыкнул Скотт, – можете опустить детали. Дайте-ка вашу кружку, я плесну ещё вам кофейку, правда, тут уж одна гуща осталась…

– Большебрюхие надеялись на стремительную победу, ожидая, что им придётся лишь убивать убегающих людей, – продолжал Грие. – Но в этот раз я не только не сдерживал моих друзей, но даже сам выехал с ними на поле боя, обращаясь с громкими речами к Господу и моля его о содействии. В руке я держал крест со святым распятием. Думаю, это было странное зрелище, ведь я был одет в индейскую рубаху и набедренную повязку. Меня отличала от них только борода и отсутствие оружия. Крест в руке и молитвы были моим единственным оружием… Я полагал, что Черноногие проявили достаточное терпение и послушание, не ответив жестокой местью на предыдущие нападения врагов. Теперь я молил о том, чтобы небо наградило их за послушание. И Господь услышал мои молитвы. Большебрюхие были разбиты, многие из них пали в том бою, многие бежали. А их вождь Синяя Тетива спрятался в кустах, как самый жалкий трус. Черноногие долго насмехались над ним, но сохранили ему жизнь и прогнали, вымазав с ног до головы собачьими испражнениями. Этот позор останется с Синей Тетивой до конца его дней. Зато Большебрюхие увидели меня и сочли, что именно я был виной их поражению, вспомнив, что я обещал им ужасную кару за нанесённое мне оскорбление. Вскоре они прислали в наш лагерь мирных гонцов и выкурили трубку с вождями Черноногих и со мной. Гонцы привезли мне и мою сутану, отнятую у меня Большебрюхими. Я решил не спарывать пришитые к ней лосиные зубы в память обо всём случившемся. Они долго извинялись, но я уже не злился на них, ведь Господь послал им страшное наказание, возможно, даже более тяжёлое, чем я мог ожидать.

– Вы верите в то, что это кара Божья, отец? – Рэндал пристально посмотрел на миссионера.

– А вы полагаете, что я заблуждаюсь? – Грие ответил таким же пристальным взглядом.

– Это просто война. Иногда везёт одним, иногда – другим. Нас преследуют самые удивительные случайности.

– Случайность? Мой друг, никаких случайностей не бывает. Случайность – это воля Господа, сокрытая от человеческих глаз, – уверенно проговорил иезуит.

– Не спорю, временами кажется, что человека настигает возмездие за подлые поступки. И всё же… Одним словом, я не знаю… Но я завидую вам, вашей вере, святой отец…

– Человек привык считать себя хозяином своей судьбы. В этом его беда. Нет, конечно, я не призываю никого сидеть сложа руки и ждать манны небесной. Но я твёрдо знаю, что все ваши усилия не дадут никакого результата, если вы хотите сделать что-то наперекор Божьей воле. Я встречал множество людей, которые брали в руки оружие, дабы совершить возмездие. Такие люди наивно считают, что способны вершить суд. В действительности же им удаётся покарать обидчиков лишь в том случае, если на то есть воля Господа. Они же считают, что сами сделали всё… А у многих в голове мысли и того страшнее. Знавал я одного человека, который побывал, несмотря на свою молодость, во многих страшных сражениях. Нет ничего ужаснее наёмного солдата… Этот Жак Вернье, о коем я говорю, был моим другом с раннего детства, но мы пошли разными путями. Он француз по рождению, но служил в английской армии и совершенно утерял чувство родины. Я тоже не знаю родины, я живу слишком далеко от отцовского дома, но я не горюю. Земля – общий дом для всех нас, пусть мы и разнимся друг от друга. Господь поселил нас на этой планете, научил нас переезжать с места на место, дабы мы общались, обменивались непохожими сторонами наших культур, познавали друг друга… Так вот этот мой Жак настолько привык убивать людей саблей и пулей, что очень быстро перестал воспринимать человека как человека. Всякое живое существо стало в его глазах просто куском мяса. Он начисто утратил ощущение чужой жизни, ибо мог оборвать эту жизнь взмахом руки. Убийство сделалось для Жака столь незатейливым и естественным делом, что он прибегал к нему всякий раз, когда кто-то перечил ему в чём-либо. Представьте только: не нравится ему что-то в ваших мыслях, и он не утруждает себя ни малейшим усилием переубедить вас, он просто выхватывает пистолет и пронзает пулей ваше сердце. Вот и весь спор. Любой, кто перечит ему, кажется ему помехой, которую он без колебаний сметает с пути. Для него чужая точка зрения, противоречащая его собственной, просто не имеет права на существование. Это страшно… Однажды он приехал погостить домой, и мне случилось быть там в то же самое время. Именно поэтому я смог узнать его взгляды на жизнь. Жак искренне обрадовался, увидев меня, хотя моя сутана немало озадачила его. Мы долго разговаривали с ним, вспоминали наше детство. Но какой же силы отчаянье охватило его, когда он вдруг обнаружил, что мои мысли радикально отличаются от его идей! Он вскочил, рассыпался бранными словами и готов был уже оторвать мне голову. Но он не сделал этого. Он внезапно упал лицом на стол. Господь лишил его сил. Жак долго рыдал, будучи не в состоянии объяснить свои переживания. Я – некогда его ближайший друг – перестал быть для него другом, едва я стал противоречить Жаку. Чужая жизнь для него – ничто. Он не видит в ней никакого веса, никакой ценности. Он привык разрушать её, едва она становилась на его пути малейшей помехой. Понимаете, Скотт, о чём я говорю?

– Думаю, что понимаю, – кивнул Рэндал.

– Жизнь не нужна Жаку, если она противоречит ему, если она оказывает ему сопротивление. Что может быть ужаснее? Ведь это полное отсутствие любви! Полный отказ от Бога! Вот вы говорите, что в вашем сердце нет веры. Вы ошибаетесь. Вы наполнены тысячами чувств, вы способны осознавать их, вы способны делиться ими. А Жак, мой несчастный Жак Вернье, лишён этого. Он не принимает ничего… Вы можете прийти к Богу, по крайней мере, можете приоткрыть своё сердце, а он – нет. Он лишён любви. Он считает себя судьёй, который правит миром.

– Что же с ним теперь?

– Полагаю, он погиб где-нибудь. Я не видел его больше с того дня, но много раз молился о его душе.

– Послушайте, отец. – Рэндал взял Грие за локоть. К своему удивлению, он вдруг понял, что теперь уже он ничуть не смущался говорить иезуиту “отец”. В этом худом и слабом на вид человеке он увидел нечто особенное, мощное, непоколебимое. – У меня был друг по прозвищу Джек-Собака. Он умер, старость подточила его. Давайте я покажу вам его могилу. Он погребён по всем индейским правилам, ему были оказаны высокие почести. Но христианского слова над ним никто не произнёс. Я не знаю, был ли он христианином. Мы здесь все – дикари, независимо от нашей веры. Однако я руку дам на отсечение, что Джек-Собака был настоящим человеком. Я никогда не видел его злым. Я не знаю, нужна ли ему хорошая молитва, чёрт её… простите, отец. – Рэндал шлёпнул себя по губам. – Быть может, вы не откажетесь исполнить эту мою просьбу, отец. Здесь недалеко, три дня пути. Мы можем даже собрать его кости и закопать их в землю, как это полагается… Если, конечно, мы найдём кости… Койоты, знаете, всюду пролезут…

– Разумеется. Я готов отправиться к вашему другу хоть сейчас, – с готовностью ответил иезуит. – Но я бы хотел немного просохнуть у огня.

– Да, да, спешить некуда, – согласился Рэндал. – Кстати, как вас называют индейцы, отец?

– Раньше я был Чёрное Платье, – отозвался иезуит, – дикари почти всех миссионеров так зовут. Но после того сражения, где я ехал вместе с воинами, держа в руке распятие, Черноногие нарекли меня Крест Впереди.









Главная | В избранное | Наш E-MAIL | Прислать материал | Нашёл ошибку | Наверх